.новое рвение.

      «Что можно почувствовать, если отречься от всего?» — так звучит фраза, которая оглавляет письмо, появившееся на прикроватной тумбе около меня. Хотел бы я знать. Однако, отречься от всего совершенно невозможно. В любом случае, останется то, что будет с тобой всегда: для каждого своё, разумеется. Это может быть Бог, ведь известно, что монахи отвергают этот мир, поклоняясь и прислушиваясь именно к нему. Но для меня этим, оставшимся, будут мысли. Они — мой подводный камень, тянущий в морскую бездну. Им невозможно сопротивляться.       Чуть позже я познакомился со своим соседом по комнате. Его зовут Серёжа. Он открыт, прямолинеен, но местами слишком саркастичен и по-детски капризен. Безусловно, это не делает из него плохого человека, только заставляет меня ждать от него совсем неожиданных вещей, потому что я совершенно не знаю его, и он для меня всего лишь знакомый, с которым меня волей случая свела судьба. Однако Сергей показался мне чувствительным человеком, скорее всего его часто ранят такие, как я, люди, для которых обидеть человека пустяковое дело.       Разговора у нас совсем не получается: он говорит без умолку, пока я киваю ему головой, с усердием делая вид, что его слова занимают меня в это утро. Видимо, его это не сильно смущает — Серёжа продолжает молоть языком, даже когда я почти удаляюсь из комнаты, прихватывая почти пустую книгу, полученную вчера. И, кажется, я обидел его. Пересиливая себя, я натягиваю улыбку:       — Сергей, прости. Мне уже пора. — После я сразу же выхожу.       У двери меня ждёт Павел, как всегда слишком радостный, а около него стоит невеста Антона. Что же, чёрт возьми, здесь происходит?       — Добрейшего тебе утра, Арсений, — немного пафосно говорит мой сопровождающий, облокачиваясь на стену рядом со мной.       — И вам доброго утра, Павел, — отвечаю ему я, поворачиваясь к девушке. — И вам тоже.       — Точно, — спохватывается мужчина, — это Ирочка, — прыскает со смеху он, и я совсем не понимаю почему, но отчётливо ощущаю сладкий привкус на языке. По телу проходит толпа мурашек, а Паша расплывается в теплой улыбке, смотря сквозь меня вдаль коридора.       — Мы уже виделись однажды, — протягиваю руку ей, стараясь сделать беседу более непринуждённой. Девушка протягивает мне руку, и я, чуть наклоняясь, целую её пальцы, как делали это раньше истинные джентльмены.       Мои брови лезут на лоб, и мурашки пробегаются по спине неприятным холодом. Я чувствую слабый запах клубники, который идёт с конца коридора; дыхание будто спирает. Кажется, я начинаю задыхаться от сладости, застрявшей в моём горле.       — Какие манеры! — возвращает меня в реальность она и, смущаясь, улыбается. — Неожиданно увидеть подобное в наше время.       Павел резко отлипает от стены, уходя за мою спину:       — Нам надо идти, — торопливо говорит он, подгоняя нас с Ириной лёгкими хлопками по плечам.       Я не могу объяснить, почему мужчина, узнав, что рядом Антон, возможно, увидев его, спохватился и решил уйти. Разумеется, я рад такому развитию событий, и необходимость толпиться около комнаты давно пропала, а парня я видеть не хочу, впрочем, так же, как и Ирину. Интересно, если бы её не было в жизни Антона, изменилось бы что-нибудь? Были бы мы тогда счастливы? Но почему-то мы идём сейчас вместе, и моей ненависти приходится скрываться глубоко внутри моей головы? Мне не понять, почему она до сих пор не показала вид, что мы знакомы, но я вне себя, ведь совсем ничего не знаю об их отношениях. Пусть он - моя родственная душа, однако этот человек упал в моих глазах, когда решил, что имеет право встречаться и пудрить мозги сразу двум людям, притворяясь влюблённым и беззащитным. Это заставляет сердце сжиматься и каждый раз с новой силой, принося боль, которой и так полно в моей жизни. Только вот кем бы он ни был, как бы ни поступал со мной, уже существующие чувства где-то поселились глубоко в моём сердце, и избавиться от них теперь крайне сложно. Я шумно выдыхаю, и грудная клетка начинает безумно болеть из-за привкуса карамели на губах и клубничного запаха.       — Ира, иди вперёд, — останавливается Добровольский, когда мы подходим к лестнице, — нам нужно кое-что обсудить.       Девушка кивает и спешит уйти, возможно понимая, что разговор не будет для неё информативным.       — Арсений, ты же понимаешь, что тебе придется встретиться с Антоном? — хмурится Павел, понижая голос и отрешённо смотря в окно.       — Почему вы так уверены? — немного недоверчиво спрашиваю я.       — Пойми, вы в одной исследовательской группе, — сжимает кулаки мужчина, сдерживая улыбку, — ваши встречи обязательно будут происходить, начиная с этого дня.       — Я правильно понимаю, что мы на собственных шкурах будем проводить «эксперименты»? — скрещиваю руки на груди, показывая своё недовольство, которое сразу же замечает Паша и старается более мягко выражаться со мной. Но мне этого не нужно: — Я понял. Выбора у меня всё равно нет, — мужчина приоткрывает рот, видимо, не ожидая, что я так быстро соглашусь на это. — Всё нормально, я не маленькая девочка, чтобы закатывать истерики и отрицать очевидное.       — Хорошо, — кивает Павел. — Тогда твои мучения начинаются прямо сейчас, — усмехается он.       Я нервно сглатываю. Сказать, что для меня это ничего не значит — легко, но мне придётся пожинать последствия своих слов. Я уже понял простую истину: в этом месте либо ты идёшь по головам, либо идут по твоей. Никто не будет спрашивать твоего мнения. Если их статус выше — ты обязан подчиниться. В этом мне повезло: я не оказался в самом низу, а стою на одном уровне с Антоном.       — Пойдём, — кидает мне Паша. — Через три минуты начнётся собрание, будет плохо, если опоздаем.       Мы спускаемся по винтовой лестнице, мне приходится переступать через несколько ступеней сразу, ведь Добровольский подгоняет почти на каждый мой шаг. Мы выходим в настолько белый и идеально чистый коридор, словно здесь никого никогда не было, а мы первые и единственные, кто проходят по нему. Это именно то место, где может показаться, что ты находишься в психушке. Хотя я не уверен, что это не так. Люди тут странные, придерживаются правил, которых даже не существует в письменном виде, где должна быть печать, удостоверяющая подлинность. Разумеется, это можно списать на то, что бо́льшая часть учеников — дети, не смыслящие в устройстве общества ничего, но все же считают, что они особенные и одарённые. Тогда почему никто ничего не подозревает?!       — Это здесь. — Павел останавливается около большой металлической двери и стучит в неё несколько раз. — Ты будешь приходить сюда каждый день ровно к десяти часам утра.       Дверь открывать нам не спешат, и мужчина сам дёргает за ручку, сразу же заходя в помещение. Я осторожно осматриваюсь и прохожу за ним.       — Ну что за разврат? — слышу грубое возмущение Паши. Мои глаза тут же начинают искать причину его недовольства и находят.       Антон стоит между раздвинутых ног Ирины, облизывая губы, а девушка тяжело дышит. Сердце учащенно начинает биться, в грудной клетке всё сжимается. И привкус на языке становится невыносимым и до ужаса противным.       — Ой, Паш, ты рано, — облизывает костяшки пальцев, пока Ира в спешке слезает со стола, поправляя яркую розовую кофточку и причёску. — Мы думали, что ты чуть позже подойдёшь.       — Я вовремя. А вот ты, Шастун, заигрался, — скрипит зубами мужчина. Я даже не знаю, что делать. Я вновь надеваю маску безразличия, прочно въевшуюся в моё лицо и почти ставшую неотъемлемой частью меня.       Павел поворачивается в мою сторону, наверное, пытаясь понять, как эта ситуация отразилась на мне. Однако, не увидев изменений, лишь кидает мне бледно-голубой халат, подобный тому, что носят врачи в больницах. Он подходит ко мне почти вплотную:       — Рискуешь, Арсений Сергеевич, — шепчет Паша, — прости, это моя вина.       — Ничего, — твёрдо отвечаю, так, что у мужчины рот открывается от удивления. — Я - актер, Павел, я буду играть свою роль, пока это нужно.       После, мой сопровождающий уходит, и Антон вылетает за ним. Мне остаётся гадать, зачем он последовал за Павлом. Из-за этого возникает острое желание подслушать их разговор. Только есть одна маленькая помеха — свидетель в роли Ирины.       — А-арсений, — подаёт голос Ирина, — извините меня, ладно? — пытается разрушить невидимую стену между нами девушка, но я смотрю на неё с некой ухмылкой, и она продолжает: — я не хочу делать кому-то больно, поэтому хочу убрать эту недосказанность между нами, — она стыдливо опускает глаза, — Антон Андреевич — мой жених, но у нас нет любви - сухой расчет. Ему необходимо жениться по правилам, чтобы он мог управлять университетом.       — Мне всё равно, — бегло осматриваю помещение и сажусь за ближайший стол, — это ваше дело и ко мне отношения не имеет, — я нагло вру ей и самому себе. Конечно же, я получил облегчение от её слов, но это ничего не меняет, ведь если бы Антон не хотел быть с ней, не целовал её на глазах у людей и не смотрел бы на неё с такой нежностью, при этом смотря на меня, будто пытается испепелить.       — Простите, Арсений Сергеевич, — повторяет она в очередной раз, — я же вижу, что Вам боль…       — Я сказал: мне всё равно! — нервно прикрикиваю я.       Хватит с меня этого! В это же время входит Антон, и мои ненависть и ярость сразу же пропадают, остаётся какая-то пустота. Даже девушка подскакивает на месте, удивляясь перемене моего настроения.       — Сегодня работы нет, — мягко говорит парень, таким же голосом, как тогда, когда мы были наедине у него в доме, — можно заниматься своими делами до трёх часов.       — Куда ушёл Павел? — интересуется Ирина.       — Он в саду, — отвечает Антон, снимая халат, а затем уточняет: — с девушкой.        Шастун прикрывает глаза, и я начинаю любоваться им. Чёрт! Это точно в последний раз. Последний раз, когда я не в силах оторвать от него глаз. Антон каким-то образом замечает мой взгляд и бросает мне свою легкую улыбку.       — С девушкой? — удивляется она. — Обычно он не остаётся с девушками наедине, — тихо говорит Ирина. На её лице читается некое разочарование, кажется, она чувствует к нему что-то большее, чем к простому знакомому, даже к другу.       — Можешь не пытать меня, — слабо трясёт головой Антон, — Я ничего не знаю. Спроси у него сама, — уходя, добавляет он и громко хлопает дверью.       — Ты как всегда… — выдыхает Ира. — Ты знаешь всё, но молчишь, — она не замечает, что Шастун уже ушёл, — будто бы я не имею право знать.       — Антона здесь уже нет, — хочу остановить её монолог, но она меня не слышит:       — Я вечно ничегошеньки не знаю, — начинает плакать девушка. — Каждый раз… так происходит каждый раз! — она вытирает рукавом слёзы и внезапно поднимает взгляд на меня: — Ты тоже ничего не знаешь об Антоне, да?       — Да. Совсем ничего.

***

      Есть такие люди, у которых в глазах пылают искры, когда они видят что-то действительно важное для них, и они не пытаются скрыть это. Кажется, я превращаюсь именно в такого человека, заходя в эту по-настоящему великолепную библиотеку. Наверное, она не пользуется популярностью у большинства учеников, даже учителя вряд ли заходят сюда слишком часто. Однако, это место завораживает меня, а легкие будто наполняют воздухом, и дышать становится намного свободнее.       — Здравствуйте, Арсений Сергеевич, — тихо приветствует меня библиотекарь. — Какая литература вам нужна?       — То, чего я хочу — увы, у вас нет, — запинаюсь я, — я могу узнать ваше имя?       — Боюсь, это невозможно, — прячась за стойкой, отвечает он.       — Хорошо. — Я решаю не задавать лишних вопросов, это как минимум не слишком воспитанно. Однако факт того, что последнее время вопросов у меня больше, чем ответов на них, начинает меня порядком бесить. — Мне нужна психология.       — Третий этаж справа, — направляет меня мужчина.       — Спасибо.       Следующие четыре часа я привёл в тишине книг, приятно ласкавших мои уши и дарящих чувство умиротворения.

***

      Я направляюсь в так называемую «лабораторию», где на самом деле совсем нет никаких специальных приспособлений для исследований. Я уже почти дохожу до нужной мне двери, когда слышу глухой звук шагов с другой стороны коридора. Моё больное воображение сразу же рисует всевозможные варианты существа, который выйдет из-за угла. Я представляю сначала смерть с косой, как во второсортном кинофильме, а следом приходит на ум, что это призрак или кто-то невидимый, кто сможет прикончить меня, пока я не буду даже догадываться о его существовании, а в конце я прыскаю со смеху, потому что всё это - полный бред. На самом деле, я всегда удивлялся собственному умению раздуть из маленького пустяка огромную проблему. Вопреки всем моим ожиданиям появляется Антон, а не страшное чудовище с тремя головами и острыми зубами. Однако о страхе я бы поспорил, потому что он худой, как смерть из моего воображения. Для меня парень намного ужаснее, чем любой непонятный монстр из детских книжек, каким бы он ни был.       — Ты рано, Арсений, — скользя рукой по моему плечу, замечает Шастун. — Надеялся увидеть меня как можно скорее? — нагло улыбается он, опуская голову и утыкаясь лбом в моё плечо. — Или хочешь побыть со мной наедине?       Всеми усилиями я пытаюсь сохранить своё спокойствие, но сердце учащённо бьётся, словно готовясь взорваться под натиском разрядов тока. Я закусываю губу, стараясь унять дрожь в теле. Дверная ручка в моих руках крепко сжимается, отклоняясь от своего начального положения, и я, не успевая опомниться, лечу вниз. Антон старается ухватить меня за талию, но этого едва хватает, чтобы я не приложился затылком об пол.       — Боже мой, — выдыхает парень, пока я убираю его руки от себя, принимая положение сидя.       — Можно просто Арсений, — я быстро поднимаюсь на ноги, пока парень протяжно фыркает на мои слова. — И я не желал нашей встречи, мне просто наскучила книжная пыль и постукивания по столу местного библиотекаря.       — Какой ты холодный, — он протягивает руки к моему лицу, обхватывая затылок, — Ледяной Граф, — шепчет парень. — Или тебе больше нравится Снежная Королева? — его пальцы медленно спускаются к моей шее.       — Прекрати это! — отвожу взгляд от него. — Я не собираюсь плясать под твою дудку, как Ирина. — Если я сейчас пойду на поводу своих чувств, то больше никогда не смогу отказать Антону.       — Она подчиняется моему отцу и своему отчиму, Арсений, — Антон подвигается ближе ко мне. — Тебе не в чем её упрекать. Ира лишь делает то, для чего была принята в семью и то, что она обязана сделать по контракту.       — Хочешь сказать, что ты тоже просто выполняешь свой долг перед отцом? — спрашиваю я, замечая, как Шастун помрачнел, убрав свои руки в карманы широковатых для него брюк.       — У меня благие намерения, Арсений Сергеевич, — скрипит зубами он, поправляя кольцо на безымянном пальце, а затем и вовсе снимает. — Мне нужна власть, чтобы исправить алчность этого места.       Он подходит ко мне ближе, чем был до этого, и я чувствую его дыхание на своей щеке, от этого мне становится не по себе. Взор будто затуманенный, а руки так и тянутся, чтобы прикоснуться к Антону. Парень опрокидывает голову мне на плечо, носом утыкаясь в мою шею. Я же стою неподвижно и боюсь сделать что-либо. Он берёт мою ладонь и мягко проходится своими пальцами по моим костяшкам, одевая гравированное кольцо мне на безымянный палец.       Внезапно в комнату вваливается несколько незнакомых мне человек, лица которых сразу же теряют свои улыбки. Одна из вошедших специально кашляет, здороваясь почти сразу. Другие, следуя её примеру, также здороваются. Однако их настрой в разговоре уже потерян, в чём я косвенно чувствую свою вину.       Антон тут же отходит от меня на несколько шагов, пугаясь, как огня, а после - и вовсе уходит в глубину помещения, улыбаясь, видимо, своим знакомым.       Мне остается думать над правдивостью его слов. Я хочу верить, что он воплотит действительно то, о чем сказал. К чему лукавить: я буду счастлив, если Шастун исполнит свою мечту, которая может послужить маленьким толчком для начала изменения этого бездушного мира в лучшую сторону. Однако же, если он соврал, и это сказано, лишь чтобы заполучить моё потерянное ранее расположение, тогда я в очередной раз подтвержу своё мнение о нём и, к сожалению, буду вынужден начать игнорировать его, ведь более я сделать нечего не могу. Я не могу его как-то ранить изнутри, не могу сказать ему лишних слов.       В попытке отрицать свои чувства, пряча их под толстым слоем снега, таким же хрупким, как моё внутреннее «Я», я зашёл настолько далеко, что теперь мне приходится играть роль чужого мне человека.