Слепое доверие

Дима аккуратно расстегнул две металлические застежки и медленно, с трепетом в груди перевернул обложку. В глаза бросились десятки бумажек с печатями, с данными экспертиз и исследований, где-то по углам торчали цветные фотокарточки, сделанные Колей, но больше всего места занимали многочисленные заметки Павлова, которые были начерканы размашистым и крупным почерком. Вася при виде первой страницы немного вздрогнул, вспомнив черноволосую «куколку» с детского двора. Её лицо красовалось на фотографии, проедая следователя страхом и непривычной неизвестностью. Сердце, бушующее внутри, все ожидало того, что она на мгновение откроет глаза и в полудреме потянется рукой к тебе, воображение дорисовывало и без того жуткую сцену. — Её звали Анна Кортнева, ей было двадцать два года… — Дима листнул дальше, — нашли её двадцать восьмого ноября в Тверском районе во дворе многоэтажного дома. Опознавательные признаки: чёрные длинные волосы, рост метр пятьдесят девять сантиметров, фарфоровая кожа. Причина смерти — воздушные пробки в артериях, а после — вырезанное сердце, оно так и не было найдено, — он нервно сглотнул, пытаясь остаться невозмутимым. — Необычные детали дела: красная сухая роза, которую оставил убийца, найденный паспорт для опознавания, и записка «по мотивам любимой песни»… — Я слышал, что вместо сердца там… — Да, там был камень, — оглядываясь за свою спину и ненавидя простую тишину отдела, мужчина спросил. — Тебе знакома эта девушка? — Аня?.. — подумал Женя, — нет, мне не знакома её фамилия. — А девчонка была способной в математике, — возник Шакулин, — я видел её дипломы и характеристики от учебного заведения, в коем она училась на авиаинженера. Анна могла отлично преуспеть в жизни, если бы не Шекспир. — Умные люди всегда живут недолго… — ответил другу Дима. — Испортили мы тогда твой день рождения, Васька. — Похоже, она была прямо-таки живым сборником задач и примеров, — неуверенно высказался Женя. — Мне было бы тяжело жить расчетами, — признал старший следователь. — Думаю, только по-настоящему сдержанные люди могут серьёзно заниматься этой наукой. — Алиса, в этом можно найти утешение. — Оно того не стоит. — Она требует высокой концентрации, поэтому многим не нравится. И от неё иногда можно очерстветь, если слишком погружаться… — Нет, бедная синица! Чертовы кошки! — плакала раздосадованная девочка. — Это нормально, это круговорот жизни… — Почему ты вообще ничего не сделала?! Её загрызли у тебя на глазах! — ответом был лишь прямой бесчувственный взгляд. — Как думаешь, как она умирала? — посмотрел на напарника Вася. — По словам судмедэксперта, телу было чуть больше двух дней на момент заведения дела. Может быть он похитил её, ввёл ей пару кубов воздуха внутривенно, а потом хранил тело где-то у себя… — голос следователя дрогнул в самом конце фразы. — А представь, что он держит у себя не одну жертву, — заикнулся об этой идеи Шакулин. — Даже думать о таком не хочу… — Я знала, что мы встретимся вновь, — шторы окна резко задернулись. — Мною было дано обещание, я собираюсь его сдержать, — грудной тяжёлый выдох вырвался наружу. Она подняла глаза, — Столько лет прошло… ты все не меняешься. Хочешь убить меня? — девушка взглянула на руки Шекспира, зумурованные в перчатки. — Нет, не хочу — ты этого хочешь. — Ладно, второе дело — Дмитрия Алексеевича Широва. Тело найдено соседями девятого декабря в его собственной квартире. Он был оставлен на полу, окруженный множеством использованных шприцов, тело пролежало там недолго, — мужчина оторвался от листа с фотографиями. — Широв был наркодиллером, в его доме было найдено несколько килограммов различных препаратов, начиная с насвая и заканчивая тяжелыми химическими солями. На момент гибели ему было полных тридцать лет. Внешность: худой, тёмные отросшие волосы, пара глупых татуировок на лице, рост составлял метр девяносто сантиметров, — Дима иногда поглядывал на Калинкина, чтобы видеть его реакцию на описания жертв, — в квартире так же найден паспорт, сухая красная роза и оставленная запись «за любимым делом». Снова никаких существенных улик, лишь воздушные пробки в артериях и роза отсылали нас тогда к нашему знакомому драматургу, в тот день-то и стало понятно, что Москва приютила серийного убийцу. — Значит, убитый кололся? — уточнил Женя. — Поэтому «за любимым делом»? — Да. Это единственный раз, когда записка была связана с жертвой. — А что насчёт семьи? — увлекся парень. — Мне он не знаком, сразу говорю. — Рос без отца, мать жива до сих пор и проживает у центра Москвы. Получил неполное среднее образование в местной школе. Официальной работы убитый не имел, зато, как видим, зарабатывал по-черному, — Павлов перелистывал страницы по ходу повествования, — был в долгих отношениях с одной девушкой по словам его знакомых, но даже близкие друзья погибшего не знают её адреса или телефона… — он остановился. — Мы постоянно заходим в тупик! На его мобильном нет ни номера, ни фотографий якобы его девушки! Они просто испарились! — Мы что-то пропускаем, — задумался брюнет, — давай третье дело. Двадцать шестое декабря… — Я сделал много херни в своей жизни, за которую должен бы раскаяться, но не хочу, — он посмеялся. — А ты желаешь выслушать мою последнюю исповедь? Это будет интересно! — Твоя жизнь не имела смысла, потому что ты не дал ей его. Я знаю, что ты устал. Парень свободно закурил в кресле, — Да. Не могу больше нести этой тяготы. Ты знаешь, скольких я подсадил на всякую убийственную хрень? — Конечно. — Только прошу тебя, не трогай её. Обязуюсь, — шепнул убийца. — После всего мне даже в Ад пути не откроют, — он сделал свой последний вдох. — Тебе, кстати, тоже. — Мне оно и не нужно… — кончик иглы блеснул на солнечном свете. — А, ты уже знаком с ним из газет? — понял старший следователь, открывая нужную часть папки. — Через интернет мне немного проще, — усмехнулся Калинкин, — читать руками до сих пор не научился. — Ах да, я не всегда помню про это, — послышался щекочущий уши смех напарника. Вася примерно и тихо стоял над Женей, словно ангел-хранитель, ещё не распустивший широкие белые крылья. Он внимательно смотрел на него сверху вниз, изучая заушники красивых тёмных очков. И пока брюнет находился близко, следователь выдыхал спокойной грудью, потому что подопечный жив и дарит некую надежду на победу. Его хочется холить и лелеять, сохранить до конца. — Итак… убийство Марии Игоревны Привольной, — Шакулин шелохнулся и, прижавшись к спинке кресла, на котором сидел Женя, упёрся руками в стол по обе стороны от парня так, что тот оказался прямо под ним. — Девушка, сгоревшая заживо в старом заброшенном здании школы, — вспомнил прочитанную статью свидетель. — Это дело создало самый громкий хипиш, как говорит Фалик. Калинкин уже сейчас чувствовал накатывающееся волнение Шакулина: его дыхание стало тяжелее и грубее, под ребрами звучал барабанный стук, давящий на виски брюнета своим тоном. Женя никак не мог понять, что же за чувство исходит от его опекуна. Ужас? Негодование? Злоба? Что это, так искусно скрывающееся от чуткого восприятия парня, так завлекающе зовущее существо и дающее ему повод найти чужую слабость и использовать ее? — Писали, что она была учительницей и просто святым человеком… — продолжил Калинкин, — это правда или преувеличение СМИ? — Да, это правда. Мы сами так отзывались об этой женщине, — единственные фотографии, что были в деле, показывали лишь труху от сгоревшей древесины и обугленное тело Марии. Вся атмосфера угнетала присутствующих пустотой и безысходностью бытия: высокие каменные стены, покрытые сажей, мусор по углам мало освещенной комнаты, только холодные бездушные отблески пасмурного солнца на деревянном шатком полу. — Ей было тридцать три, Привольная работала в старшей школе, была самым уважаемым преподавателем… — Также у неё осталась старшая дочь, которая растёт без отца, — подхватил Женя. — Я отказываюсь в это верить! — подорвался мужчина, — кто мог пожелать такому человеку смерти?! Кто? — он встал с места, подойдя к своей стене с заметками. — Она была верующей, посещала церковь, занималась благотворительностью, любила детей, по словам её сестры! Марии должны были поставить памятник, а вместо этого… «желанный мною Рай останется далеким», — Дима прочитал записку, оставленную убийцей в тот день в паспорте жертвы. Калинкин прямо чувствовал, как пальцы Шакулина до белизны, до треска впиваются в стол, как волосы на затылке вздымаются от его вздохов. — Какая ирония, — без сожаления усмехнулся брюнет, — верующего сожгли на кресте. Аве Мария¹… — …Нет! Отпусти меня, прошу! Я буду молить Господа Бога за то, чтобы он простил тебе все твои грехи! Не морай душу более! — Ты не покинешь этого места. — Отпусти меня к дочери! Я клянусь жизнью, я никому ничего не скажу! — не переставала пытаться жертва. — Ты сбежала и нарушила соглашение! Дай мне причину ещё раз поверить тебе… — в руках убийцы появилась зажигалка. — Люди вызовут пожарных очень скоро, ты пробудешь одна недолго. — Боже, чем я заслужила такие мучения?! — вопила женщина, задыхаясь в своих же слезах. — Так работает мир — за все хорошее ты получаешь грязь, а после — смерть… — огонь медленно побежал дорожкой по полу. — Ты, сволочь, сгоришь в Аду! За всё! Тебя проклянут Небеса, и Всевышний отвернётся от тебя навсегда! — с её стороны раздался безумный смех, переходящий в вопль. — Умри же и ты в адских муках! Силуэт Шекспира остановился перед картиной полыхающего огня, — Обязательно… Аве Мария… — женщина продолжала страшно кричать, и когда огонь только-только затронул её одежду, она в последний раз взглянула на силуэт и мысленно убила этого человека. «В руце Твоего превеликаго милосердия, о Боже мой, вручаю душу и тело мое, чувства и глаголы моя, дела моя и вся тела и души моея движения». Вдруг у Жени над ухом раздался щелчок — это настроение и состояние Шакулина дрогнуло от шутки нахального брюнета. Павлов не сразу приметил этой перемены у напарника, но после новых реплик Калинкина все повторилось: — В некоторых источниках говорилось, что она горела заживо. Это тоже правда? Тут же следователь, стоявший прямо над ним, дал знать о своём негодовании, обжигая макушку парня горячим выдохом. Он вспыхнул, напугав Женю неожиданным ударом о столешницу. Когда Шакулин почти прижался к нему, свидетель нутром почувствовал пламень живых эмоций этого человека, и от спины мурашки добежали до плеч, встряхнув уставшее тело. Калинкин затаил вдох, и, услышав: «Да! Она горела, будучи живой!» — он распрямился. Вася, недовольный и злой, направился к выходу, оставляя Женю. В этот момент в тот самый кабинет влетел Коля с небольшой папкой. Они с Васей столкнулись, и Шакулин аккуратно отшвырнул Рощина со своего пути, не желая его задеть. Микола непонимающе хлопал глазами, слушаясь чужих действий. Выйдя наружу, следователь вдобавок хлопнул лёгкой дверью. Между оставшимися ребятами повисла тишина. Калинкин нервничал. — Не вдавайся в панику, парень. Это следствие последнего выезда. — Я что-то не то сказал? Почему такая реакция? — крутя головой, допытывал брюнет. — Не успели тебя предупредить, правда Мик?! — повысил голос следователь, встречая напарника с бумагами. — О чем я тебя просил?! — Я не успел! — отозвался белокурый, не подходя к Диме ближе чем на шаг. — Будешь оправдываться? — Павлов указал пальцем на дверь, — тогда иди его успокаивай, умник! — Я повторюсь… — тихо прохрипел Женя, — почему он ушёл? Оба из команды обернулись на парня, отвлекаясь от лаянья друг на друга. Старший следователь точным быстрым взглядом попросил Колю присесть и заткнуться, а сам успел подобрать подходящие слова: — Потому что у него много плохих воспоминаний касательно того дела. Он первый оказался в здании и увидел то, что не может забыть до сих пор… — мужчина сел поудобнее, — наверное, ты хочешь подробностей?..

***

— Обязательно… Аве Мария… Огонь распространялся нерасторопно, медленно перекидываясь на прогнивший деревянный пол. Вопли Привольной продолжали звенеть под потолком комнаты, не щадили ушей своей резкостью и страшным нереальным звуком. Это походило на что-то невнятное, на несуществующее в природе явление. Оставив жертву сгорать дотла в святом огне, Шекспир покинул заброшенное здание школы, не забыв набрать номер пожарных. Голос убийцы оставался отстранённым и холодным, несмотря на то, что он обрек ещё одного человека на неминуемую смерть. Когда пожарная команда приняла вызов, Шекспир положил мобильный в карман, медленно выдыхая и вдыхая дым, остановился посреди увядшего в прошлогодней траве двора. Небо тоже не радовалось сегодняшнему дню: оно было тревожным и серым, а непривычно мёртвый и тоскливый ветер беспокойного гонял темно-серые тучи, шевелил сухие ветви диких яблонь. Блеклая оранжевая и бурая трава ловила в свои последние объятия старые листья, гонимые по земле, они же и прятали под собой незаметную на первый взгляд дорожку, вытоптанную детьми. Тропинка обвивала периметр школы и выводила к пробитой бетонной стене. Здесь так давно никого не было — тишина и благодать. Шекспир не спешил убираться прочь… В это время, гоня по шоссе недалеко от этого места, сидел в машине один из участников команды. — Да, Дим, копию протокола с места Жене отдал… В смысле, что она сказала? — закатывая глаза, Вася прижал телефон плечом к своему уху, — ты думаешь: она возьмёт и сразу как на духу тебе всю информацию выложит?! Женя — не оперативная компьютерная система, ей нужно время, — с того конца провода последовали нервные и необоснованные обвинения. — Да, понимаю, что времени нет, но слушай, мы делаем все возможное… Тут, проезжая мимо района старых построек, Вася видит клубы дыма, вздымающиеся недалеко от самой дороги. Горючая пелена окутывала и без того серое небо, кидая по ветру чёрный пепел. Окружающая местность была безмолвна. Страшно. Не тратя времени на раздумья, Шакулин несмело свернул с главной дороги, сохраняя молчание этого места. Он ехал к источнику дыма, куда-то на отшиб жилых домов. Бесцветная пустая земля была словно кладбищенская, с погибелью. Следователь наконец-то увидел горящее здание школы за бетонной стеной. У забытого сада стояла пара ребятишек, пугающе внимательно смотря в сторону пожара. — Дима, здесь старое здание горит! Постой, повиси немного… — он бросил мобильный в автомобиле. «Вась, куда ты поперся?! Вызови пожарную бригаду! Слышишь?!» — кричал другу Павлов, но Вася его уже не слышал. Шакулин, не задумываясь, хлопнул дверью, подошёл на скорую ногу к детям. Те не сразу среагировали на мужчину, но очень скоро один мальчишка рассмотрел темно-синию форму следователя и стал совершенно серьёзным. — Что случилось?! — не отводя глаз от кострища, спросил парень у ребят. — Оно само загорелось, — подняла чуть испуганное личико малая девчоночка. — Не говори чепухи! — возразил ей мальчонка постарше, — наверняка кто-нибудь додумался сухую траву жечь! Вдруг разразился новый крик Привольной, он был таким резким и звонком, что его было слышно даже снаружи. Детишки переглянулись между собой круглыми, как пять рублей, глазами. — Это оттуда?.. — потеряв половину слов, измолвил Вася. — Внутри кто-то остался! — начала кричать девочка, показывая пальцем на заброшенную школу и отходя от бетонного забора. Следователь, не теряя ни секунды более, рванул в полымя, найдя проход в ограде. — Дяденька, стойте, не ходите туда! Мы пожарных вызвали! Они едут уже! — продолжала докрикиваться до парня девчушка, когда к ней подбежала её мама и тоже ахнула от действий Шакулина. Но тому было уже все равно. Он решительно и быстро побежал к южной стороне здания, где находился вход. Мимо Шекспира в тот же миг промелькнул спешащий куда-то силуэт, который немного испугал тайного поджигателя. Когда Вася скрылся за углом, серое длинное пальто убийцы махнуло подолом, и сам Шекспир двинулся по рощевой тропинке, сметая на своём пути ботинками гнилые красные листья. Пальто трепалось из-за бега, сбилось глубокое дыхание, заставляя задыхаться. Вслед за драматургом лишь взлетали песок да дубовый лист, и образ его терялся меж деревьев. Достигнув стены, убийца ловко проскользнул в щель и исчез… Шакулин в это время нырнул в первую комнату здания, и, ориентируясь по воплям, медленно стихающим, он закрыл пол лица рукавом и направился к очагу пожара. В классе, где находилась Мария, было много дыма, что выходил через окна. Огонь разошёлся не катастрофически далеко, даже не приблизился к двери помещения. Следователь без предисловий ворвался к жертве и застыл, окутанный дымом… Привольная горела заживо, бешеный, безумный ужас источали её проклинающие глаза. Руки и ноги её были крепко привязаны к деревянному самодельному кресту, огонь обвивал её, причиняя нестерпимую боль. Вся одежда, что была на ней давно превратилась в ошметки чего-то непонятного. Из-за огня не было видно, как выглядит её тело, казалось, что она просто сияет в темноте этой комнаты. Шакулина одолел страх, парень только смотрел, но сделать хотя бы шаг стало нереально сложной задачей. Следователь запечатлел последние вскрики Марии, последние её движения и жизнь, ушедшую из полыхающего тела. Вскоре и оно начало превращаться в уголь, пропадали четкие очертания фигуры и человеческого силуэта. Непорочное чистое пламя совершило свой приговор, дав девушке блеснуть так же ярко, как она и жила. Васины глаза сильно слезились от гари и дыма, голос тогда пропал надолго, ведь внутри сломалось что-то человеческое, что-то невинное и душевное. Дело «Аве Мария» ударило по его психике. Пожар окружил его, танцуя и издеваясь. В этот момент появились пожарные…

***

— После того дня он ни с кем не говорил. Он забился в себе, пытаясь исправить поломку, но не выходило. Вася плохо спал, на работе клевал носом и давал представление измученного человека, — Павлов с удовольствием потянулся в кресле, — поэтому прошу тебя не высказывать свои ненужные сатиричные примечания, они лишь усугубляют ситуацию и положение Васи… Рощин уже как тридцать минут рассказа сидел на своём рабочем месте, молчал и прижимал к груди заветные документы с информацией о жертве. Белокурый забавно надул губы, погруженно думая о чем-то. Дима тихо поднялся на ноги и, подтянув к себе стул Калинкина, согнулся над парнем и прошептал: «А если твоё вмешательство в нашу работу вызовет у Васи плохие ощущения, если ты станешь грузить его своей парашей, я не знаю, что я с тобой сделаю и по какой статье пущу!..» Эта фраза была более чем понятна, Женя нервно вдохнул со свистом, но выдавать хоть малейшее волнение отказывался. — Я не собираюсь с вами в дружбу играть. Меня попросили помочь, поэтому я помогу, но лишь для того, чтобы избавиться от вас поскорее. И Шакулин твой мне не сдался, праведник. — Рад это слышать, — грубо рыкнул мужчина и сел обратно, с показушным устрашением хлопая папками по столу. Коля робко подал голос: — Я тут это… нам недавно звонила Привольная Ирина Игоревна, сестра Марии. Она просила помощи в суде, хочет удочерить дочь покойной, но суд против. Просила номер Васи… — Нет, и ещё раз нет. Мы и так помогли во многом, дальше уже идут вещи, которые не входят в список наших обязанностей, — Павлов сделал важное лицо. — Если суд не желает разрешать опекунство Ирине Игоревне, значит на это есть веские причины, верно? Номер Шакулина ей не давай ни в коем случае, он и так натерпелся от этого дела. — А я думаю, что мы должны выяснить обстоятельства отказа суда, Ирина — хорошая женщина, тем более близка дочери Марии. — За что вы такие доброжелательные? — старший следователь вздохнул. — Ладно, можешь проверить это, но только так, чтобы Вася не узнал. Итак привязался к её дочери… Озвучь лучше данные Ильи Антоновича Белухина, — прозвучало после недолгой паузы. — Без проблем, — вынул пару файликов Коля. — Илья Белухин — шатен двадцати одного года, ростом составлял метр восемьдесят пять. Хочу заметить, что внешность у него приятная, даже очень, — Мик развернул для коллеги фотографию покойного парня, — жаль его конечно. — Мы не поднимаем мёртвых из земли, Мик, продолжай. — Он занимался фехтованием, есть подписка на клуб фехтовальщиков. Занятие не из дешёвых, но пробивая его маму, понял, что именно она оплачивает увлечения сына, пока он учится. Его отец больше похож на альфонса. — Позволь спросить, кем приходится его мать? — завернул рукав Дима, посматривая на часы, словно не желая услышать ответ. — Инженер в крупном строительном агентстве, очень хороший специалист с очень достойным окладом. Отец же менял место работы за последний год больше пяти раз, не задерживается долго ни на одном месте, — цокнул Коля. — Мужчины нынче позорят сами себя, приятель. — Илья Антонович поступил на архитектора, учился уже второй год… оценки прекрасные, но больше ничего о его личной жизни сказать не могу. Павлов крутанулся на компьютерном стуле, — Не страшно. Когда Егор Егорович даст зелёный свет, съездим к его семье, прощупаем почву. Мне кажется, есть в них какой-то подвох. — А ты чего такой неразговорчивый, Жень? — с полуулыбкой спросил у свидетеля Рощин. Брюнет смахнул волосы с линз, — Я немного задумался. Это действительно интересно, я хотел бы задать один вопрос. — Валяй, — раскинулся на спинке Дима. — Что значат фразы в записках, оставленных убийцей? — В основном это какая-то неразбериха, обрывки предложений, словно вырванные из контекста. Сегодня нам встретилось четверостишие, что достаточно необычно. — Вы должны были поискать, к чему они могли относиться. Он же не мог оставлять их просто так, эти записки что-то значат, они могут быть подсказками! — оперевшись ладонью о стол, вскочил Женя, нависая над старшим следователем, — вы безответственны! Павлов встал лицом к лицу с Калинкиным, — Мы безответственны?! — он грохнул по столу, — а ты думаешь, что можно просто вбить эту фразочку в поиск, и тебе вылезут ответы на все вопросы?! — мужчина обратился к Миколе и язвительно сказал, — Мик, мы нашли его! Решатель наших ёбаных проблем! — Я не говорил, что это будет так легко, но это есть ваша обязанность! Послушай же! — мимика парня сходила с ума, его переполняли злость и негодование. — Мальчик, это ты послушай, — Дима стал говорить тише. — Будь благодарен судьбе за то, что ты идёшь по делу как свидетель, иначе бы я не дал тебе даже вздохнуть без моего разрешения. Ты здесь ничего ещё не весишь и не значишь, а уже пытаешься учить и грубить моей команде. Что ты о себе возомнил? — Я не ставлю свою персону выше твоих коллег. Я пытаюсь помочь! — Женя прикрикнул, прикладывая правую кисть к своей груди, — а ты, если не будешь упрямым ослом и прислушаешься, то в моих усилиях появится смысл! Из-за того, что ты боишься признать то, что застрял на месте, продолжают страдать люди, подумай хотя бы о них… — паренек заметно успокоился и уже не кричал на собеседника, а пытался доходчиво объяснить те вещи, которые не хотел принимать Дима. Мужчина лишь посмотрел на брюнета, найдя в его тёмных очках своё размытое отражение, окрашенное ярко-багровым тоном заката. Очки Калинкина будто указывали на виноватого, дразнили его отблеском света. Павлов не мог долго смотреть в них на самого себя. — Пошёл вон, — тихо сказал он, отводя глаза. — Ты не желаешь услышать новых предложений! Почему ты ведешь себя как эгоистичный бок?! — Я сказал: выйди, и чтобы я тебя сегодня больше не встречал, — он немного оттолкнул свидетеля, указывая пальцем на дверь. — Мик, проводи его… — Дима аккуратно сел за стол, начиная вновь сгребать бумажки в одну кучу. — Ну и пожалуйста, — к парню уже было подбежал суетливый Рощин, но брюнет только пихнул его в плечо, — сам разберусь. Всю жизнь жил сам и сейчас проживу… Он подхватил под руки свою куртку, нашёл ручку двери и гордо вышел из кабинета. За ним сразу же побежал Коля, несмотря на то, что Женя отказался от его помощи. Когда уже Коля хлопнул в спешке дверью, Дима перестал ерзать документы и, подставив руку к лицу, почувствовал терзающее сожаление, которое нельзя было утопить где-то в глубине головы, — «Я действительно упрямый осел», — подумал мужчина. Калинкин быстро шёл вдоль стены прямо по коридору, Миколе же пришлось ускорять темп, чтобы его нагнать. Но вот, стена закончилась, и Калинкин просто остановился, не зная куда идти дальше. Без ориентиров выходит трудно. — Женя, стой, не беги! — белокурый схватился за худое его плечо. — Может быть лучше по кружке кофе и поговорим? — О чем тут говорить? — лицо свидетеля было особенно отстранённым и печальным. — Я обидел Васю, довел до кипения Павлова, даже тебе успел нагрубить. На сегодня я сделал достаточно… — Ты не подумай плохо. Мне твоё предложение кажется очень уместным, — Коля закончил переводить дыхание. — Вот смотри, в первом деле была фраза «по мотиву любимой песни», а в кармане Анны Кортневой был обнаружен плеер, только Дима не успел об этом сказать. — Замечательно, вот и укажи ему на это, меня никто не услышит все равно. — Потерпи немного, Жень. Дима на самом деле не такой тиран, каким ты его представляешь, он — добрый и честный человек. Просто он, во-первых, не привык к тебе, а во-вторых, он устал за сегодняшнее утро, пойми его… пожалуйста, — голубоглазый парень не выпускал плечо Калинкина. — Я попробую… — Ну, как ты оцениваешь мое предложение о стакане горячего кофе? — ободряюще прозвучало после короткой паузы. — Я, наверное, откажусь, — брюнет тяжело вздохнул, — уйду лучше домой. — Давай, я тебя довезу, мне — не сложно, а тебе — приятно, — Рощин улыбнулся. — Сейчас стемнеет окончательно, я беспокоюсь о тебе. — Нет-нет, не нужно. Я ещё вчера путь запомнил, поэтому не дам тебе перерыва от бумажек. Просто верни мне мою трость, она в машине осталась. — Я так понимаю, что мне бесполезно настаивать? — сдался Микола. — Верно, — ухмыльнулся парень, а после легонько ухватился за тёмно-синий пиджак белокурого, — ты только доведи меня до парадной. — Без проблем. Они наконец миновали коридор третьего этажа и подошли к лестнице. По ступеням промелькнуло несколько занятых следователей и секретарша Егора Егоровича, которые не успевали смотреть себе под ноги, не то что на мимо проходящие лица. Коля немного волновался из-за того, что Калинкин шел не очень уверенно рядом с ним. — Без Васи непривычно? — смущённо спросил он. — Возможно чуть-чуть… — Женя почесал затылок. — Слушай, мне очень жаль, что так вышло. Коля, ты можешь передать Васе мои извинения, когда он вернётся? — Хорошо, — кратко согласился паренёк. — Надеюсь, он правда вернётся. Ребята уже находились в главном холле, народу там было немного, но все помещение было отлично освещено. За широкими окнами не было видно ничего, кроме отражений самого холла. Свидетель дёрнул головой, — А бывало, что он не возвращался? — Да, иногда он просто уезжал домой… — Микола накинул на плечи свой пуховик перед выходом, — вот и улица, — он ровно выдохнул. Остановившись на пороге, Калинкин пустил изо рта вьющийся пар. Рощин же отправился к машине со словами: «Сейчас найду трость и вернусь». И его фигура постепенно скрылась на территории парковки. Найдя рукой шершавую холодную стену, брюнет отправился прогуливаться по периметру отдела, не отнимая пальцев от старых бетонных плит. Он хотел бы ещё позлиться на Павлова, побубнить и пофыркать в его сторону, но думать о чем-нибудь тяжелом сейчас не хотелось. Итак тягостные самобичевания клонили в сон, от которого он пытался сбежать. Медленно переставляя ноги, будто он уже проваливался в дрему, Калинкин обогнул угол и оказался с задней стороны отдела. Тут продолжалась стройка второго здания, поэтому около раздетых деревьев волялись мешки с цементом и другой всячиной. Людей здесь совершенно не было, об этом пела невероятная тишина и зимний ветер. Темнота залезла во все уголки мира, растеклась по земле, огибая лучи фонарей. И, найдя тихое местечко, Женя только хотел спокойно вздохнуть, как услышал: — Что ты здесь делаешь? — знакомый голос врезался в уши, и парень чуть не подавился воздухом. — А ты что? — перенаправил вопрос Женя, тут же узнав тембр Васи Шакулина. — Мы тебя потеряли, а я хотел перед тобой… — Иди ко мне, — перебил его парнишка, вставая с лавки; обошел все строительные материалы, — тут много хлама, вдруг ты упадешь, — он подал ему руку. Брюнет недолго размышлял и, отпустив свои ориентиры, взялся за ладонь следователя. Его рука показалась Калинкину такой знакомой, словно он ходил так повсеместно. Парень сдержанно нашёл своё привычное положение пальцев, пока Вася вёл его к лавочке. Без единого слова они сели рядом под смольным небом, где их не видели уличные фонари. — Они тебе о последнем деле рассказывали всё это время? — обратился к Жене парнишка, устремив на него свои ясные очи. И будто бы почувствовав его прямой взгляд, собеседник потерял все слова, — Д-да, ребята мне все объяснили, поэтому я хотел бы извиниться перед тобой. Я повёл себя очень глупо и грубо. — А мне показалось, что это я повёл себя глупо, убежав из кабинета, — он улыбнулся. — Так или иначе это не может быть лишь твоей виной. — Наверное, мне не стоило так отзываться о том убийстве, но я не знал… — парень ощущал чужое плечо, понимая, что теперь он может расслабиться. — Почему ты так боишься этого дела? Почему оно вогнало тебя в такое состояние? — Спасение и защита людей — это сложно. Не только сам процесс, но и ощущение ответственности за каждую жизнь бывает трудным, — голос его начинал менять тональность, скакать, — не знаю, как описать тебе это чувство. Просто представь, будто некий человек возложил на тебя надежду, доверил собственную жизнь. Человек привязан к тебе, он видит в тебе опору и слепо идет за тобой, именно в этот момент ты начинаешь бояться оступиться. Но у тебя тоже бывают хреновые дни… Я оступился и упал в яму, Жень, — его рассказ перебивался слезами. — Неспособность кому-либо сказать, неспособность отпустить это воспоминание, чтобы потом видеть её силуэт в каждом переулке, чтобы ночью со страхом заснуть, а потом смотреть на её дочь и понимать, что ты лишил её матери, что ты не спас… не спас её… Калинкин удивился, услышав слезные заикания парня. Тогда он и наполнился сочувствием к нему, тогда только понял и узнал о его грузе. И желая облегчить чужие страдания, паренек аккуратно и неумело обнял его. Когда мокрая щека Шакулина коснулась шеи брюнета, он вздрогнул и прижал его к себе крепче, понимая: так надо. Вася сжимал куртку собеседника, а Женя вдруг подвергся воздействию непривычных человеческих чувств; он обвил руками шею и плечи парня, не собираясь его никому отдавать. В своей мгле он почувствовал лишь Васю, он подпустил его так близко к себе. Но его хладнокровие не спешило ломаться. — Если они такие герои, то почему не спасли нас? — Ты не можешь спасти всех. Никто не может… — Калинкин уткнулся в его тёплое плечо. Шакулин же больше не всхлипывал, а просто восстанавливал судорожное дыхание. Он молчал, но для Жени это все стало главными словами благодарности. Скоро парень совсем остыл и начал отлипать от свидетеля, брюнет неохотно выпустил его. Вася безрадостно усмехнулся, вытирая глаза, — Ну вот, разревелся, выставив всех следователей сопливыми плаксами. — Нет, ты показал их людьми, такими же как и все… — грустно сказал собеседник. — Спасибо, — почти шепотом произнёс Шакулин, а затем взглянул на небо, — тучи идут, скоро все звезды закроют. Сегодня их так много, такая красота. А в скором времени астрономы обещали звездопад, его можно будет увидеть даже в Москве. — Падающие звезды — всего лишь мёртвая пыль комет, не понимаю, почему люди так стремятся запечатлеть данное явление? — хмуро поинтересовался паренек. — Ты серьёзно? Наверное, они хотят увидеть нечто сказочное и загадать желание. — Звезды не исполняют желания, это обычное астрономическое событие, — протестовал свидетель. — Снегопад тоже просто погодное явление, но он от этого не перестаёт быть красивым и завораживающим! — Как оледеневшие капельки воды могут быть завораживающими? — Как и все остальное в мире, — Вася обозлился и отмахнулся. — Но ты не поймёшь, ты этого не видел, — а после посмотрел на расстроенного парня и захлопотал, — Боже, извини, я случайно. За чёрными линзами скрывались ледяные глаза, интересно, что они выражали? Женя поднял лицо вверх, — Да, и никогда не увижу, — повисла тишина. Тишина, в которой Шакулин слышал больше, чем в его словах. Он смотрел на него и терялся в его тени. — А хочешь, я тебе покажу? Женя хотел было посмеяться и задать вопрос «как?», но сказал: — Лучше будет просто не думать о том, что нельзя исправить… Вася помолчал пару секунд, а потом неспеша выдал: — Ты очень привлекательный, твои глаза были бы ярко-синими, если бы не белый зрачок, ты выглядишь немного мило, когда пугаешься и у тебя невероятные пластичные руки, — следователь не переставал глядеть на Калинкина. — Не знаю, говорил ли тебе кто-нибудь эти вещи, но это — чистая правда, — он медленно потянулся пальцами к очкам брюнета, но в самом конце остановился и опустил руку. Казалось, что Шакулин ввёл парня в состояние удивления и куража, ведь Женя завис, — Синий как море? — И небо, — добавил Вася, и на бледных сухих губах собеседника сверкнула улыбка, — как вены, как замерзшие пальцы, как киты, как джинсы, как нижняя часть пламени, как большая половина планеты… — парнишка перевёл дыхание. И пока Шакулин увлеченно пытался вспомнить ещё ассоциаций с синим цветом, Женя прилег на его плечо, от чего опекун парня слегка встрепенулся, а его итак розовые щеки покраснели от мороза чуть сильнее, чем должны. Следователь дышал чересчур плавно, словно боясь спугнуть недоверчивую натуру справа. — Вась, а как выглядят звезды? — донеслось из пустой тишины. Шакулин усмехнулся, но уже с искоркой в глазах, — Они похожи на маленькие белые фонарики, на стразы, приблизительно вот такого размера, — он взял руку Калинкина, продемонстрировав размер на пальцах, — точнее мы видим их такими маленькими, — ладоням вновь удобно и привычно, — их на небе очень много. Особенно хорошо звезды видно при полной темноте… Женя скромно улыбался. — Падающие звёздочки — это приветы от умерших близких. Васин монолог продолжался ещё достаточно долго. Парнишка рассказывал о тех вещах, о которых свидетель не имел ни малейшего представления. Увлеченности Шакулина можно было только позавидовать, так искренне вести речь о самых незаметных мелочах, которые видели лишь он и Калинкин, нужно уметь. Женя его внимательно слушал и наслаждался бархатным голосом, твердящим о разводящихся мостах Санкт-Петербурга, о любимых цветах и временах года. Он показывал мир через призму своего восприятия, и Женя видел. Видел, но по-своему: ушами и кончиками пальцев. Его уводило в страну чудесных снов. Он так и заснул на чужом плече, находя спокойствие лишь там. Где-то по парковке бегал Коля с белой тростью, пытаясь докричаться до свидетеля. А Шакулин наконец сумел полностью подавить стресс, парень кротко глянул наверх и не увидел ночных небесных огней. Но оказалось, что они скрылись на мгновенье, чтобы потом упасть на землю и удивить всех. — Готовь деньги, Коля, первый снег… — тихо и задорно сказал Вася, услышав за спиной его шаги.