Ночные

      Мощнейшее чувство дежа вю: голубые глаза тон в тон, волосы — темнее, чем надо, не вьются, но наверняка такие же на ощупь по структуре, улыбка — чуть ярче, но похожа, слишком похожа, и, главное — кольцо с подвеской-черепом в левом ухе.       К этому даже не нужно привыкать. Но как жить  — с этим?       — Леон, — улыбается парень, а Брент, отвернувшись, подавляет судорожный стон. Он уже кивал головой на вопросы типа «ты в порядке?», он уже стоял в крохотной ванной, вцепившись обеими руками в раковину и корчась от спазмов в желудке, плескал холодной водой в лицо, изучал своё отражение («Как Рита меня с такой мордой вообще узнала?») в потемневшем от времени зеркале. Теперь Брент занял сильно потёртое кресло в гостиной — окно по его просьбе зашторили и занавесили покрывалом — в таком освещении он видит гораздо лучше. Рита ушла в магазин, купить что-нибудь на обед. (Сегодня, оказывается, воскресенье.) Парень Риты устроился по-турецки на полу напротив Брента. И вот теперь сказал, наконец, как его зовут.       — Откуда... — Голос всё ещё хриплый. — У тебя это? — (Пальцем — в подвеску.)       — Мне её подарили.       — Кто?       — Рита. — Снова улыбается и пожимает плечами. Поднимает руку с длинным хрупким запястьем и дотрагивается до черепка. — Клёвая, да?       — Рита?       — Эта фигня! Ну и Рита тоже.       Брент молчит. Слушает Леона, его радостную болтовню, в нужных местах кивает и ощущает мурашки, когда  — вот этот жест или вот эта интонация...       — Сколько тебе лет? — невпопад спрашивает Брент.       — Семнадцать. Тебе?       — Двадцать.       — Да ты старик! — Леон смеётся так, как будто бы ему действительно весело.       Звонят в дверь, Леон идёт открывать. На нём мешковатые штаны и футболка на несколько размеров больше, Брент не помнит, чтобы Лайонел так одевался. Леон ниже Лайонела ростом. И походка у него другая.              Рита готовит вегетарианское карри — к удивлению Брента, лучше, чем Кара когда-то. Они разговаривают о Каре, о музыке, вспоминают тот злополучный концерт Atmen.       — Хээээй! — кричит Леон. — А я помню тебя! Всё думал, откуда же...       Бренту остаётся лишь надеяться, что его личное дежа вю тоже связано именно с этим концертом. Только с ним.              Рита работает официанткой в детском кафе-мороженом, Леон чинит велосипеды и скейтборды, подвальная мастерская в этом же доме. Вся их квартирка завалена запчастями и раздолбанными досками. Брент выходит по ночам искать себе клиенток — и они находятся почти всегда. Брент получает деньги, но теперь не напивается, как прошедшие несколько недель, и не тратится на дурь, по крайней мере, не на всю сумму, а вносит часть своей лепты в нехитрый тинэйджерский быт. Обычно он возвращается под утро и застаёт Леона и Риту уже спящими. Они всегда спят вместе, обнявшись — потерянные дети. Но до секса дело никогда не доходит. Брент чувствует это. И не может понять — почему, ведь его собственная жизнь теперь строится практически исключительно на сексе: секс помогает забыться хоть на некоторое время, потерять себя.       Временами Бренту хочется потеряться по-настоящему. Всерьёз и надолго.       Не пытаться найти замену пропавшему скальпелю. Не думать о том, что Лайонел никогда не пользовался ничем, кроме своих ногтей и зубов.       (Брент в последнее время покусывает клиенток. Некоторым нравится.)              ...каждый раз, когда Брент глядит на спящего Леона, его колет чувство дежа вю, а во рту начинает скапливаться слюна.