Слепое доверие

Женя понял, что что-то не так, когда начал просыпаться. Домашнее тиканье настенных часов, запах его квартиры, его постели. Все было тихо и знакомо. Калинкин потянулся, вынув руки из-под одеяла, убрал волосы с лица. Его длинный выдох прозвучал в комнате и пропал, рассеиваясь в воздухе. Парню стало интересно: сколько сейчас времени, ведь он никогда не спал так спокойно и долго. Он протянул руку к тумбочке, тут же найдя на ней свой мобильный. Когда он разблокировал его, программа чётко выдала: девять часов утра. Брюнет от удивления поднял брови, кладя телефон обратно на тумбу. Продолжив тонуть в тепле мягких простыней, Женя также сонно нащупал свои очки, которые были рядом с сотовым. Он повертел их в руках, размышляя спросонья: «Спал всю ночь без единой встряски, вызванной кошмаром, что бывает достаточно редко, а скорее нереально редко. Всегда приходилось вскакивать ночью и пить разные препараты, чтобы успокоить нервы. До этого я же так боялся засыпать, потому что во сне настигали дрянные кошмары… Но сегодня все иначе, почему? Может быть это из-за приятной усталости после дня в офисе с командой следователей или от умственной разгрузки? Или же…» — А хочешь, я покажу? Калинкин сел в кровати, унесенный куда-то ветреными мыслями. Возможно, Шакулин вчера сделал то, что не получалось ни у кого — он помог забыться, расслабиться. Конечно, все это просто замечательно, но у парня вдруг всплыл в голове один вопрос: как он оказался у себя дома?! Брюнет в безмолвном удивлении вскочил с нагретого места и быстро, немного неуклюже, задевая углы, прошёл в прихожую. На навесной полке все так же лежали его ключи, а вот запасной дубликат не был обнаружен в ящике под зеркалом. Женя по-доброму посмеялся, а после с нисходящей улыбкой сел на кухне, забавляясь с сообразительности следователя. За оконным стеклом била чистым ключом жизнь, Москва проснулась и засияла от первого снега. Жаль лишь, что невезучий свидетель этого не увидит… Василий сегодня встал с нужной ноги. Четвёртое января, пятница. Он легко проснулся, не ощущалось никакого груза на душе и во всей атмосфере вокруг него. Спустя двадцать минут после пробуждения чашка душистого горячего кофе появилась на столе. Парнишка наспех пролистывал ленту новостей, чтобы убедиться в том, что удалось сберечь информацию по делу. И медленно, с наслаждением отпивая эспрессо, глядел в окно на человечков, слоняющихся туда-сюда. После своих недолгих сборов, следователь оденется в строгую форму кобальтового синего цвета и, взглянув в зеркало на своё важное отражение, захватит куртку и побежит к выходу. Но перед тем, как сесть в машину и отправиться на работу в отдел, Вася пройдёт один поворот, чтобы оказаться в пекарне одного очень милого человека. Шакулин открыл дверь, и зазвенел колокольчик над входом. На прилавках и в витринах были только булочные изделия: пироги с разной начинкой, плюшки большие и маленькие, тортики и коржи, а также различные виды хлеба. Пахло здесь просто потрясающе, парнишка не смог сдержать улыбки. Заведение только-только открылось: никого ещё не было, кроме поваров и пекарей. Утренний зимний свет пестрил нежно-розовые стены; таблички, предназначенные для записей, ещё были пусты, но на кухне в соседнем помещении оживлялось движение работников. — Ах, Вася, это ты! — из-за прилавка вышел поседевший уже мужчина с небольшой щетиной. Рукава его бледно-голубой рубашки были закатаны, поверх неё висел фартук с весёлой мультяшной неразберихой, а руки были перепачканы в муке. Он почесал лоб, оставив на лице белые следы, схватился за салфетки. — Тебе как обычно? — взгляд пекаря умилял Васю своей искренней простотой. — Здравствуйте, Владимир Александрович! Как обычно, но заверните две порции, пожалуйста, хочу друга угостить, — не прекращал улыбаться парень, подойдя ближе. — Надоел ты мне уже, Вася! Сколько раз можно повторять, чтобы ты перестал так официально общаться со мной? — хозяин заведения начал разбирать коробочки. — Не могу, Владимир Александрович, простите меня. Воспитание не позволяет к старшим на «ты» обращаться, — посетитель облокотился на прилавок, разглядывая все, что происходит на кухне. — Рассказывай, приятель, как живёшь? — затеял беседу Владимир Трилинский, занимаясь заказом. Шакулин сказал: — Все как обычно, можно сказать, даже хуже, чем было раньше. Неспокойно сейчас и в быту, и на работе. — Вась, — мужчина наклонился к другу и стал намного тише говорить, — в газете не пишут, но слухи летят быстро. Говорят, что тело новое обнаружили… — Именно. Поэтому все так плохо. Не успеваем мы с одними экспертизами закончить — появляется новая жертва. — До сих пор не вышли на него? — Трилинский ловко собирал угощения в упаковку. — Нет, иначе я бы и не напрягался, — ответил Шакулин. — Слава Богу, дочка моя в Питере, а то слечь мне от инфаркта. А так хотя бы за неё переживать не нужно! — мужчина убавил эмоциональности, — в Москве все как овцы, потенциальные жертвы перед незримым охотником-маньяком. — Она всё-таки с сыном уехала? — поинтересовался парнишка. — Да-да, думаю, может и мне к ним уехать? Заведение перевезти? — Думаю, что это будет достаточно затруднительно для ваших людей. И я жить без вашей выпечки не смогу, — похвалил повара следователь. — А я без дочери своей не смогу, очень сильно люблю её. Надеюсь, что с Лизой ничего не случится в северной столице. — Да, семья… — пробормотал Вася, — это самое важное. — Что не так, дорогой? — он хитро улыбнулся, — я-то вижу, что голова у тебя чем-то забита. Все еще хочешь её вернуть? — Как бы я не хотел себя обманывать, но, да, я бы с радостью возобновил наши отношения. — Знаешь, хоть я и скучаю по шуткам Женьки, но не советую тебе это делать. Если за такое время ничего не вышло, то лучше будет перетерпеть… — мужчина положил руку ему на плечо. — С мёртвой точки танк не сдвинешь. — Я долго ещё буду думать об этой затее, — с надеждой посмотрел Шакулин. — Рад помочь органам охраны порядка, — посмеялся Владимир, вручая парню две коробки с пончиками. — Не могу тебя более задерживать. — Спасибо! — кинул на прощание Вася и вылетел из пекарни. Сразу открыв одну из коробок, он выхватил пончик и зажал его зубами, закрывая пачку вновь. Потом Шакулин быстро добрался до машины и, бросив коробки на соседнее сидение, завёл автомобиль. Его ждала работа… На проходной парнишка с радостью отдал обещанную выпечку Гору. Тот шустренько глянул внутрь, широко улыбнувшись, пропустил следователя на территорию отдела. Вася припарковался и счастливо ступил на ещё неубранный снег. Город отбелился за ночь, все сияло на солнце, заставляя щуриться каждого прохожего. Вот и парнишка щурился то ли от этого блеска, то ли от хорошего настроения. В холле он встретил Тому и попросил её принести ему чашку кофе, после чего пошёл к их кабинету. Когда Шакулин открыл дверь — никого не было. Коля, наверное, рыщет в базе данных или составляет протоколы за Павлова, а Дима, должно быть, у Пустякова налаживает договорённости. Парень уже было разделся, как вдруг в кабинет залетел Дима. Лицо мужчины не выражало ничего, кроме усталости и недовольства. Он будто бы не спал всю ночь, поэтому так часто хмурился. Увидев коллегу, он молча подошёл к нему, не реагируя ни на один вопрос, а после — выдал ему в руки небольшую папочку с документами и рапортами. Сначала Вася не понял, для чего все это. Но потом Павлов сказал: — Почитай про своего паренька… — Все так плохо? — Единственная позитивная новость в этих текстах — он наш земляк, тоже Питерский.

***

Я всегда вижу только мрак. И это не просто определение моего видения, но и ситуация, в которой я нахожусь все время. Думаю: моя дорожка погрязла в темноте, поэтому я не могу её увидеть. Не могу и жить спокойно, каждый день как испытание, что приходится принимать и шагать дальше. Но идти вперёд после нового провала становится всё труднее, а конца чёрной полосы я не вижу. — Женечка, сынок, просыпайся, — послышался голос мамы. Мне снятся только звуки, голоса, шумы… Иногда мне кажется, что мамины ласковые слова с утра — всего лишь мой бесконечный сон. Хотел бы я, чтобы так было всегда. — Пора собираться в школу. Мама… Прелестное слово, не так ли? Все бы отдал, чтобы ещё хоть раз послушать её незамысловатые объяснения математики, разговоры по душам. Хочу снова чувствовать запах её свежииспеченного печенья или тереться носом о её тёплый нос. Мне сильно не хватает этого, думаю, что она — моё единственное милое воспоминание из прошлого. Но конечно же, все вокруг настроено против меня, несмотря на мои тщетные попытки верить в обратное… Когда я закончу завтракать, когда подойдёт время, мама накинет мне куртку на плечи и, одевшись сама, поведет меня на учёбу. Это будет моим первым учебным днём в нашей небольшой школе. Как и все, я боялся нового места, но также и понимал, что это заведение не для меня, что требуется нечто другое для людей с моим изъяном. Мои мысли подтвердятся, когда за спиной я услышу недовольные шушуканья преподавателей и учеников. Кто мог мне тогда предсказать, что школа станет для меня Адом? Так уж вышло, что я не сумел найти хорошей дружбы в этом месте. Возможно, помешала моя некомуникабельность, скромность, излишняя боязливость. Одноклассники держались от меня в стороне, потому что считали меня жутким и странным. Я не мог играть и развлекаться с ними на площадке или в школьном дворе; в моменты, когда я сидел на порогах, пока другие резвились на улице, я ощущал себя неполноценным членом этого общества. Наверное, я никогда не смогу стать нормальной деталькой большого механизма. Я не люблю лезть в разборки, не люблю выяснять отношения кулаками. Меня воспитали мирным человеком, способным предлагать помощь, но и опасаться туманных ситуаций. Я всегда думал трижды, потому что знал, как заканчивается небезопасное общение. Но здешние дети так не считают… — Как жаль, что ты не видишь сейчас своего тупого лица! — смеялся парень, отнявший тактильную трость. Они заставляют меня выглядеть забавно, по их мнению. Они могут спокойно выхватить у меня из руки трость и оставить метаться по коридорам, могут поставить подножку, а потом хохотать над моей беспомощностью. Мой отец часто кричит по поводу сломанных тростей. И я чувствую его злость; знаю, что являюсь его разочарованием, так как не могу ответить своим недоброжелателям. Но я ничего не могу сделать против них. Эти дети ставят себя выше меня лишь потому, что у них есть небольшое преимущество, поэтому это так глупо. Возможно, все из-за того, что они ещё дети, которые ничего не понимают. Это меня успокаивает, и я стараюсь не замечать их нападок. Точнее, пытался, пока их безобидные шутки не перешли на новый уровень… В какой-то момент им стало мало толчков и подножек. Безнаказанно мальчишки поджигали мне кожу зажигалками, иногда оставался еле заметный ожог. А некоторые переплюнули даже это: один ученик, имеющий в питомцах агрессивную овчарку, стал выпускать её на меня. Собаку специально натравливали, заставляли её меня ненавидеть. Сначала ради забавы он пугал меня её громким лаем по дороге домой, потом — ослаблял или удлинял поводок, давая ей возможность побегать за мной… Я слышал, как они смеются. Неужели, людям действительно нравится такое наблюдать? Неужто, они такие же звери, как и эта псина?! Я не знал, как сказать об этом маме. Всегда хотел сберечь её от этих стрессов, от проблем; считал, что все, что происходит со мной, должно остаться со мной. И без того я чувствовал, что из-за моих школьных стычек она отдаляется от меня. Я так боялся, что она охладеет ко мне окончательно, поэтому смолчал. Переломным моментом во втором классе стало моё возвращение домой. Сначала я услышал разговоры моих знакомых задир. — Ты тоже видишь его? — он обратился к кому-то. — Да, а он делает вид, что не слышит нас. — Как напуганный заяц на охоте, даже когда на него наводят прицел, он сидит и трясётся! — послышался смех и шуршание поводка овчарки. — Как нам научить его не игнорировать опасность? Собака начала лаять, — На зайцев часто выпускают пса, — застёжка поводка щелкнула, и собака понеслась на меня. Первое, что я почувствовал, было приближение овчарки ко мне, топот её лап, а второе — ужасная боль в ноге. Она схватила мою ногу, повалила на землю и принялась грызть уличную куртку. Хорошо, что собака не трогала открытые части тела: лицо, руки, те же ноги. Я не знал, как сильно нужно было кричать, чтобы эти изверги поняли: мне больно и страшно! Но на мои слёзы откликался лишь дерзкий смех. Никогда в жизни мне не было так страшно! И именно в тот момент в моей юной голове родилась истина: нет зверя хуже, чем человек. Все, что я смог сделать тогда, это перевернуться на живот и ждать, когда от меня отгонят собаку. Вскоре это и произошло, они быстро исчезли с места преступления. Кое-как я дошёл до дома, дверь мне открыла мама. Её удивлению не было предела, она готова была плакать, смотря на мой внешний вид, на мои красные ссадины. После минутного шока она спросила меня: «Кто это сделал?» Стоя на трясущихся ногах, не сдерживая детских чутких слёз, я ответил: — Бездомная дворняжка… Никогда больше я не желал повторять этого опыта. Не представляю, что двигало мною в тот день, но для самозащиты я стащил охотничий нож моего отца. Для этого пришлось залезть в его шкафчик с патронами и охотничьим ружьем. Я молился всем Богам, чтобы он не заметил пропажи! Ночью эту штуку я спрятал у себя под подушкой. Иногда я касался его, дабы почувствовать себя в безопасности. Не знаю почему, но он внушал мне это чувство; теперь я смогу дать отпор, напугать их так же, как и они меня. Пусть вообразят себя на моем месте! Бинты на ноге напоминали мне о той собаке, казалось, что я слышу её лай за окном. Пряча голову под одеяло, я презирал себя за трусость. Клянусь, что я никогда и не мыслил поранить кого-нибудь отцовским ножом, я хотел только припугнуть обидчиков или отогнать овчарку в случае нападения. После занятий мне пришлось пойти по пустырю; моё сердце замерло от страха, когда я вновь услышал ребят и их хренову собаку. Но в то же время меня охватили злость и ненависть. — Опять ты, глазастик! — Тебе вчера не хватило? — злорадствовал мальчишка. Я решил прекратить это, — Убери свою шавку! — я повернулся к ним лицом. Парень, что постарше, привязал собаку к забору, — Вякаешь? Давай побазарим, сокол! Покажи, чего ты стоишь! К этому моменту я боялся, что на меня сейчас снова выпустят овчарку, поэтому я уже держал на готове средство самообороны. Его дружок начал прыгать рядом, прикрикивая в его поддержку, а потом он в боевом порыве пихнул парня на меня… Я не хотел, не видел, что он налетел на меня… Второй парнишка издал немой вопль, а потом стал тихо отходить назад; его шаги шуршали около меня. Охотничий клинок выскользнул из моих рук и остался в теле обидчика… Все сходили с ума: его псина рвалась в бой, громко рыча, его друг орал на меня и, видимо, плакал от страха. Лишь когда я ощутил теплую кровь на своих руках, я понял, что натворил. Тот, кто минуту назад злорадствовал, лежал теперь на земле, истекая кровью… Сначала я испытал дикий страх, отрешение, даже пытался оправдать себя, но потом пришло чувство удовлетворения. Я несмело улыбнулся, вытирая с лица слёзы, размазывал засыхающую кровь по щеке. Поверженный зверь кряхтел от боли в моих ногах, сейчас-то он поймёт меня лучше всего. Но тут я услышал испуганный голос, — Что ты натворил? Ты убил его! Ёбнутый псих! — я узнал в нём обычного ребёнка, который прятался почти все время, время непонятных подражаний, выкрутасов и злобного ехидства. — Несчастный случай… — прошептал я, упав на колени и раскаиваясь, — я никого не убивал! Я не хотел никого трогать! — ладони и одежда красились алой жидкостью, которая подступала все ближе ко мне. Его друг убежал: испугался ответственности свидетеля или ситуации в целом. Мне теперь точно не сдобровать, я все понял. Нельзя быть ангелом в Аду… но справедливость должна существовать. Жаль лишь, что я никогда не умел наслаждаться видом чужих страданий. Вытащив нож из парня, я воткнул его ещё раз, но уже в грудь, чтобы избавить его от последних мучений. Мальчишку все равно никто не спас бы. Поздно бежать, мои руки уже в крови. Это было самым непонятным чувством в моём опыте. Под пальцами все ещё растекается охладевшая кровь, а я не спешу встать с асфальта. Можно подумать, что месть, так жадно желаемая мной, должна была принести удовольствие, но я не ощущал внутри ничего, кроме разлагающейся опустошенности. Поднявшись на ноги, я услышал, как чужая кровь капает вниз с моих ладоней… Стало так тихо. Вспомнить бы то, как я добрался до дома, лишь губами причитая «это был несчастный случай», как весть опередила гонца… Оглушительный звон разбитого стекла, боль, ощущаемая от осколков, что впиваются в ноги. Скрип открывающейся двери и страшное затишье. Затишье перед бурей, я точно знал. Тяжелые шаги в моем направлении и желание бежать. Бежать! Неважно куда, но заныкаться в потаенные места и не вылезать оттуда час. Это действие как инстинкт… Я бегу подальше, хватаясь за косяки, за предметы и слышу только крики: — Это мой ребёнок! — Это моё проклятие! Что ты вырастила из него?! Нужно было этого инвалида в больнице оставить! И шаги раздаются прямо за спиной… Отец ходил взад вперёд возле шкафа, в котором я прятался. Я зажимал себе рот ладонью, стараясь не дышать. — Неужели ты ещё не слышала, что он сделал?! — Боже мой, ч-что?.. — судорожно спросила мама. Папа шагнул к ней, — Убил ребёнка! Она была в глубочайшем шоке и в ту же секунду посмотрела в сторону шкафа, отец всё понял и подлетел к нему, резко открывая дверь, увидел меня… — Сукин сын! — его грубая рука ударом хлестнула по моему лицу. Сразу же после этого он схватил меня за шиворот и выкинул вон из моего убежища. Я начал рыдать. — Молчать! — крикнул он, — ты взял мой нож?! Мама не прекращала меня защищать, хотя сомневалась во всём, — Отпусти Женю! — я рвался к ней в руки, но папа оттолкнул её подальше. — Перестань реветь! Я спросил тебя, отвечай же! Брал?! — Да-а-а! — Я тебя им же и прирежу… — шипел он, оттягивая меня в сторону за волосы. — Свидетели всё передали, вся округа прячет своих отпрысков дома! За что ты так подставил семью?! Зачем ты убил парня?! — Это был несчастный случай… — я еле вздохнул, — он сам напоролся. — Это ты напоролся, сынок, — я услышал, как отец подобрал осколок оконного стекла с пола, — я тебя, как свинью, вспорю, ушлепок. Но, несмотря ни на что, мама никогда не оставляет своё дитя в беде. Тогда я это понял… Жаль, что я не смогу больше сказать ей, как сильно я её люблю. И каждый день своей беспросветной блеклой жизни, каждое утро я буду винить себя за то, что так глупо подозревал её в отреченности или колкости по отношению ко мне; ближе её у меня никого и никогда не будет. Последний миг, когда я слышал её голос, со временем начинает стираться из памяти, и я забываю его нежное и мелодичное звучание. Восклик «не отдам!» и тишина… Только звук падения тела на пол, только сирены. Это всё, что я могу вспомнить о своём детстве вне детдома. И на сегодняшний день я не имею представления о том, где мои мать и отец, и я не хочу этого знать. Спустя некоторое время после инцидента я очнулся в автомобиле, точно помню запах машинного масла и кожаного салона. Меня успокоили полицейские и пообещали увезти в безопасное хорошее место. Так я и попал в мой любимый детский дом… И лишь вам решать, кто я — охотник или жертва. Я знаю: будет много обвинений, ведь мою историю никто не видел до конца, но я надеюсь на то, что, кто бы ты не был, прочитавший моё неприятное досье, ты не будешь относиться ко мне предвзято после этого…

***

К делу Евгения Калинкина прилагалась ещё пара листов, что хранили информацию о его родителях. «Отец сидел за убийство его матери (вспорол ей горло), недавно выпущен. Мама парня погибла в тот же день, когда того забрали из семьи. Кошмар…» — подумал Вася. Шакулин медленно положил бумаги на стол. Печаль и непонимание теснились в его глазах. Что он мог ответить на это? — молчание и сожаление об отданном доверии. Но внутри что-то все ещё пыталось понять ребенка, совершившего преступление; разум не хотел в это верить. Павлов прижал рукой документы, глубоко взглянув в Васины глаза, — Не спеши кому-либо изливать душу, ведь они могут оказаться не теми, кем представились на первый взгляд. Будь с ним максимально осторожен, ты тоже на линии огня, — потом он серьёзно добавил, — я думаю, что мы нашли потенциального Шекспира… наводки, поведение, запутанность, прошлое похожи на характеристику убийцы. «Как мог человек, который так понимающе выслушал мои тревоги, оказаться преступником? Как мог он отнять жизнь? И должен ли я верить этим отчетам? Сможет ли он рассказать мне всё?» — Вася ничего не говорил, но это только вслух.