Ночные

      Нет, конечно, они не боятся ни распятий, ни святой воды, ни чеснока (хотя резкий чесночный вкус, разумеется, бывает неприятен, как и запах — в большой концентрации, но назовите мне хоть одного любителя подобных ароматических изысков!). Они не превращаются в чудовищ, гигантских летучих мышей, волков или ещё что похуже. Они не спят в гробах. Их кожа не воспламеняется от солнечных лучей.       Ярким днём Лайонелу может стать плохо, да и Брент испытывает недомогание: сильно прошибает пòтом, в глазах резь, голова плохо варит. Что-то вроде светобоязни пополам с похмельем. Но всё это можно выдержать.       Они выдерживали, и не один раз.       «Утренняя шипучка»: три столовые ложки ржаного виски, чайная ложка сахара, сок половины лимона.       «Кровавый глаз»: томатный сок (стакан), светлое пиво (две трети стакана), яичный желток.       Лайонел может назвать ещё с полдюжины рецептов и столько же придумать — он работал барменом одно время.       Если день настигает их, они просто выпивают очередной коктейль и отлёживаются в темноте, насколько это возможно. Окна, задрапированные тяжёлым брезентом. Окна, закрытые фанерой. Заколоченные окна. Окна, заложенные кирпичом. Кто угодно поддастся клаустрофобии, но только не они.              Конец зимы застаёт их в очередном подвале, длинные ноги Лайонела смешно торчат над подлокотником старого дивана, руки сложены под щекой, спутанные волосы скрывают лицо. Тихо. Здесь хорошая звукоизоляция. Стены оклеены бумажными упаковками из-под яиц. Кажется, раньше тут была то ли маленькая самопальная студия звукозаписи, то ли просто репетиционная площадка. Старые ковровые дорожки на полу в пятнах от пролитого спиртного, чёрные следы от упавших окурков, да и сами окурки повсюду…       Брент тяжело поднимается с кресла — вернее, с останков кресла, безногая развалюха на полу, спинка прислонена к стене — медленно подходит к спящему. Действительно спит? Притворяется? До сих пор немного колотит от вылазки наверх, но надо было позаботиться кое о чём.       Им нужна еда. Им нужны… вещи. Средства.       Брент замирает, вслушиваясь в дыхание (ровное: спит), осторожно опускается на корточки. На левом запястье Лайонела (длинное, красивое запястье, выглядывающее из широкого рукава растянутого свитера) — браслет-цепочка. Очередной «сувенир», понимает Брент. Не из тех, что Лайонел даёт ему для обмена. Что-то, что он оставляет себе. Очередной лоскуток его пёстрой натуры. Металл очень чистый, светло-жёлтый. Золото? Хочется дотронуться до него пальцами. До браслета или до запястья?..       После Кары у Брента никого не было.       Раздражает, что Лайонел может — вот так! — спать при Бренте. Доверяет? Или настолько уверен в себе — своих способностях, рефлексах, силе?.. Нет, не раздражает.       Бесит.       Сам Брент предпочитает спать за плотно закрытой дверью, в своём собственном закутке. Не забывая по возможности забаррикадировать вход, пусть временами это даётся тяжело. А Лайонел…       Подставляется? Настолько плох, что…       «А если я прямо сейчас тебя…» — Брент не додумывает, хищно и безумно скалясь, выдыхает первую «а» и, оборвав себя, щёлкает челюстью. Пальцы скрючиваются. Давно не стриженые ногти впиваются в кожу. Запястье с поблёскивающей на нём цепочкой выглядит таким беззащитным и хрупким. Таким доступным. Протяни руку — сломай двумя пальцами.       — Бренто?.. — Сквозь светлые сальные прядки мокро блестит глаз. — Ты что задумал, а? — Вот оно, это запястье, поднимается, рука убирает упавшие на лицо волосы. Лайонел снова улыбается, заспанно и уютно:       — Ты принёс что-нибудь?       Брент ощущает, как глаза начинает щипать.       — Да. — Голос внезапно глухой и хриплый.       — Молодец. Мой парень. — Браслет, звякнув, оказывается близко, рука треплет Брента по волосам. Очень худая. Очень хрупкая. Действительно — очень.       «Сука», — думает Брент. И, понимая, что хочется плакать — улыбается тоже, как всегда.       Они молоды, да. Пока что они — молоды.              Они не живут вечно.