When I was a child I toyed with dirt and fought. As a child

Семья заменяет всё. Поэтому, прежде чем её завести, стоит подумать, что тебе важнее: всё или семья.

Он проснулся около восьми утра. Выпитый алкоголь просто не давал ему спать больше. Голова безбожно кружилась, будто бы он был на американских горках, а не на собственной кровати. Его сильно тошнило, настолько сильно, что он даже боялся думать о том, чтобы выпить хотя бы каплю воды, хотя организма требовал, кричал о hydrating. Он боялся спускаться на первый этаж, хотя знал, что штат прислуг в его доме уже давно всё убрал. Мусор, бутылки, осколки. Непрошенных гостей. Сколько их вчера было? Что вообще вчера было? Он помнил всё. Малейшие детали. Как он пытался дозвониться Алексу. Другу, парню, а может быть даже мужу. Он печатал в Snapchat, Instagram, Watsapp, звонил на работу, на сотовый и домашний. Тринадцать часов игнора и четыреста snapchat Points за день стали последней и первой каплей. Два года лжи, страданий, унижения, упрёков, ультиматовов должны были утонуть вчера. Вчера они утонули. Сегодня всплыли. Он ненавидел себя за всё. За то что десять лет назад оставил семью в малюсеньком городе на севере Уэльса. Хотя давно мог купить им большой дом хотя бы в Кардифе, а на самом деле в Гренвиче* и не один. Он мог купить матери джакузи, брату Ламборджини. Он должен был обеспечить им безбедную старость, а что он им обеспечил? Инсульт от постоянных переживанию, какой урод их сын. Он помнил то рождество, четыре года назад, когда он ещё звонил раз в неделю, когда мать прямым текстом сказала: “Не приезжай, у нас проблемы” и ничего не объясняя бросила трубку и своего мальчика Джозефа Джеймса Кокса. Он не обиделся. Он знал, что за плохое поведение шлюх наказывают и что он заслужил. Он молчал. Стиснув зубы в плечо того, кто сказал: “Мы пройдём этот путь вместе”. В плечо того, чьё имя он никогда не забудет и к кому, он уверен, вернётся. Приползёт на коленях просить прощения за не свою измену, ведь значит это он тот, кто её допустил, а не он последняя блядь, которая не ценит ни хорошего, никакого отношения к себе и использует всех, а затем выкидывает. Он знает это. Он носит очки, но он не слеп. Даже если зрение минус семь на каждый глаз и астигматизм. Но он не знает, почему он каждый раз прощает. Он не знает, почему с таким количеством не разделённой любви, люди говорят, что её нет. Чем больше нас отвергают, тем сильнее мы любим. Он знает, знает почему он так цепляется. Потому что, когда тебе восемнадцать лет и ты переезжаешь в огромный город, тебе страшно. Вся стабильность, что была у тебя с семьёй, вся любовь и поддержка будто ускользают сквозь пальцы. Всё, ты один. Никто не приготовит поесть, никто не сходит в магазин, никто мне разгонит соседей на кухне, у которых вечеринка в три утра и они снова варят наркотики. Никто не постирает и не погладит. По голове. Ты брошен. Ты не знаешь, что будет завтра. Ведь так сложно планировать бюджет. И ты живёшь этой надеждой, что скоро рождество, ты приедешь, обнимешь маму. На столе будет индейка, в духовке праздничный пирог с вишней, гости, нарядная ёлка, затем boxing Day. А тебе холодное: “Не приезжай”. И только в этот момент ты понимаешь, кто ты есть на самом деле. Ты понимаешь, что все эти люди вокруг тебя, они мнимы. Они не заботятся о тебе так, как заботилась мама, как бы грубо она к тебе не относилась. Ты понимаешь, что им нужны лишь деньги, а она всю жизнь молила: “Хватит!”. Ты понимаешь, что даже он бросает тебя, в самый подходящий для тебя момент. Падающего толкни. А затем ты напиваешься, потому что на дне только этим и занимаются и в тебе просыпается сука. Ты думаешь: “Это их выбор”. Ты осознаешь, что в этот самый момент, склонившись над унитазом в двадцатый раз, теряя сознание каждую секунду. Когда тебя рвёт кровью с пеной ты наиболее честен с собой. Ты там, где ты всегда хотел быть. На вершине мира. Ты живёшь жизнью тех, на кого смотрел по MTV, ты добился своего. И ты не жалеешь. Ни себя, ни других. Ты снова пытаешься оправдать все вокруг, но с очередным рвотным позывом говоришь себе: Хватит, Джо! Если бы они хотели, они бы звонили. “Мы боялись тебя потревожить” “Мы думали ты учишься” “Мы думали, ты уже умер” “Мы надеялись”. В эпоху интернета они все бы писали. Они бы приезжали. Не так долго идет поезд из Кардиффа в Лондон. Два часа восемнадцать минут. Или три часа одиннадцать минут на автобусе и ты на London Victoria coach Station. Ты хотя бы пытался. И семьдесят сообщений тому подтверждения. Билеты, купленные четыре года назад так и лежат в сейфе, не пробитые компостером, не проверенные британским проводником Great Western Railways. Ты осознаёшь, что в этом мире можешь отвечать только за себя, потому что неизвестно, как другие распознают твоё поведение. И похмелье уходит вместе с чувством вины. Джо обернулся через плечо. На соседний подушке, укутавшись в одеяло и прижимая, словно мягкую игрушку, к себе манто за семнадцать тысяч фунтов от Дианы вон Фрустенберг, спал Микка. Беззащитное дитя, которое скоро превратиться в такого же монстра. Он безумно талантлив. В свои двадцать лет, он уже снимал для Vetements и Balanciaga и Демна его сильно любит. От части за то, что будучи саамом, он знает русский. Джо не знает, зачем он рискуя потерять баланс наклоняется и целует его в макушку. Нет, они просто работают вместе, честно. Микка даже не чувствует и Джо ловит себя на мысли, что согрета тлеет и сколько же таких же как он его целовало. Он затягивается и становится совсем легко. Робкой поступью, чтобы не разбудить никого, он идёт вниз, на первый этаж, в своих ярко оранжевых шортах, которые так чудно смотрятся с его синими волосами. Внизу на кухне что-то моет Барбара. Она полька. Она домохозяйка. -Dzień dobry. You alright? - не работающими после текилы связками выдавливает Джо. -Morning, Mr Eggertsen. - улыбается она. - Как вы себя чувствуете? -Ничего страшного. Это не первый раз, когда я настолько пьян. И, к сожалению для моей печени, не последний. -Мистер Эггертсен, мне очень неудобно Вас просить, но мистер Александр Эггертсен, перед тем как уехал в Копенгаген, он обещал со мной рассчитаться немного раньше в этом месяце, мне нужно оплатить уход за сыном. - она потупила глаза, сжимая в руках кухонное полотенце. -О, какие проблемы, my darling! - его широкоплечая в меру накаченная фигура развернусь в сторону сейфа, который он почти никогда не закрывал. - Сколько тебе нужно? -Как обычно, одиннадцать двести за прошлый месяц, за март. -Держи пятнадцать. - совершенно ни о чём не жалея, он положил перед молодой, почти что девочкой с тёмными, по-дурному подстриженными волосами триста розовых бумажек с изображение Её Королевского Величества Королевой Елизаветой Второй. -Мистер Эррегтсен... -Oh honey! Либо ты прямо сейчас перестаёшь называть меня мистер Эггертсен, либо ты уволена. Мне не так много лет, а в тебе не так много желания возвращаться в Гдыню, не правда ли? - он опёрся на бурную стойку с другой стороны. - Сейчас эе забери все деньги или я выставлю тебя за дверь. - он перетянулся и чмокнул её в лоб. -Большое спасибо, мис... Джозеф. Могу я назвать вам мистер Джозеф? -Как угодно, my love, только не Эггертсен. - он шёл к огромному дивану в центре большой гостиной комнаты, в которой уже был свет. - Как твой сын, дорогуша? -Как вам ответить. - девушка тяжело вздохнула. - Он в хороших руках, но мы с вами понимаем, что он навсегда останется в своём мире. Если когда-нибудь он научится писать или заговорит, нам очень повезёт. -Мне безумно жаль. - Джо развернулся на полпути, и крепко обнял тихо плачущую девушку. - Как мать, это всё, что ты можешь для него сделать. Аутизм не лечится и это не твоя вина. Ты его хорошо выносила. -Вы правы. Он стал узнавать меня. -О правда! Это большой прогресс! Видишь, мы многого добились за эти несколько месяцев. Он справится, он умный мальчик. - он вновь поцеловал её в макушку. -Наверное, мне стоит идти. -В этом нет нужды. Останься, если хочешь. - его худая рука со множеством вен потянулась к пульту и включила огромную плазму. По ВВС1 показывали какое-то место катастрофы и заголовок внизу гласил: “А320 Aer Lingus crashed near Liverpool”. -Доброе утро. - послышалось с лестницы.