Милый безумец

Он зашторил окна, выдернул из розетки телевизор. Все раздражало, давило на мозг. Вокруг было темно — к черту свет, к черту всех. Вокруг лишь родная бездна, холодная, скрипящая и зудящая страшными мыслями в голове. Мебель отражалась в зеркале мрачными силуэтами, содранные со стен плакаты и фотографии небрежным ворохом раздетелись по углам комнаты. Раздражали, он злился, но ничего менять не хотел и не мог: сил едва хватало, чтобы открыть банку газировки, опустошить ее и кинуть туда же, к смятой бумаге. Холодное лезвие бритвы мирно покоилось на тумбочке. Он тянулся к нему рукой, но тут же испуганно одергивал себя. Но это было лишь по началу. Теперь он все чаще думал о нем, все реже думал о жизни. Любимая бездна тянула ему навстречу свои изломанные костлявые пальцы, манила своей безграничной пустотой. Хэй, малыш, все закончится, сделай это. Он тянулся к тумбочке, царапал пальцами ее края, но к лезвию не притрагивался. На деле все было сложнее, он не знал как подступиться. Кричать было поздно, плакать было стыдно, молчать — тошно. Временами он вскакивал с постели и расхаживал по дому, а затем снова возвращался в комнату. Все казалось таким абсурдным: как же он смог так просто исчезнуть навсегда, быть таким живым, таким родным, осязаемым и вдруг уйти. Одна пуля, один момент — его нет. И все в пыль. Захлёбываться в слезах сутками трудно, тяжело биться головой о стену и думать о том, что его больше нет и не будет. Невыносимо разделять боль в одиночку. Он в ужасе просыпался по ночам, открывал глаза и видел тьму. Будто все залили дёгтем. Оставалось лишь поджечь. И снова тумбочка. И снова лезвие. Теперь он вынул его из коробки и положил рядом, чтобы любоваться им. Он смотрел, и тело пробивала мелкая дрожь, такая, что стучали зубы. Он все решил, это пугало его больше всего. Через пару часов, вскочив с кровати, он записал на автоответчик отцу сообщение о том, что собирается сделать и что тот не должен винить себя в этом. Потом Тео насыпал корм для своей собаки, так щедро, что все буквально вывалилось из миски на пол. Вероятно, они придут спустя пару дней, найдут меня. Кто-нибудь из школы точно придёт, чтобы передать мне домашнее задание. Он насыпал ещё горсть сверху. Холодная простынь коснулась кожи, он откинулся назад, прожигая в потоке дыру. Лезвие лежало на груди. Я болен, это должно помочь. Скоро все станет лучше, это конец.Он повертел лезвие в руках. Сегодня в моей кровати будет лежать мертвец. Он улыбнулся. Жизнь как тошнотворный аттракцион, на который тебя отвели родители, а забрать не удосужился никто. Что же теперь делать? Кружиться в безумном хороводе? Блевать? Нет, пора сойти на землю. Его аттракцион — драки, безумие, Джеймс. Свалившееся на голову нечто, туго завязанный на голове пакет. Жизнь — страшное место. Место, где Роза не вернулась домой, где не нашли убийцу, где нет близких. Где несколько суток назад умер он. Меня не нужно забирать, я уйду сам. Сам распоряжусь своей судьбой, поставлю жирную точку, отыграю симфонию и прикажу оркестру замолчать. Я выше обстоятельств, я выхожу из игры. Бесы в голове хором захохотали, в предвкушении потирая ладони. Mors est inevitabilis Лезвие холодило пальцы. Он прислонил острый край к запястью, сел на край кровати, репетируя направление своих движений. Все должно закончится быстро, не оплошай, не делай как раньше, возьми реще и глубже, ну!. Бесы замолкли, лезвие невероятно легко скользнуло по коже холодящей рассудок волной. О, черт, черт. Кровь стекала на пол, штаны и простынь. Рука холодела с каждой секундой, мозг переставал соображать. Перед глазами роились пятна. И чей-то голос хриплым криком раздавался из самых глубин той бездны, на пороге которой он стоял. Перед самым лицом показалось чье-то знакомое, искаженное в немом страхе чужое лицо. Его колени задрожали, а ресницы в испуге задергались. Джеймс? — О, нет, нет, нет, идиот! — фигура напротив начинала принимать человеческие очертания, — Зачем? Скажи, зачем? Джеймс обнял его обеими руками, успокаивающе поглаживая по спине. — М-мне так жаль, я не мог поступить п-по-другому, — Тео смутно понимал, что происходит, — я просто т-так сильно скучал по тебе. Он попытался обнять парня в ответ, но рука еле сжималась и безжизненно повисла. Перед глазами все плыло и мутнело, жар в груди разливался по всему телу. — Дай руку, — Джеймс сел перед ним на колени, — дай свою руку. — Конечно, — Тео слабо улыбнулся, он едва мог дышать, — ты здесь. Так глупо, ты же умер. — Все будет в порядке, только не отключайся, слышишь? Тёплая волна пробежала по руке искрящейся болью, но вскоре утихла. Тео сполз с кровати. Было тихо, оба сидели на полу. Надвигалась гроза, окно тревожно дребезжало под натиском ветра. — Я должен был умереть, я расчитал, должен был, — ветер проникал в голову, — посмотри, даже шрама не осталось, я сошёл с ума, верно? Что ты сделал? Он отогнул рукав, провёл пальцами, нащупал пульс, поднялся к локтю — ничего. Рана бесследно затянулась. — Я даже не понимаю, ты ли это. В смысле, как ты тут оказался? Я видел как ты умер, понимаешь. У тебя дыра была, вот здесь, малыш, — он ткнул его подушечкой пальца в лоб, — и ты лежал, захлёбывался. Я видел. А теперь даже следа не осталось. У меня опять глюки, надо попробовать ещё. Тео потянулся за лезвием, Джеймс тут же крепко прижал его к себе: — Только попробуй вытворить что-то подобное, я чуть с ума не сошёл. — Ах, ты даже пахнешь, как он, — Тео уткнулся ему в плечо. Он таял. Так приятно вдруг вспомнить, каково это быть счастливым. Но иллюзии рушились, как карточный домик, а момент блаженства длился недолго. Тео осторожно коснулся пальцами его щёк, носа. На его лице — рваная улыбка отчаяния. Он не верил тому, что происходило, и хотел поскорее с этим покончить. Реальность не может быть благосклонна. — Послушай, это действительно я, тебе не кажется. Джеймс, кажется, начинал понимать, в чем дело. — Заткнись уже, замолчи! — прорычал Тео, вцепившись в него руками, — дай побыть с ним ещё немного. — Я жив, Тео, это я, — он оторвал парня от себя и потряс его за плечи, — верь мне. — Но как… — Тео настороженно забрался на кровать, — стой! Не подходи близко. Он выставил перед собой неловко дрожащие конечности. — Ты не можешь быть им. О-он мертв. — Что я должен сделать, чтобы ты поверил мне? — Джеймс подошёл к краю кровати, растерянно разглядывая бледного от страха медвежонка, — возьми меня за руку, не бойся. Голоса в голове шептали: «Не стоит». Здравый смысл положил свою тяжелую руку на плечо. Он подумал: «Плевать». И резко протянул ладонь, обхватил рукой чужую и сжал пальцы. — Тёплая? Твоя рука, черт возьми, такая тёплая. Ты не можешь быть сном, но как? — Он придвинулся ближе. Темная зашторенная комната почти не пропускала свет. — Ты ведь умирал прежде, в тот день на заправке ты тоже умер, так? — Тео нахмурил брови и опустил взгляд. — Да, ты прав. — Но… — Я не должен был об этом говорить, а после тогда случая мне запретили выходить с тобой на контакт, но я не мог. А теперь, после того, что случилось, я не могу так просто дать тебе сойти с ума. Я не должен, но скажу, потому что ты дорог мне. — О чем я не знаю? — Я, вообщем, я не человек, — он закусил костяшки пальцев и отвернулся, — как и вся моя семья. Ты мой подопечный, а я — твой ангел хранитель. Ха, глупо звучит, правда? Я думал, это будет просто. Но увидел тебя и тут же убедился в обратном. — Но зачем? Черт, я ничего не понимаю. — У меня была одна задача: не дать твоей душе исчезнуть или быть захваченной демонами. — Какой душе? Зачем живому человеку беспокоиться об этом? — Малыш, все в порядке, мне жаль, но я должен сказать тебе об этом, — Джеймс накрыл его руку своей, — С момента прибытия сюда ты был мертв. Совет внушил тебе ложные воспоминания. Вы разбились за пару миль до въезда в город, твой отец остался жив. — Т-ты шутишь, нет-нет, это полный бред. Я ведь жив, даже могу себя потрогать. — Не обманывай себя, ты догадывался о том, что здесь происходило что-то не поддающееся здравому смыслу. Роза тоже об этом знала, она рассказала тебе. — Это был ты, в парке. Ты следил за нами? — Нет, мне доложили об этом. Я бы не стал так откровенно выслеживать тебя. — Что будет дальше? Медвежонок отчуждённо поднял на него глаза, ресницы перьями склеились от слез. — Ты должен был отправиться в рай ещё пару недель назад, я долго готовился к этому. Но совет прислал отказ. Заключение твоего врача, оно противоречит этому. Ты, кажется, частенько был в отключке, а мы никак не могли понять причину. Но я, кажется, понял, а они лишь пожали плечами. Клиническая смерть и кома — таково мое предположение. Я не могу больше держать тебя здесь, тебе придётся вернуться в мир живых. Без меня. — Н-но если есть возможность остаться с тобой… — Такой возможности нет. Я бы мог навещать тебя в раю, но ты ведь понимаешь, что это не сможет продолжаться вечно, мы просто не сможем… — Я останусь. — Нет, ты должен жить, Тео. Я не позволю тебе остаться. Скажи, как будешь готов вернуться. — Я не хочу, нет, — Он прижался щекой к его груди, — почему я просто не могу остаться с тобой, здесь? — Потому что я обязан служить людям. Это место — временное пристанище для душ, никто здесь не задерживается дольше, чем на пару лет. Душа либо сгорает в адском пламени, либо отправляетсяя в рай. Третьего не дано, мне жаль. Он провёл рукой по его волосам, Тео безжизненно глядел в стену. Правда убила его, растоптала надежду на счастье. Вырванное из груди сердце бешено билось под натиском чувств. Порой бывает так невыносимо больно, что эмоции дают обратный ход, и, вместо страданий, наступает эйфория, а затем и полное забытие. — Я хочу лучшего для тебя, — произнёс Джеймс. — Не смей говорить так, ты и был самым лучшим, что было в моей жизни, — стиснутые зубы стучали от обиды. — Я виноват в этом. Я начал сближаться с тобой. Мне так хотелось спасти тебя, что я стал главной причиной твоих несчастий. Эгоистично. Мне жаль, что так произошло. Скоро ты отправишься домой. — Как ты можешь так спокойно говорить об этом? Почему ты хочешь избавиться от меня? Тео с тоской оторвался от него и взглянул прямо в глаза. Эти налитые слезами, пустые безжизенные стекла прожигали отчаянием его глазницы. Джеймс почувствовал, как от обиды скручиваются рёбра, как сердце перемалывает в кашицу, как трудно вдохнуть. — Ты был моим солнцем, Джеймс, я молился на тебя, я не знал без тебя жизни. Я ничуть не сомневаюсь в твоих словах: ты слишком прекрасен для человека. Слишком прекрасен для меня. — Хватит, хватит, — Джеймс сжал его пальцы, — Ты не должен говорить это. Потому что ты достоен большего, чем прозябание в этой унылой дыре с тем, кто даже не является человеком, с тем, кто так безответственно поступил с тобой. Я не хочу с тобой расходиться, но обстоятельства сильнее нас. — Роза тоже была ангелом? Я бы хотел ее увидеть прежде, чем вернусь туда. Медвежонок казался своей же тенью: был бледен, как смерть, рассеивался в лунном свете пылью. Он измученно таял, Джеймс с тоской понимал, что даже его присутствие не сможет осчастливить его. — Она была чудесной, доброй, — замявшись, начал он, — но не была одной из нас, спустя пару часов после аварии, она бесследно исчезла. Как все, кто умирает здесь. — Разве никто не мог ее защитить? Как ты меня. — Она была самоубийцей, как и Брайан, им не положена ангельская помощь. Так распорядился совет. — Либо исчезнуть, либо отправиться в ад — таков их удел? Это жестоко. Тео разомкнул их пальцы. Беспокойный взгляд метался из стороны в сторону. Мокрые щёки блестели. — Да, но таковы правила. И расстаёмся мы не потому, что я так хочу. — Что же ты будешь делать после того, как я отправлюсь домой? Отпуск возьмёшь? Найдёшь другого? Он размахивал руками, как обиженный, взлохмаченный и разъярённый подросток. — Хочешь знать, что я буду делать? — Джеймс бросил на него строгий взгляд, — я буду страдать, скорее всего отдалюсь от всех. Буду лелеять надежды, что смогу найти тебя. Ты обо всем забудешь, как только вернёшься, но мне не стереть свою память. Я буду вечно торчать здесь с пониманием того, что никогда тебя не увижу. Думаешь, мне не больно? — Я не хочу забыть тебя, Джеймс! — Тео бросился к нему в объятия, как преданный зверь, — я хочу помнить тебя. — Но это будет приносить тебе боль. — Как и тебе. Я хочу разделить ее с тобой. Джеймс ещё крепче прижал его хиленькое тельце к себе. И закрыл глаза. Они будто летели в бездну, падали вниз, пролетая над нечистотами, горем и страхами. Дышалось легче, а разум становился совсем невесомым, как игольное ушко. — Тогда возьми ее, так ты вспомнишь обо мне, — Джеймс вложил в его руку сверкающее нечто, — это моя брошь, фамильная вообще-то. — А если я ее потеряю? — последовал вопросительный всхлип. — Главное, чтобы она была с тобой первое время, потом можешь ее продать. — Ни за что! — Тео прижал ее к груди, — с катушек слетел? Она всегда будет со мной. — Даже в душе? — Джеймс слабо улыбнулся. — Ага, — Тео пихнул его в грудь и мечтательно поднял голову к потолку, — хочу все, как раньше. Когда мы только встретились. Или вернуться в то кафе, или готовить с тобой. Первый раз поссориться. Хочу пережить все это снова. Каждый день. Я бы провёл всю свою жизнь только с тобой. Он уже не был похож на самого себя даже в худшие времена. Вывернутая наружу, его душа изнывала от боли. Джеймс крепко сжал его руку. — Ты должен быть сильным, — тихо произнёс он, голос сорвался на последнем слове, как замятая пластинка, — мне жаль. — Ты говорил, — ответил Тео, запрятав глаза, — ладно, я готов вернуться. Только скорее, я с ума схожу. Но у меня есть условие, и если ты действительно любишь меня, то не станешь возражать. Джеймс удивлённо приподнял бровь и сел ближе: — Какое? — Брайан отправиться в рай. Ты отправишь его туда. — Что? — Джеймс сощурил глаза, — Но ведь он… — Он помог мне. И я вроде сказал о возражениях. — Хорошо, я помогу ему, — скулы Джеймса свело от напряжения, — но только ради тебя. А сейчас подумай о чем-нибудь хорошем. — Это больно? — Тео наивно улыбнулся и качнул головой. — Что? Нет, конечно нет, все будет в порядке. Доверься мне. Джеймс прислонил ладонь к его щеке. Стало трудно дышать, в горле забили пыльными крыльями мотыльки, терн опутал связки. — Т-ты не говорил, что у тебя есть нимб, милый. Джеймс притянул его к себе, поцеловал ладонь, пальцы, губы. У него не было нимба, ничего даже отдаленно напоминающего его, а комната была очернена беспросветным мраком. Но кровь так сильно била в виски, что божественный свет заливал глазницы. Мир замолк. Бездна уже не казалась такой жуткой и пугающейся. Неизбежное уже маячило перед глазами тошнотворным настоящим, но в тот момент они были ослеплены счастьем. Белокурая звезда, озаряющая путь в немом пространстве отчаяния, вдруг погасла. Свет, приятно согревающий кожу, начал назойливо прожигать глазницы. Теодор открыл глаза, слабо подрагивали ресницы. Белоснежный потолок, ноющая боль в суставах. Он попытался осмотреться. — О, черт, — выругалась медсестра, едва вошедшая в палату, — доктор Дэйвис, он очнулся