Исцели меня

10 ноября       Артем не знал, куда ему податься. Ночевать в собственной квартире он боялся. Ведь там была мама, которая ничего не знала о его работе и его нынешнем состоянии. А он совершенно не мог собой управлять. Мужчина просто боялся, что потеряв контроль в очередной раз, придет в себя рядом с остывающим телом матери. Нет. Дома он появляться не мог.       Был Саша. Ведьмак знал о его проблеме, мог за себя постоять. Но Артем сам все испортил. Кокорин выставил его из своей квартиры… из своей жизни. И он имел на это полное право. Дзюба отлично понимал, что после того, что он натворил, он больше не имеет права на помощь друга.       Пару ночей он провел у знакомых. Друзей у Дзюбы было мало. С его то стилем жизни, путешествиями по всей стране и постоянным риском умереть, завести хорошую дружбу с кем-то, кроме Саши, который знал о нем все, было просто невозможно. Приятелей было немало, но они ничего не знали об Артеме и не горели желанием ему помогать. Они соглашались пустить его в свой дом на ночь, но не может же он вечно ходить по чужим квартирам? К тому же, их Артем тоже подвергал опасности.       Поэтому последние две ночи Дзюба провел на улице. Холод ему больше не был страшен. Точнее не так. Теперь холод преследовал его везде. И не было разницы, ночует ли он на улице, при пяти градусах на термометре, или же в теплой кровати, укутавшись в пуховое одеяло. Теперь он мог согреться, лишь поглощая чужую плоть.       Так что ноябрьская погода совершенно не мешала ему ночевать прямо на улице, на лавке в парке, подложив под голову куртку. Этому мешали полицейские, а еще бомжи, обитавшие в этом же парке, не слишком довольные новым соседом. Убить их было бы так легко. Вырвать сердце, ощутить, как тепло разливается от желудка по всему телу, заглушить бесконечный голод… И поэтому оставаться в парке он тоже не мог. Потому что обязательно сорвался рано или поздно.       И поэтому он сейчас стоял под дверью квартиры Игоря. Того человека, уже человека, которого он хотел видеть меньше всего. И того единственного, кто может ему помочь. Если не избавить от проклятия, то хотя бы научиться себя контролировать.       Целых две минуты дверь никто не открывает, но, несмотря на это, Артем продолжает вдавливать кнопку звонка. Он знает, что Игорь в квартире, слышит его сердцебиение даже сквозь бетонные стены. А потом размеренный звук становится громче, Дзюба даже не сильно напрягается для того, чтобы различить шаги. В его воображении тут же рисуется картина, как Акинфеев смотрит в дверной глазок. Но открывать все еще не спешит.       Стук сердца за дверью ощутимо ускоряется. Игорь боится его? Считает, что Дзюба пришел его убить? Или как-то отомстить? А может просто нервничает? А в следующую секунду ключ все же поворачивается в замочной скважине. Звенит цепочка, отодвигается щеколда. Когда Игорь в последний раз закрывал дверь на все замки при Артеме? — Привет.       Открытая дверь позволяет разглядеть Акинфеева, эмоции которого не выдавали никакого страха или волнения. А вот остальной внешний вид оставлял желать лучшего. Растянутая футболка, осунувшееся лицо, синяки под глазами и болезненный взгляд. Может, это первая болезнь бывшего вендиго? — Заходи.       Игорь не задает вопросов, лишь делает шаг в сторону, пропуская Артема в квартиру. Будто он знает, зачем тот пришел. Или просто ждал этого момента. Мамаев наверняка растрепал о том, что произошло в квартире Кокорина. А может Акинфееву вовсе не нужны причины, чтобы позволить Дзюбе войти.       Вендиго не знает, что ему сказать. Он ушел от Игоря громко. Наорал на мужчину, обвинил во всех бедах, пообещал, что больше никогда не появится в его жизни. А теперь вот стоит на пороге. Потому что больше ему некуда податься. Но Игорь не задает вопросов. И поэтому Артем молча заходит в квартиру, воздух в которой слишком спертый и ясно выдает то, что Игорь давно никуда не выходил. Болеет? Боится? — Как ты? — глупо спрашивает Артем, проходя в квартиру.       Неправильный вопрос. Его не должно волновать состояние того, кто его проклял. Но… Дзюба смотрит на уставшее лицо Игоря и чувствует, как не-живое сердце сжимается от жалости.       Акинфеев как-то неопределенно пожимает плечами и отводит взгляд в сторону. Будто ответ на данный вопрос настолько очевиден, что мужчине нечего на него ответить. Игорь вновь запирает дверь, а потом направляется в сторону кухни. — Нормально.       Не «хорошо», не «плохо», а именно «нормально». И с каких это пор вид затяжного запоя стал для Акинфеева нормальным? — Как ты? — Глупый вопрос, ты не считаешь? — морщится Артем. Он мог бы счесть его насмешкой, потому что Игорь ведь точно знает, как плохо сейчас Дзюбе. Но понимает, что Акинфеев не пытается насмехаться и поэтому давит глухое раздражение, разгорающееся где-то внутри. — Может и глупый, — легко соглашается Игорь. — Я просто надеюсь, что ты выговоришься, и тебе станет немного легче.       Артем смотрит на Игоря устало и мотает головой: — Нет, не стоит.       Хочется ли ему выговориться? Пожалуй, да. С его бедами ведь не пойдешь к психологу и не пожалуешься бармену. Да даже Саше он никогда не рассказывал всего. А Игорю мог бы рассказать. Акинфеев бы понял его. Кому как не бывшему вендиго знать, как сейчас плохо Артему? Вот только Дзюба точно знает — если он начнет говорить, то ярость вновь охватит его. Он не может вспоминать при Игоре как ему плохо. Потому что плохо ему из-за Игоря. И как бы Артем не ненавидел мужчину за то, что тот сделал… убивать его Артем не хочет. Но не сможет сдержать себя, если зверь вновь вырвется на волю.       Игорь молча смотрит на Артема, будто все еще ждет, что тот передумает. А после тянет к вендиго руку, неспеша и осторожно, будто проверяет реакцию мужчины. Касается плеча, смотрит в глаза так пронзительно, будто хочет увидеть и прочувствовать то, о чем молчит Дзюба. Без слов. — Станет легче. Обещаю. Я помогу приглушить все, помогу оставаться собой несмотря ни на что.       Артем смотрит на мужчину со злостью и с силой сжимает кулаки, ощущая, как острые когти впиваются в кожу. Не страшно. Все равно ведь заживет. — Легче станет, когда я найду способ себя убить, — выдыхает он и направляется к холодильнику.       Голод теперь не отступает ни на мгновение. Его практически невозможно заглушить едой, и Артем знает это. Но пытается.       Он открывает холодильник и теряется на мгновение. Он привык, что в холодильнике у Игоря всегда много еды. А сейчас видит лишь старую, засохшую уже пиццу, пару яиц, полупустую бутылку молока да несколько кусков пирога. Ну конечно. Он же избавился от своего голода. Дзюба морщится и закрывает холодильник. — Давай, я приготовлю что-нибудь? — впервые за все время в голосе Игоря проскакивает что-то кроме спокойствия. А именно нотки смущения и вины.       Артем смотрит на мужчину хмуро, а потом кивает: — Давай.       Игорь так же открывает холодильник, несколько мгновений смотрит озадаченно, будто сам удивлен тому, насколько все плачевно. А потом лезет в морозилку, достает кусок мяса и начинает шаманить, отыскивая в кухонных шкафчиках крупы и специи. — Макароны с мясом подойдут? — спрашивает Акинфеев, оборачиваясь к Дзюбе. А потом начинает оправдываться. — Если бы я знал, что ты придешь, то приготовил бы чего-нибудь обязательно. Потом пополню запас еды в холодильнике и все будет проще. Ну, или если хочешь, просто закажем доставку чего-нибудь существенного из кафе. — Плевать, — отмахивается Артем. — Ты же знаешь — это все равно не поможет.       Еда не помогает. Она дарит лишь краткую передышку, а после голод вновь наступает с прежней силой. И чем дольше Артем не охотится, тем сложнее утолить свой голод человеческой пищей. Так что совершенно не важно, что приготовит ему Игорь. Через пару дней ему все равно придется убивать.       Дзюба усаживается за стол и кладет голову на сложенные руки. Он устал. Не физически. Физически он теперь невероятно выносливый. У него просто нет сил больше бороться. Пытаться подавить голод, пытаться быть прежним. Пытаться быть гордым. Какая разница, насколько он ненавидит Игоря? Больше некому ему помочь. — Игорь… мне жить негде. Я могу остаться?       Акинфеев садится рядом, а потом его рука осторожно касается волос Артема. Так, будто ждет, что его в любую секунду оттолкнут. Но все же гладит и перебирает пряди, нежно и заботливо. Будто пытается успокоить или показать, что Дзюба не один. Будто этот жест сможет исправить все, что он сделал. — Конечно.