Исцели меня

6 июня 2018 года       Когда Игорь заходит в подъезд, Артем борется с желанием спросить у мужчины номер этого Мамая. А еще лучше просто выйти из дома и пойти догонять Пашу. Это неправильно по отношению к Игорю, ведь так?       В Паше, вроде бы, не было ничего особенного. Лицо в меру смазливое, но не во вкусе Артема. Фигура… терпимая. А тату Дзюба никогда не любил, например. Но было в нем что-то такое, то ли во взгляде, то ли в поведении, то ли в голосе… из-за чего к нему тянуло. Артем давно не испытывал настолько сильного сексуального влечения. Хотелось сорвать одежду с этого Паши прямо на улице. Хотелось войти в его тело, услышать его стоны, кончить ему прямо на лицо.       А потом Дзюба вдруг понимает. Смотрит на Игоря растерянно и осторожно спрашивает: — Он как-то влияет на разум, да?       Желание никуда не отступает. Нужно больше времени? Или у него нет срока действия? Артем притягивает к себе Акинфеева и жадно целует того, стараясь отвлечься. И Игорь отвечает не менее страстно. Он прижимает к себе мужчину, яростно терзает губы, а потом отстраняется на секунду и оставляет засос на шее. И только после этого выпрямляется и отвечает: — Да, может заставить тебя ползать у него в ногах, если захочет. Но… Кто бы еще позволил тебе такое, — ухмыляется Акинфеев.       Артем вздрагивает испуганно, понимая, во что мог бы влипнуть. А потом смотрит на дверь и спрашивает обеспокоенно: — С Сашей все будет в порядке? — Паша не может действовать на Сашу из-за телепатии, а тот, в свою очередь, не может читать его мысли. Так что думаю, их ждет большое будущее… Надеюсь, на свадьбу позовут, — явно шутит Игорь. А потом затягивает Дзюбу в квартиру. — Не волнуйся, Мамай имеет голову на плечах и не станет угрозой для Саши. Хотя бы из-за того, что я ему потом эту самую голову за это откушу. — Я бы скорее переживал за Мамая, — хмыкает Артем. — А с этого момента поподробнее, — заинтересованно уточняет Акинфеев. — Ну, Саша — ведьмак. Ему по должности положено вредности делать. — Вредности… — задумчиво тянет Игорь, будто пробует это слово на вкус. — Звучит, как мелкие пакости. Но я бы все равно не хотел проверять на себе их действие. Как твоя рука? Болит? — Болит, — решает не врать Артем. — Надо выпить таблетки. — У тебя ведь есть обезболивающие? — спрашивает Игорь. — Я же не болею, у меня не бывает лекарств.       Таблетки у Артема есть, хотя требуется время на то, чтобы их найти. Он выпивает лекарство, вместе с Игорем они разбирают его сумки, а потом мужчина чувствует усталость. Ранение, секс и таблетки — лишают его сил, так что глаза начинают слипаться. Акинфеев видит это и предлагает лечь спать. Идею Артем поддерживает охотно. — Расскажи про свое прошлое, — внезапно просит Дзюба, когда они ложатся в кровать. — Хм, — многозначительно выдает вендиго. — А о чем бы тебе хотелось узнать? — Ты был женат, да? Расскажи про жену.       Игорь замолкает на несколько мгновений. Они лежат в темноте, едва соприкасаясь коленями. У Артема гипс на руке, и приходится повозиться, чтобы найти удобное положение. А Акинфеев не напирает и не торопит. — Мы познакомились на балу, много танцевали. Она молчала все время, боялась сказать что-то и была бледная, словно сейчас в обморок упадет. А потом оказалось, что ей корсет перетянули так сильно, что дышать невозможно. Да еще и первый ее выход в свет. Мне тогда было… лет сто пятьдесят, наверное, и я за это время ни с кем не сходился. Ну, знаешь, постоянный голод, я боялся, что однажды не сдержусь и причиню боль. А потом пообщался с ней и все, пропал, — Акинфеев вздыхает, но в его голосе нет сожаления. — Она первая была, кому я про сущность свою звериную добровольно рассказал, думал, что сбегу после этого в другую страну. Но все… обошлось, как-то. Не знаю, что было в её голове. Может, не верила мне, а может, начиталась сказок про «Красавицу и чудовище» и верила, что любовь победит все.       Игорь касается пальцами здорового запястья Артема. Проводит по коже, почти невесомо, а потом продолжает. — Конечно, я никогда ей не показывал эту сторону мира, так что, может, она и думала, что я все это сочинил. А потом… Знаешь, вендиго ведь не болеют. А люди болеют. Это была чума, последняя вспышка, которую из Европы занесли. Мы вместе не больше пяти лет прожили. — Ты поэтому больше никогда не женился? Потому что люди умирают? — Да, — тихо говорит Игорь. — И потому что это каждый раз больно, как в первый. — А со мной не будет больно? — Будет наверняка, — отвечает честно Акинфеев. — Но сколько бы я не пытался закрыть свое сердце и отстраниться, раз в сто лет находятся такие наглецы и умельцы, как ты, которые каким-то образом вскрывают все замки.       Артем улыбается довольно. Кажется, он совсем не думает о смерти. Может, не верит, что она будет скоро. А может просто смирился. Мужчина подается вперед и целует Игоря. Поэтому они замолкают на пару долгих минут. Целуются без бешеной страсти, медленно и просто наслаждаясь процессом. — То есть ты влюблялся трижды? — Да, — кивает Игорь. — Все остальное — просто голод. — На секс он тоже распространяется? А на что еще? — Не то, чтобы сильно распространяется. Просто секс позволяет немного его приглушить. Но тут, скорее, он просто переходит в иную форму. Зато потом какое-то время мне и дышать легче. А так… Все, до чего можно быть голодным — я могу испытать. Если увлекусь охотой, или раскрытием какого-то дела. Это азарт, безусловно, но и какая-то… потребность? — Хочешь у меня что-нибудь спросить? — спрашивает Артем сонно. Таблетки начинают действовать, и мужчина постепенно засыпает. — А ты почему не женился? Красивый, умный, с чувством юмора… Не поверю, что за тобой не бегали девушки, — Игорь осторожно устраивается под боком у Дзюбы и аккуратно его обнимает. — Работа у меня такая, которую не каждая терпеть станет. Я постоянно в разъездах, регулярно калечусь. К тому же… наверное, я просто никогда не хотел этого. Мне нравится свобода. — Что в твоем понимании значит «свобода»?       Артем долго молчит, то ли просто заснув, то ли подбирая правильные слова. — Когда никто не требует от меня жить по его правилам.       В комнате вновь повисает тишина. На несколько мгновений кажется, что мужчины уснули. Но потом Артем вновь подает голос: — А дети у тебя есть? Или ты не можешь их иметь? — У меня могут быть дети, но я всегда старался до этого не доводить. Потому что… Никто не знает, как это все отразится на них. Поэтому я всегда был аккуратен. Но все же один раз все пошло не по плану. Только о ребенке я узнал только лет через двадцать. В общем, прочувствовать отцовство так и не получилось. — Игорь замолкает, а потом с интересом говорит: — Ты спросил про детей… У тебя есть дети? — Насколько я знаю — нет, — пожимает плечами Артем. — Куда мне дети? Я и сам еще не вырос. — Ну, трахаешся ты как хороший взрослый. — А тебе приходилось трахаться с детьми? Есть с чем сравнивать? — с ухмылкой спрашивает Дзюба.       Игорь смеется легко и целует Артем в плечо: — Нет, но однажды было что-то похожее. Уже совершеннолетняя, только… Не знаю, как объяснить, реально я себя педофилом почувствовал. Даже до конца все не довел и сбежал. — Совершеннолетняя по меркам каких времен? — с усмешкой спрашивает Артем. — А то раньше и в четырнадцать замуж выходили. — Тридцать два года — это совершеннолетие каких времен? — смеясь, спрашивает Акинфеев. — Воу. Это ты где откопал тридцатидвухлетнюю девственницу? И главное: почему решил с ней спать? — Ну, — тут уже в голосе Игоря слышатся некие нотки смущения. — Она была в костюме монашки. Не то, чтобы у меня прям фетиш на священнослужителей. Но это был Хэллоуин. Я с ней заигрывал, она отвечала… И пошло-поехало. А потом мы голые, и она говорит, что на самом деле монашка.       Артем смотрит на Игоря внимательно, пытаясь понять, серьезен ли тот. А потом начинает громко смеяться. — Вот чего ты смеешься? — спрашивает Акинфеев, а у самого в голосе улыбка. — А со священниками ты спал? — вместо ответа спрашивает Дзюба. — Нет, — смеется Игорь. А потом серьезно задумывается. — Хотя, может и спал, просто сам не знал о его профессии. Не то, чтобы у меня не стоит на священнослужителей, просто это явно не моя эротическая фантазия. Кричишь ты такой: «О Господи!» от удовольствия, а тебе говорят: «Не упоминай имя господа всуе».       Артем смеется, оценив эту шутку, а Акинфеев, тем временем, решает задать ему вопрос: — Как так получилось, что вы с Сашей аж два раза переспали по пьяни? — Кокорин был в меня влюблен какое-то время. То ли потому что я ему жизнь спас. То ли потому, что я такой обворожительный. В любом случае, он смотрел на меня и вздыхал. А я этого не замечал. Я себя тогда гетеросексуалом считал. А потом мы напились просто в хлам. Уже даже не помню из-за чего. И Сашке голову сорвало, он ко мне полез. А мне в тот момент как-то наплевать было, что у него нет груди и есть член. Вот и переспали. А на утро разругались страшно, потому что я-то к Саше ничего не испытывал. Нет, то есть он отличный друг и вообще крутой мужик, но… сложно влюбиться в того, кто знает каждую твою мысль. Любовь ведь появляется с пары мыслей. Вроде «ой, он такой смешной», «какая у него крутая задница» и все в этом роде. А при Саше я все это от себя гнал. Вот и не мог влюбиться. И он обиделся. Мы пару месяцев не общались. Уже потом он себе девушку нашел, и мы снова дружить начали.       Артем переводит дыхание, а после продолжает историю: — А во второй раз… да знаешь, как-то по приколу. Это не так давно было. Полгода назад, кажется. У нас тогда у обоих хреново в личной жизни было. Саша расстался с очередной бабой, потому что она что-то не то о нем подумала. Мне девушка изменила. Оба сидели без секса, злые и неудовлетворенные. И на пьяную голову идея удовлетворить друг друга показалась хорошей. — Погоди-погоди, а помимо Саши у тебя в постели мужики бывали? — Всех перечислить? — ухмыляется Артем. — Не, достаточно «да» или «нет», — фыркает Акинфеев. — Хотя по твоему ответу понятно, что «да». Значит ли это, что Кокорин твою гетеросексуальность сломал? — Видимо, он был очень хорош в постели, — смеется Артем. — Хотя я ничего толком не запомнил. А ты сам когда с мужиками спать начал? — После монашки. Я тогда понял, что мне гореть в аду за такое и решил пойти во все тяжкие, — шутит Игорь. А потом продолжает более серьезно. — На самом деле больше, чем тебе сейчас лет. Я на парней никогда не заглядывался, а потом мне подобное предложили. И я чисто из интереса согласился. — Ну да, в то время с этим сложнее было, — бормочет Артем, утыкаясь носом в плечо Акинфеева. Мужчина постепенно начинает проваливаться в сон. — И последний вопрос, пока ты не уснул окончательно. Ты любишь завтракать? — Просто ненавижу, — иронизирует Артем, а потом с интересом спрашивает: — А что, я могу рассчитывать на завтрак в постель? — А что, есть же люди, которые с утра ничего не едят, — защищает свой вопрос Игорь, а потом поднимает руку, осторожно проводя пальцами по волосам Артема. — Я же обещал за больным тобой ухаживать. Чай или кофе? — Кофе. Без молока, с тремя… четырьмя ложками сахара. — Обожаю кофе с таким количеством сахара. А меня все знакомые извращенцем считают, — смеется легко Акинфеев, а потом говорит тихо: — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — бормочет Артем и засыпает.