Слепое доверие

«Шекспир», — произнесли тихо и с усмешкой, — они дали тебе такое имя, представляешь. Оно тебе нравится?.. — Вполне. — А я, откровенно говоря, считаю, что у вас совершенно несхожие типы «постановок», — ухмылка стала больше похожа на оскал, но быстро исчезла, уступив место унылости. — Мне все равно на твои откровенности. Лучше скажи, мог ты представить, что полицейские и следователи окажутся такими изысканными мыслителями, чтобы после недолгих раздумий назвать меня его громким именем? — Шекспир собирал кое-какие вещички в чемоданчик. — Никак не мог… Если говорить прямо, то они глупы и не видят дальше собственного эго. Они не поймут того посыла, что ты оставляешь, не увидят этой «красоты». Думаю, мы могли бы… уже убрать их. Ради нашего общего блага. Рука убийцы, сжимающая грязный пинцет, оказалась прямо у глотки собеседника, — Если ты тронешь хотя бы одного из них, ты знаешь по какой пизде покатится твоя никчемная жизнь! Смерть будет слишком доброй подачкой! Тебе понятно?! Чужой взгляд остался беспристрастным, — Чья жизнь еще окажется никчемней, поставь мы обе на весы? Ты зря думаешь, что я буду в ужасе перед тобой. — А стоило бы. У меня есть на что давить кроме твоего горла… — А ты не теряешь своего обаяния, — с лукавой улыбкой молвили губы. — Знаешь, я чувствую, что до сих пор безумно влюблен… в тебя… Что ты можешь мне ответь, чтобы хотя бы немного утешить? — Что изменится, если я признаю эту паршивую и бесконечную жажду «нас»?..

***

— Мне нужно поговорить с Димой, — Калинкин стоял у ресепшена, очень настойчиво прося Тому о встрече с Павловым. — Никак нельзя, Жень. Дима у Пустякова, они заняты — обдумывают план расследования, — даже не поднимая на него глаз, говорила она и продолжала подсчитывать количество месячных отсчетов. — Мне. Нужно. Поговорить. С. Димой. — С ещё большей настойчивостью проговорил свидетель, стиснув зубы. — Это очень важно, как же ты не понимаешь! — Дорогой, — наконец Тома подняла лицо, наполненное раздражением, — я тебе всё сказала. Хватит толдычить одно и тоже, хорошо? Я же не могу свистнуть, тем самым вызвав Павлова к ноге! Он не какой-нибудь уличный пёс! — Тогда приведи меня к кабинету полковника! — махнул тростью Женя. — Ты понимаешь, я за ним бегаю уже несколько дней только ради этого разговора! Если он не соизволит поговорить со мной, то я сам явлюсь к их ковру! — Ты хочешь, чтобы Егор Егорович точно лишил меня премии в этом месяце?! У них же совещание! — девушка вытянулась вперёд с таким криком, что на неё сразу начали смотреть все её коллеги, оторвавшись от своей работы. — Жень, будь добр, провались под землю и веди себя тихо! Несколько часов, — и они освободятся, тогда хоть у каждого на голове прыгай! — Это по делу о серийном убийце, Тамара! Пару часов в нашем случае могут оказаться роковыми! — продолжил нагнетать Калинкин. — Ох ты ж Мать Тереза! С каких пор тебя волнуют жизни незнакомых тебе людей? — С тех, чёрт подери, самых, когда я услышал их плач! Да! Может быть, не все из них бесчувственные козлы, как я думал раньше! — нечаянно выпалил он и резко заткнулся, осознав, что выдал своё неравнодушие всем в холле. — Довольна? Я признал это! Тома тоже замолчала, не зная, как ответить ему. Её глаза были неподвижны. Она думала о том, что если Женя так рвётся помочь, значит он действительно воспринял проблему и всех, связанных с ней, очень глубоко. — Если вы не позволите мне помочь, то я добровольно, как и хотел Павлов, сяду в обезьянник! Но тогда вы не найдёте ни одной связующей нити! Адьо…с И в этот напряженный момент в здание Следственного Комитета зашёл Шакулин. Он довольными глазами смотрел в пол, обстукивая свои ботинки от снега. Щеки и нос парня полыхали морозным и добрым румянцем, который хотелось сравнить с цветом нежной красной акварели. В руке он держал бумажный стаканчик с недопитым кофе, который тут же вручил кому-то из знакомых, чтобы тот его подержал, пока Вася снимает с себя куртку. Поблагодарив коллегу за одолжение, следователь улыбнулся и прошёл вперёд к ресепшену. Женя не понимал, но чувствовал, что только что вошедший человек является тем самым источником его веры в человеческую доброту, на фоне оного чужие персоны кажутся ему порой ярче и лучше, чем они есть на самом деле. Именно это чувство (присутствие великой доброты) немыслимо быстро заставило его притихнуть и повернуться в сторону фонового шума. — Вася?.. — обратился он к пространству, как будто уже смелее вступая на лёд. Тома вдыхала как можно медленнее и неслышнее, её колол вопрос «как?». Как Калинкин понял, что это он? Некая дама-подруга негромко спросила: «Тома, ты чего?» Ради этого вопроса она заглянула Афониной прямо в глаза. «Я лишь немного… удивлена?» — ответила она и замерла. — О! Женя, привет, приятель! Ты сегодня раньше меня! Собираешься украсть мою работу? — радостно поздоровался Шакулин, с пафосом опираясь локтем на стойку ресепшена, он стал смотреть то на парня, то на Тому. — О чём говорили, ребята? Я помешал? — Нет, Вась. Мы как раз обсуждали то, что Женя должен уйти отсюда. — Я хочу поговорить с Димой, а она напрасно пытается меня остановить! — брюнет вновь махнул тростью, чуть не дав ею прямо по носу следователя. — Всё! Я увольняюсь! — Ты здесь и не работал… — тихо вставила в диалог Тамара. — А мне всё равно! — вспылил Калинкин, продолжая бить проклятой тростью по полу, как недовольный брюзжащий старик, — я вешаю шляпу на гвоздь, шериф, и отказываюсь от оказания каких бы то ни было услуг! Много могло бы получиться и вылиться из этой сцены, если бы во время самого её пика из лифта не вышел Павлов, поправляющий белые рукава своей джентельменской рубашки. Он сразу услышал звонкие возмущения, выкрикиваемые уже знакомым голосом. Нельзя сказать, что мужчина обрадовался этой встрече, его бросило в чувство горячего испанского стыда, когда он начал понимать смысл выкрикиваемых фраз свидетеля. — Что ты там собрался сделать, Кай? — безмятежно спросил он, пытаясь быть устойчивым ко всякому роду капризов этого сорванца. — Я?! — Женя чертыхнулся и обернулся. — Дима, где ты был? Я звонил тебе всё утро! — Калинкин машинально «выдернул» телефон из своего кармана, как бы демонстрируя его Павлову. Павлов косо глянул на Афонину, плавно и злобно поднимая брови. — Дим, даже не думай так на меня пялиться. Я ему сказала, что ты занят, а он начал мне разыгрывать театр одного актёра. Ты думаешь, что я буду следить за твоими щенками? А нет! Все, что твоё — остаётся на твоей совести и под твоей опекой! Сам тяни их за поводок! Мужчина так же медленно покосился на Шакулина, сложив руки на груди, будто для того, чтобы показать напарнику своё недовольство. Шакулин не выдержал давления этого взгляда, — Я-то тут причём? Я только пришёл! — Вот именно, что ты только что пришёл! А должен был прийти с ним! — он грубо ткнул Калинкина в грудь. — Ради какого лешего мы тебя назначили его временным опекуном? Чтобы этот снежный парень ходил там, где ему вздумается и мешал сотрудникам? А? Я тебя спрашиваю, коллега! — Дима действительно поучал Шакулина как того глупого, провинившегося щенка. Вася не имел возражений против обвинений друга, ведь они были правдивы. Раз уж тебя назначили, то будь любезен выполнять порученные обязанности, дабы не подвести остальных. Взгляд Васи наполнился, как прозрачный сосуд, смущением и стыдливостью, которые ставили его в неловкое положение перед теми, кто сейчас находился в холле. Взрослый человек, тонущий в краске, словно дитя, так выделялся среди сотни следователей. Женя слушал и представлял, что сейчас чувствует парень, как принижает его обидная брань Павлова… И что-то внутри екнуло… Так легко и ненавящево, но очень четко, словно так завещала сама человеческая психология. — Всё. — Брюнет показательно коснулся тростью голени старшего следователя, — Всё, всё. Дим, спектакль закончен, Вася в нашей истории вообще непричастное лицо. Хочешь разборок? Разбирайся со мной. — Парень повернул голову к тому месту, откуда в последний раз слышал голос Шакулина, — А ты, Вась, прости за недоброе утро. — Да ничего… — прошамкал он себе под нос, и возможно, незаметно для окружающих, мороз ещё сильнее раскрасил его лицо. Но к сожалению, мороза внутри помещений не водится. — А с тобой мы сейчас и поговорим, но не здесь, а то и так балаган устроили людей смешить, — переключился мужчина и направился к лестнице, не предупредив Калинкина. Брюнет только услышал отдаляющиеся от него шаги и цокнул, вновь сгоряча ударив о пол белой палочкой. — Чёрт… — процедил он сквозь зубы, — когда он перестанет относиться ко мне как к немцу на Второй мировой? Будто я родину предал и Христа на кресте две тысячи лет назад повесил. Шакулин не настойчиво подцепил парня под руку и повёл его вслед за Димой. По началу он подумал, что не стоит лишними объяснениями злить Женю, но потом понял, что это необходимо. — Знаешь, не стоит сейчас изливать свой гнев на Диму. Ты же, наверное, не знаешь, что ему сделали выговор за нашу с тобой выходку на квартире Белухиных, — рассказывал следователь. — Всю ответственность он взял на себя, а о нас — ни слова. Мало того, что он нас перед матерью Ильи прикрыл, так ещё и здесь «спас»… Дима правда не был плохим или недостойным человеком. Он всегда защищал и стоял горой за свою команду, что значит — был отличным командиром и лидером, хоть и не всегда знал, как направить их. Суждения его также были более чем оправданы и правильны, почти всегда он оказывался прав, и именно этого сейчас мужчина и боялся. Павлов считал Женю тёмной лошадкой в этой игре и сильно переживал, что тот окажется таковым. Его ребята — его семья, а он не терпит возможных угроз для своей семьи. А может быть, Диму просто подсекало то, что нашёлся человек, мыслящий немного оригинальнее его самого. Женя, погрузившись в мысли, затих. Сжимая рукав пиджака Шакулина, он перекинул трость из одной руки в другую, чтобы освободившейся ладонью ухватиться за Васину, пока они поднимаются на третий этаж. Прохладные костяшки пальцев, сохранившие температуру улицы, но тёплая ладонь… Рука Жени не встретила отторжения, и наоборот, была захвачена словно в медвежий капкан рукою следователя: он резко сжал её и стал потирать свои пальцы о полупрозрачные пальцы брюнета. Перстни скользили сквозь перстни, чувствуя каждую фалангу. Калинкин ощупывал кое-где грубую его кожу, будто в ища что-то в этих незамысловатых изгибах. Они не перекинулись и словом, несколько секунд говорили прикосновениями, язык которых был понятнее всего сейчас. Потом ладонь Шакулина поднялась чуть выше и проникла под рукав парня; кончики пальцев нашли под собой десятки шрамов: вот косые, как «скулы океана», вот неглубокие линии поперек, а вот смертоносные ссадины вдоль… Рубцовая кожа была более гладкой, чем обычная, была особенной. Никто не помешал ему трогать болезненные полосы, Женя просто позволил дотронуться до самых больных мест своей души, и теперь он содрогался от частых мурашек. — Зачем?.. — вдруг спросил Вася. — Я… дураком был, знаешь, тут все объясняется простой психологией, — замялся парень, — сначала я резал неглубоко, напоказ, привлекая внимание, так сказать, и наивно думал, что люди увидят, спросят… Но потом стало понятно, до меня наконец-то дошло: людская психология такова, что они тянутся к светлым людям, счастливым, другим словом. А я нихера не светлый человек. — Калинкин остановился и закатал белый рукав свитера, показав другу самый длинный шрам, — После этого я остался наедине с собой, что было гораздо хуже смерти. Взаперти своего разума я стал мечтать о кончине своей. И представляешь, почти получилось, но я струсил… я не смог, дал заднюю, — к его подбородку скатились две слезы. — Я даже умереть нормально не могу! Не могу избавить себя от этого мучения! — брюнет опустил голову, отходя от Васи прямиком к началу только что пройденного пролёта. Ещё шаг, и он полетел бы вниз по ступеням, но сработала реакция Шакулина: следователь бросил в сторону трость и дёрнул Женю за обе руки, в секунду заключая его в свои объятия. На самом краю он развернул парня, уберегая от падения. Белая палка со звоном приземлилась на пол, а брюнет изо всей силы обнял своего опекуна. Было ощущение, что он хотел сделать это вечность назад и только дожидался момента, чтобы просто обхватить чужие плечи. Тёмные очки тоже упали куда-то под ноги ребят, окончательно срывая с парня всю пелену таинственности. Калинкин остался полностью беззащитным: переполненный противоречивыми эмоциями, с открытым взглядом. И сейчас ему было страшно, потому что он не знал, чего ждать от человека, которому он открылся. Васины глаза тоже покрылись глянцевым блеском, ведь была задета его ранимость. Он крепко-крепко обнял парня и просипел: — Но ты не умер, а это значит, что всё ещё можно изменить, верно? Верно, я знаю, что верно. Не беспокойся, мы можем говорить обо всем, что тебя тревожит. И когда Женя перестал нуждаться в его объятиях, Шакулин сочувствующе похлопал брюнета по плечу и отошёл поднять с пола его трость. Незаметно подняв ещё и очки, следователь спрятал их в карман своей куртки, чтобы больше никогда их не отдать. Он знал, они не нужны Калинкину и никогда не были, а стали обыкновенным болезненным напоминанием о несправедливости в его жизни. Женя даже не обратил внимания на то, что очков с ним нет, ведь с их исчезновением ничего не изменилось. Они продолжили путь уже по коридору. Мир летел к чертям. Голова свидетеля кружилась, и он терял ориентацию в пространстве. Казалось, будто груди не хватает воздуха, но на самом деле он дышал так, что от переизбытка кислорода почти падал в обморок. Сказал ли он много? А может, слишком много? Даже то, что он никогда бы не хотел сказать, он выкинул в лицо Васе. Что он подумает о нем теперь? Поменяет ли своё мнение или же подтвердит? Свидетель мрачно опустил лицо в пол, слабо держась за товарища при ходьбе. «Наверное, как и все… Ты подумаешь, как они все», — проигрывалась эта зажеванная кассета, — «Не дай мне привязаться к тебе, прошу. Как бы ты не уверял, и чтобы ты не говорил!.. Мне нет места в этом мире. Это просто не для меня, и я все давно решил. Верно? Правда ведь?.. Женя, будь честен хотя бы сам с собой! ТЫ РЕШИЛ? ТОГДА ЗАЧЕМ ЦЕПЛЯТЬСЯ ЗА НИХ?» — и звук исчез. Вместо него мягко и навящево в голову пробивался скромный, тихий тембр. Он вещал, вещал, вещал! Что-то неразборчивое, иносказательное, но такое приятное и доброе. И став к нему прислушиваться, Женя услышал быстрые, замятые обрывки фраз, а потом и предложений. — Жень… я, конечно, не буду настаивать, но мы можем обсудить все твои мысли, тебе нужно лишь начать, слышишь? — его аккуратно схватили за подбородок, — я к тебе обращаюсь. — Слышу и внимаю, пока я только слеп, — съязвил Калинкин, пытаясь как-то облицевать свою непослушную эмоцию. — И не пытайся, дружище! Я знаю, что ты пытаешься сделать! Я раскусил тебя, раскусил прямо сейчас! — Шакулин подставил указательный палец к острому носу брюнета. — Меня ты больше не проведешь. Язвительность и сатиричность, в твоём случае, являются защитой от всего мира, а едкости, которые ты кидаешь в наш адрес — это попытка уплотнить ограждающие тебя стены? — брови Васи поднялись вверх домиком. — И сейчас ты повторяешь трюк, лишь бы вновь вернуть меня за периметр этих стен… но мир не спрятать за высокими стенами! — Если и так, то как это касается тебя? — не оборачиваясь, ответил Женя. — Это неправильно, — следователь положил руку на его плечо. — Ты же желаешь изменить свою жизнь к лучшему. Но как ты это сделаешь, если ты никогда и не жил полноценно и открыто? Брюнет, рывком сбросив чужую руку с себя, оказался лицом к лицу с парнем и заговорил: — Что ты из себя представляешь, чтобы учить меня как жить? — Что я из себя представляю? — твёрдо и сердито повторил Шакулин. — А что из себя представляешь ты? Ты же этого даже не понимаешь, верно? Ты не знаешь, что ты такое, в этом вся твоя проблема. Ты считаешь себя бессмысленным созданием, но стой… — он снова тронул его, — это неправда. Помнишь, как было со звёздами? Если ты не видишь их, это не значит, что они не прекрасны. Знаешь, что я вижу в тебе?.. Умного и сочувствующего молодого человека, не подозревающего, на что он способен, если пожелает перемен! Пусть ты сейчас сдавшийся боец, но ты ведь продолжаешь оставаться бойцом. Тебя сдерживает лишь то, что тянется за тобой чугунной цепью, отпусти своё прошлое. Со стороны парня послышалось исключительно недовольное брюзжание. Человеку, издающему эти звуки, нечего было сказать в ответ, ведь все тузы в рукавах, к его великому сожалению, закончились или выпали, как только Вася показал свою настойчивость. Поэтому Калинкин мог только бубнить про себя и скрежетать зубами, недовольно хмуря брови. — Не злись и подумай над моими словами, — прокомментировал Шакулин, открывая дверь их общего кабинета. Если вы когда-либо вели генеральные уборки в доме перед весенними праздниками, то скорее всего вспомните ту прекрасную и безопасную схему «стул на стул и сними». Таким методом вас могли заставить лезть к верхушке шкафа, дабы протереть там пыль. Обычно уговоры сопровождались фразой «не боись, не упадешь!», а вы смотрели на конструкцию и сомневались в её надёжности. Так вот, Шакулин, лишь войдя, стал наблюдателем этой картины, а мальчиком-испытателем выступил Коля. На дрожащих ногах он балансировал на двух каких-то табуретках, пытаясь не рухнуть и отыскать что-то на полке под самым потолком кабинета. Парень сильно щурился от света и явно не мог разглядеть всего чётко. Дима же гулял туда-сюда по помещению, приставив палец к губам и покусывая его, глядел в пол. — Мик! Скоро там? — воскликнул мужчина, приведением проносясь мимо него. — Ты делаешь это бесстыдно долго! — Это потому что кое-кто не захотел мне помочь! — белокурый специально скинул на него старую папку с документацией за далекий десятый год. — Микола! Сукин сын! — матюгнулся Павлов, получив этой самой папкой по темечку. — Упс, извини, выпала, — посмеялся юноша. — Угораздило же тебя уложить все бланки Женьки в эти сусеки! Если б не ты, мы бы их сейчас не искали! — Я не считаю их важной вещью, ты же знаешь! Они стали мешаться мне в отделе основных очерков и улик. Ну, вот я их и засунул. Кто же, мать его, знал, что теперь эти бумажки станут нужны! Рощин переложил в сторону ещё один килограмм макулатуры, — Не дай боже они за шкаф рухнули! — парень вдруг зажмурился, вдохнул и громко чихнул, чуть не свалившись со своей башни, — черт! Дим! — крикнул он, — подержи стулья, иначе я просто упаду! — А если я начну держать стулья, а ты все равно грохнешься, но уже на меня? — с лукавостью улыбнулся он, — мой позвоночник этого не выдержит. — Да брось, Павлов! Когда мы технику таскали, ты унес больше всех! Не думаю, что семьдесят килограмм с лишком станут для тебя роковой нагрузкой. — После он порылся там ещё, — Ух ты, всё-таки нашёл… — он взял тонкий прозрачный файл и посмотрел в сторону, увидев Васю и Женю, — о! ребята, привет! И когда он махнул рукой, то совсем забыл, что имеет в своём распоряжении только небольшую площадь опоры. Это привело к тому, что парень вступил вбок, а стул «закончился» под его ногой. Шакулин, хотевший помахать другу в ответ, заметил трагедию за секунду и успел лишь закрыть глаза. Грохот! Звуки стукающегося о пол дерева! Первый удар — шандарахнулся один табурет, бац — второй вслед за ним!.. Но на этом громыхание прекратилось. — Вася! Черти тебя что ли заносят на беду постоянно?! — услышал он от Димы и несмело открыл глаза. — Ты появляешься на горизонте — знать, жди катастрофы! Мужчина держал на руках до кошмариков ошарашенного Колю, который инстинктивно сжимал в руке файл. Поймав «падающую звездочку», Павлов с интересом заглянул в лицо Рощина, — Живой? — Тот вышел из оцепенения и нервно улыбнулся: — Благодаря тебе. — Ой, не стоит! Я спасал мебель и технику, а не твои кости! — рассмеялся Дима и поставил юношу на твердую землю, выхватив из его руки файл с бланками. — Благодарю! — И все же ты не переломился, — сказал Микола со взглядом явного забавничества и малого смущения перед старшим коллегой, — если Тома узнает, то точно засмеет меня. Скажет, что повадки принцессы у своей сестрички перенял! — захохотал блондин. — Ребята, простите! — поспешил вмешаться в разговор Вася, — никак не хотел устроить падение Пизанской. — Да что ты, приятель! — махнул жилистой рукой Рощин, — не будь я собой, то устоял бы на месте! А я! Что там говорить, совсем идиот слепой! — Но до меня всё равно не дотягиваешь, — деловито подметил Женя, уже державший на локте своё пальто. — Ну здравствуй, Кай, невыносимый мой подарок, — брякнул Павлов, садясь за свой стол и начиная там что-то очень усердно написывать в тех самых бланках, найденных Колей трудом и усилием. — Ты сегодня с утра подгадил настроение секретарей, доволен? — Я тебя искал! — Калинкин тут же вспомнил их прервавшуюся беседу и возродил в себе прежнюю ярость реплики. — Столько дней тебя на диалог подлавливаю, что аж стыдно перед людьми становится! Подумают ещё, что я за тобой, будто за кавалером гоняюсь! — И это все ещё не значит, что можно врываться в Отдел и требовать того, чтобы гора пришла к Магомеду, — Дима отвечал крайне спокойно. Возможно, на него так действовало заполнение бумаг. — Ладно, о чём изволил говорить? Женя глубоко втянул в себя воздух, наконец дождавшись этой сладкой минуты! Теперь ему дали слово, и он может рассказать следователю всё, чем терзал себя последние дни! — Я хотел сказать, что недавно подумал и решил: стоит проверить историю и картотеку моего отца. Быть может, это действительно он охотится за людьми и ищет меня. Всё могло бы даже сойтись! Так что, прошу тебя заняться этим, мне тоже интересно. — Уже проверено: мёртв почти три года, убийцей быть не может. Что-то ещё? — неожиданно и уверенно отрезал мужчина, положив в сторону верхний бланк, а остальные схлопнул и «обстучал» стопку о стол, чтоб та ровнее легла. — В смы… как, проверено? — изумился брюнет и проглотил всё то, на почве оного собирался строить свои догадки и теории. — Без моего ведома?! — А нужно ли оно мне, твоё ведение, сынок! — ядовито блеснул зубами Павлов. — Ты не захотел знать, а я взял и узнал для себя и для уверенности! Твой отец был выпущен из тюрьмы, после чего узнал, что случилось с тобой и с твоей матерью, не смог себя простить и повесился. Вот так вот, друг. — Ну и отлично, — молвил парень, заметно сгустившись в эмоции, — никто бы его не простил. Эта мразь получила по заслугам. — Я бы не отзывался так грубо о почившем родственнике, — поперхнулся Дима, — он всё-таки часть твоих корней. — Плевать я хотел с высокой башни на такие корни, — брюнет молча засунул руки в карманы брюк, а потом все же добавил, — он действительно повесился? — У полицейских того района основная теория — самоубийство. Он жил один, нашли его в петле под потолком. Считаю, что теория уместна и вполне правдива. — Когда убили Дмитрия Шилова, вы тоже предположили, что это самоубийство, — решил выделиться Женя. — Да… но что сделать? Мы нашли в его крови небольшой процент психотропных веществ, — Павлов резко призадумался и нахмурил свои брови. — Получается, что твоих не осталось? — Получается так, — ответил Калинкин без какой бы то ни было печали. — Не завидую я тебе, Кай. Совсем без земли под ногами остался. — Мужчина поднялся с места и лисьим шагом добрался до Миколы со спины. Тот услышал непонятный шорох и чуть вздрогнул, кидая ручку на стол. Старший следователь лёгким движением руки подсунул парню под нос тот самый файл с бланками Гришечкиной. — Мик, кому-то нужно сгонять до Фалика и вручить ему эти замечательные бумаги. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я намекаю, — он мягко улыбнулся. — Ну не-ет! Не посмеешь! — приподнялся на руках белокурый, — я думал, что больше не буду посыльным мальчишкой! — Никто тебя так не называет, приятель, — замял чужое недовольство Дима, — но пока у тебя нет дополнительных «звездочек», ты важный доставщик. — Почему не факсом?! — продолжал громыхать Рощин, уже собираясь и как-бы совсем не протестуя другу. — Я мог бы принести гораздо больше пользы, чем тебе кажется! — Я о пользе и думаю, Миколка! Никто, кроме тебя, до этого афериста не доберётся, даже технологический прогресс! — мужчина по-дружески помог юноше накинуть парку на плечи. Тут решил поучаствовать Вася, — Дим, я мог бы съездить вместо Коли. — Предложил он, опираясь плечом о стену. — С ума сошёл ты? — глянул на него Павлов. — Ты и твой подручный сейчас на адрес тех девиц помчитесь выяснять подробности о жизни Белухина! — Но!.. — откровенно удивился Рощин, остановившись почти в самых дверях, — я ведь, тоже… мог! Хэй! Но напарник уже выставлял того за дверь, все сильнее подталкивая его в широкую спину: — Да, да, да… Давай уже трогайся! — блондин вылетел за дверь, и она закрылась с хлопком. — Сказочный, конечно… принц, — бесстыдно громко усмехнулся мужчина. — Старый пердун! — донеслось в ответ с той стороны. Дима кротко посмеялся, по привычке закрыв глаза ладонью. — А ты куда денешься, — уточнил Шакулин, готовясь уехать из отдела после только часа нахождения в нём. — Пойду опять к начальству. Устроили вы мне каникулы, ребята. Там ещё один вопросик обмусолим, — он сказал это, смотря прямо на Женю. — Если выгорит, а я буду стараться, чтобы выгорело, тогда будет просто отлично… Парни были готовы к выходу. Павлов глядел на них гордо и молчал, сложа руки на груди. И когда они выходили, Женя тихо молвил: «Спасибо за то, что вступился, скряга». Тот не нашёл ответа лучше улыбки. Улица встретила ребят тусклым дневным светом, еле пробивающимся сквозь плотную пелены снежных туч. За высоким забором, как заводные игрушки, ездили автомобили, превращая выпавший чистый снег в противную коричневую слякоть под своими колесами. Что-то было в этой картине, что-то завораживающее, пусть и простое. Интересно было думать, наблюдая за тем как чистота становится слякотью благодаря чужой грязи; думать о том, что если бы чистота умела не смешиваться с грязью, то оставалась бы такой же белоснежной… Шакулин разблокировал мобильный, прочитав сообщение от Димы, содержащее в себе адрес обеих девушек и просьбу быть расторопнее. После этого он молча положил телефон в карман куртки, глянув на въезд и встретившись глазами с радостным Гором. Тот быстро сотворил на лице своём широкую улыбку и подошёл ближе. В его руке была лопата, он, верно, очищал от снега дорожку к своему посту. — Эх дружки! — рявкнул мужчина своим низким голосом, когда они сошлись у самых ворот, — опять по городу гулять идете! Ведь прав я, али нет? — Да, Илья Станиславович, но это все по делу, клянусь по-пионерски! — Да что ты говоришь! — злорадно погрозил охранник. — Если б я верил каждой выданной клятве, то пускал бы сюда всех лихих проходимцев! Клятву он даёт! — но потом Гор немного склонился к парню, — честно скажи: набить живот направились? — Вася на работе, и у него есть задание, поэтому теперь уже не положено отвлекаться на подобные мелочи, — проговорил невзначай Калинкин. Илья Станиславович очень удивился, — Женькой тебя зовут, верно? — он не стал ждать ответа и продолжил, — уши у тебя как у зайца! — за версту услышишь! — он расхохотался очень громко и прерывисто. — Ты ж свидетель, коли я правильно вспомнил. Свидетель он? — мужчина резко спросил у Васи. — Да, свидетель. — Ну, а если уж ты свидетель простой, то каким лядом идёшь со следователями «по делу»? М? — с настойчивость вопросил Гор. — Заслужил что ли чем? — Умом и сообразительностью, — подхватил вопрос Шакулин. — Ты, наверное не знаешь, но он нам со многим помог, и только потому мы можем сейчас по ниточке следовать. Им даже Фалик всерьёз заинтересовался! Всеми силами его к расследованию привлекает. — Ой, Василий, помолчи лучше! — отмахнулся он. — Этот гремучий философ со своими речами мне мозг наизнанку выворачивает! Я же человек простой, это так, и говорить на простом языке привык. А это бородатый как приходит, так мне про всю свою ерунду болтает! И настолько непонятна мне эта белиберда, что крыша ехать начинает! — Илья Станиславович покрутил пальцем у виска. — А коли он хвастаться так любит, то пущай с такими же философами своим хвостом машет. Прошу, избавьте меня в дальнейшем от подобных с ним бесед! Иначе я его стукну! Не удержусь, но и жалеть не стану! — Хорошо, хорошо! — испугался Вася, — мы его к тебе и на метр подпустим! — Вот и договорились, — посмеялся Гор. — Что ж, Женя, если уж ты у нас голова, то следи тогда за тем, чтоб эти трое работали! Доверяю тебе эту заботу, — мужчина подергал парня за плечо. — А чёй-то вы без машины? — А выехать позволишь? — ухмыльнулся Шакулин. — Так коли по делу, так конечно открою! — Гор поставил лопату в сугроб и гордым, широким шагом направился освободить им путь. Машину они поставили за несколько домов до реального местожительства первой девушки — Нины. Между собой парни перекидывались только простыми фразами, касающимися исключительно дела. Никто не смог отыскать чего-нибудь неважного, бытового, о чем можно было б поболтать. Женя не хотел лезть в Васины проблемы с Гришечкиной слишком глубоко, а Вася не хотел ещё больше расстроить парня своими речами. Шакулин часто почесывал волосы на затылке и вздыхал. Ему было неудобно в моменты обоюдного молчания, он желал чего угодно, только не тяжкой тишины. Старый подъезд был исписан сверху донизу. На каждой стене красовались незатейливые признания, обвинения, шутки и глупенькие цитатки; это было так свойственно нашей молодёжи. Дверь квартиры Нины была, наверное, одной из самых обыкновенных, о ней нельзя было ничего сказать: простая металлическая дверь глубокого серого оттенка. Следователь постучался раз, потом два, после три… глухо! Никаких признаков наличия хозяйки внутри, ни шага, ни шороха. Тогда они предположили, что девушка может находиться у своей подруги. Они сразу же отправились на второй адрес и хотели застать хотя бы одну из них — Лэйлу! Вася уже обдумывал вопросы, которые он ей задаст, и советовался с Калинкиным, будто бы с насмешкой поднимающим свои брови. Но все ожидания поломались, когда Лэйла тоже не открыла… — Приплыли, — лишь заметил брюнет, пока те находились у её дверей, — как найти двух особ в бескрайней Москве?