Исцели меня

26 декабря       Игорь просыпается еще до того, как солнце начинает пробиваться сквозь ветви деревьев. Зимой восход довольно поздний, а дома достаточно тепло, в отличие от морозной улицы. Но Акинфеев все равно выбирается из-под одеяла, аккуратно, стараясь не разбудить спящего рядом Артема.       Дзюба кажется умиротворенным. Ничего не выдает в нем зверя или голода, он просто спит, забавно супясь во сне. Игорь еле подавляет в себе порыв поцеловать мужчину в лоб, потому что тогда тот точно проснется… Пусть отдыхает. У них и без этого так мало ночей без резких пробуждений, кошмаров или попыток успокоить друг друга.       А Игорю хочется посмотреть на рассвет. Он одевается, стараясь не шуметь, натягивает на себя вещи и обувь, забывая про завтрак и какие-либо другие потребности. Изначально, он хотел взять Артема с собой, но после передумал. В конце-концов, это нужно в первую очередь Акинфееву.       Морозный воздух проникает в легкие, щиплет щеки и заставляет плотнее кутаться в шарф. До озера идти всего десять минут, но снег и не протоптанные тропинки превращают этот поход в настоящее приключение, которое занимает в два раза больше времени. Игорь боится, что не успеет, но оказывается на берегу ровно в тот момент, когда первые лучи начинают освещать покрытую толстым слоем льда воду.       Тьма медленно отступает, отдавая место свету. Все вокруг замирает, снег искрится и переливается, а окружающее пространство уже не кажется таким пугающим. Игорь помнит, как Далер впервые показал ему это место. Так же зимой, на рассвете. Мальчишка тогда не понимал, куда же они идут по пугающей темноте и холоду, зачем вообще было выбираться из кровати в такое время? Акинфеев сейчас чувствует себя тем же мальчишкой. Блуждающим в темноте и ищущим тепла. Ему так отчаянно хочется выйти к свету, чтобы все наконец стало правильно. И сейчас он закрывает глаза и подставляет лицо зимнему солнцу, которое совершенно не греет. Зато где-то за спиной под чужими ботинками хрустит снег. — Мне было одиннадцать, когда Далер впервые показал мне это место. Я не понимал, зачем он притащил меня на озеро в такую рань. Для него это что-то значило, он будто что-то искал. Тогда я и представить не мог, что кто-то такой сильный и взрослый может быть настолько потерянным.       Игорь знает, что за его спиной стоит Артем. Ему не нужно быть зверем, чтобы понять эту простую истину. Акинфеев слышит, как мужчина замирает на месте, но несмотря на это, бывший вендиго не спешит оборачиваться. Он так и стоит в лучах зимнего солнца, которые освещают его с ног до головы. — Он сказал тогда, что не важно, кем я буду через десять или сто лет. Солнце всегда найдет и согреет меня, развеет мрак и страх. Если я сам от него не закроюсь, если буду готов пройти по холоду и темноте сквозь оглушающую тишину. Я тогда сказал, что зимнее солнце совсем не греет меня. И что вместо всего этого я бы предпочел выпить горячего чая, — Игорь смеется, понимая, как наивно должны были звучать его слова для трехсотлетнего существа, говорящего метафорами. — Глупость это все, — глухо отвечает Артем. Он не спешит подойти к Игорю, продолжает не двигаясь стоять за спиной у мужчины. — Твой Далер слишком много философствовал. «Пройти по холоду и темноте сквозь оглушающую тишину». Слишком много пафоса, — в голосе у вендиго чувствуется раздражение, граничащее со злостью. Впрочем, вряд ли он злится на слова Игоря.       А Акинфеев лишь смеётся. Легко и непринуждённо. Так же смеялся Далер на его слова о горячем чае. Хоть и ситуация была несколько другая. Кажется, будто он совсем не замечает раздражения в голосе Артёма. — Не стоит от этого ждать много. Это был семнадцатый век и попытки найти смысл существования. Но ты прав, философии и пафоса там хоть отбавляй. Сложно отказать себе в подобном, когда возраст переваливает за три сотни. Хотя сейчас определённо все по-другому. Будто этих лет никогда не было, либо они были вовсе не со мной.       Артем ничего не отвечает. Только делает шаг вперед. И вновь замирает, будто в нерешительности. — Через три сотни лет уже я обреку какого-нибудь несчастного на эти муки, — тихо говорит он. — Я сделаю. Мне не хватит благородства… я избавлюсь от проклятия, как только судьба даст мне такую возможность.       Игорь наконец оборачивается. В его взгляде нет ни хмурости, ни недовольства, ни даже разочарования. Кому как ни ему понимать, как тяжело быть зверем. Акинфеев будто не замечает ножа в опущенной руке вендиго. Смотрит точно в глаза, без тревоги. Солнце все ещё освещает его лицо, оно будто отражается теплотой в глазах Игоря. — Это нормально. И благородство здесь совсем не причем. Тот, кто никогда не был вендиго, никогда не поймёт этого. А я… Не вижу в этом ничего страшного. — Но, что если я могу никого на это не обрекать? Что, если я могу не ждать три столетия?       Артем по прежнему не поднимает нож. И глаза. Взгляд его опущен вниз, словно Дзюба боится посмотреть в лицо Игорю. — Это же хорошо, — Акинфеев делает ещё шаг навстречу к мужчине, совершенно спокойно рассматривая его лицо. — Я был бы рад, если бы тебе не пришлось страдать три столетия. Это ведь то, о чем ты мечтаешь последние несколько месяцев. Избавление от нечеловеческого голода и холода. Исцеление. — Но что, если цена исцеления слишком велика? — спрашивает Артем, наконец поднимая глаза на Игоря и делая еще шаг вперед.       Акинфеев молчит пару секунд, глядя на Дзюбу. Он видит такой спектр эмоций в родных глазах, почти сам ощущает ту боль, что сейчас душит вендиго. Игорю хочется обнять Артема и забрать это все себе, чтобы мужчине стало легче. — Ты должен сделать выбор. Либо нормальная человеческая жизнь, без невыносимого голода и холода, без убийств и крови, — Акинфеев одной рукой будто показывает чашу весов, смотрит на раскрытую ладонь, словно в ней может лежать что-то материальное. — Либо то, чем тебе придется пожертвовать. Твоя цена. Ты должен решить, что для тебя важнее. Здесь и сейчас, через год и десять лет. — Ты ведь все равно умрешь раньше, чем я, — говорит Артем, будто убеждая самого себя. — Ты прожил уже три сотни. И точно заслужил смерть за то количество жизней, что отнял. Я… — он медленно поднимает нож. С таким трудом, будто тот весит несколько тонн.       Игорь не отстраняется от Артёма, даже не дёргается несмотря на то, что нож направлен на него. Потому что он все знает. И потому что ему все равно не убежать от зверя, если тот захочет его крови. — Ты прав, — кивает Акинфеев. Его пальцы касаются запястья Дзюбы, сжимающего нож. — Во всем перечисленном. Тебе… Этого будет достаточно?       Артем молчит. Кажется, будто они стоят так, замерев на берегу, целую вечность. Дзюба переводит взгляд куда-то за спину Игорю, смотря на удивительно безоблачное небо. — Я… я не могу, — хрипло говорит он наконец. — Я так боюсь. Боюсь, что останусь совсем один… — Ты не будешь один, — негромко произносит Игорь. В его голосе звучит тепло. — тебе ведь больше не придётся бояться, что ты причинишь кому-то вред, не нужно будет избегать людей. Обязательно найдёшь того, кто поселится в твоём сердце. А пока у тебя будет Саша, он ведь тебя простил. — Да, найду, — кивает Артем и по его лицу сразу видно, что он врет. Он сильнее сжимает нож в руке. — Знаешь, если бы ты сейчас меня проклинал, кричал, обвинял — было бы проще. А так… я просто не могу, когда ты смотришь на меня так. — Прости, — Акинфеев выдыхает рвано и ежится от холода. — Вспомни, что из-за меня ты умер. И из-за меня ты стал вендиго. Из-за меня тебе пришлось убивать и есть людей. Я виноват в том, что ты ненавидел себя и весь этот мир. — Ты как будто уговариваешь меня, — слабо улыбается Артем.       Игорь улыбается на слова Дзюбы, делает небольшой шаг и оказывается совсем близко. Вторую руку он кладет на шею вендиго, почти обнимает и смотрит точно в глаза. — Нет. Просто я пытаюсь понять, что же для тебя все же важнее. Ведь тебе предстоит принять решение и жить с ним всю жизнь. Я не хочу, чтобы потом ты пожалел. Поэтому должен помнить обо всем. Так будет честно. — Я буду жалеть в любом случае. Какой выбор я бы не сделал. Так уж устроены люди, — пожимает плечами Артем, а потом тяжело вздыхает. — Знаешь… я бы умер без колебаний. Я не боюсь этого и даже жажду. Но… я не могу убить тебя. Даже несмотря на то, что ты сделал. Я все равно не могу. — Боишься, что никогда не сможешь себе простить еще одну смерть? — Игорь чувствует, что не смотря на спокойный тон, его сердце ускоряет ход. Это волнение, почти внутренняя дрожь. Ему так хочется спросить прямо, но в то же время он боится ответа. И поэтому все ходит вокруг да около и выглядит так, будто действительно хочет, чтобы Артем всадил чертов нож в его сердце. Но... если так случится, то это не поможет Дзюбе. Не сработает. Не будет никакого исцеления. Акинфеев уверен в этом на все двести процентов.       Артем ничего не говорит несколько долгих секунд. Игорь замирает на месте, вглядывается в родное лицо и неосознанно задерживает дыхание на пару мгновений. Будто боится спугнуть мужчину, неосторожным словом или действием перебить и свести с его пути. А потом Акинфеев улыбается, мягко и печально. Поглаживает ощутимей Дзюбу за оголенный участок шеи, в то время как кончики пальцев неприятно колет от мороза.       Игорь так хочет услышать заветные слова, будто он действительно их заслужил. Но его эгоистичный поступок перечеркнул все, Артем никогда не сможет забыть то, что сделал бывший вендиго. Прощение в этом случае кажется чем-то мифическим, нереальным. Его нужно заслужить, а пока что Акинфеев не сделал ничего приближенного к тому, чтобы искупить свою вину. — Мне Паша рассказал все. Что Саша нашел способ, и в чем именно он заключается, — Игорь говорит спокойно, не сводя взгляда с Артема. Даже волнение отступило, потому что он уже все решил. — Знаешь, это еще одна ловушка. Уничтожь собственное сердце и тогда исцелишься. Убей того, кого любишь, и страшное проклятие спадет. Но все это противоречит само себе. Разве можно убить человека, которого ты любишь? Ведь если ты все же это сделаешь — чего стоят твои чувства? Действительно ли это твое сердце, если ты можешь лишить его жизни?       Игорь хочет объяснить то, что он чувствует. Донести до Артема свои мысли в том виде, в котором они роятся в собственной голове. Чтобы потом мужчина не гадал и не строил никаких ошибочных суждений… И все равно это жутко эгоистично. Так же, как и в первый раз. Акинфеев знает, что Дзюба против, но все равно делает так, как подсказывает его сердце. Или собственное эго, бывший вендиго не может отрицать подобный вариант. Просто… Если он начал это, если заварил кашу — расхлебывать ему. — Я люблю тебя, Тем, и надеюсь, что после всего, что произошло, ты сохранил ко мне хотя бы что-то теплое.       Игорь не дает вендиго опустить взгляд, держит все внимание на своих глазах. А тем временем вторая рука, которая касалась запястья Дзюбы, ползет к пальцам, обхватывая зажатый в кулаке клинок. Акинфеев делает шаг вперед, резко и порывисто, не давая вендиго времени опомниться. Ему нужна всего секунда, и он ее получает. Игорь прижимается к Артему так, будто эти объятия могут подарить ему тепло. — Надеюсь, что когда-нибудь ты поймешь и простишь меня. Надеюсь, что это сработает…       Нож вошел ниже, чем ожидал Игорь. Не попал в сердце. Но боль от этого слабее не становится. Такая острая, пугающая, человеческая. Акинфеев понимает, что ему сложно держаться на ногах, и сейчас он почти повисает на Артеме. Потребуется немного времени, чтобы силы оставили и его руки. Сердце колотится как бешеное то ли от ранения, то ли от страха. Игорь надеется на то, что он успеет сказать все, что хотел. — А если нет, то я хотя бы сделал все, что мог, чтобы забрать у тебя эту боль.