Ателье мод слэша

Четвертый день отдыха мне явно не идёт на пользу. Я только ем, сплю, смотрю телек и болтаю сам с собой. Впервые за все эти дни я решаю устроить себе спа-процедуры, приодеться, прихорошиться, ведь уже завтра, ни много, ни мало, меня ждёт самая шальная ночь в году с господином президентом! Настроение у меня сегодня от чего-то хорошее, так что я, напевая песни, намыливаю свою спину, голову, ноги, трусь мочалкой с «ля петит марселье» и ни о чём не думаю. Пока я мылся, за окном пошёл снег. Погода сегодня просто чудная, так что я быстро вытираюсь, сушусь и решаю выйти проветриться. В конце концов, надо погулять под снежком, пока он не расстаял, да и мандаринов заодно купить, а то за эти выходные я успел съесть весь килограмм. Да, вот такой вот я любитель мандаринов! Мальчик-мандарин! Стало быть, такой же сладкий, но, отнюдь, не круглый и не рыжий, а очень даже тощий и серый. Я надеваю свой любимый вязаный свитер со спортивными штанами, пуховичок и выхожу на прогулку. На улице очень красиво. Снежинки ложатся прямо мне на нос, приятно обжигая его своим ледяным дыханием. Я обожаю снег, зиму, всё, что связано с белым, холодным и пушистым. Зимние каникулы — мои самые любимые. Помню, в детстве мы с друзьями с горки катались, а мама потом ругала меня за отмороженные руки и щёки. Вот это время было. Никакой тебе работы, никаких забот, никаких любовий. Детство, детство, ты куда бежишь, называется. Я неспеша иду за мандаринами по хрустящим белым тропинкам. Через дорогу у моего дома всегда торгует соседка. Не знаю, откуда у нее мандарины, может, плантация мандариновая в Абхазии есть, а, может, у таджика в соседнем ларьке купила, а теперь перепродаёт. Но она всегда заверяет, что это самые вкусные, самые свежие, самые сочные. А они правда самые вкусные. Хотя, по факту, у таджика вкус мандаринов такой же. Но у соседки то ещё и самые свежие к тому же. Наверное. В общем, сдаётся мне, не так уж это и важно. — А, Алёшка, мандаринок пришёл купить? Смотри, очень вкусные, свежие, сочные. — Да знаю я, знаю, Клав Петровна. Дайте килограммчика два. А Вы чего не дома? Салаты не режете? — Да я ж уже нарезала! — Говорит мне Петровна, набирая мандарины в пакет. — А ты чего, Алёшка, как работа? — Да ничего, потихоньку. Заказы отдал и ладно, теперь до нового года. — Ты неужели уже второго на работу, как и в том году? — Нет, в этом году нет. Хочу отдохнуть на денёк, два подольше. А вообще, была б воля, рванул бы отсюда подальше, да и в отпуск. — А чо б нет? И поезжай. — Да ну, не могу так. Как же это я своих девочек без новых юбок оставлю, а Аллочку без работы? — Аа, ты вон как. Ну молодец, дам любишь. А жениться ты не надумал? Я чуть не поперхнулся от улышанного. Ну уж извините, это слишком личное! На этой ноте я решил скорее забрать свои мандарины и уйти. — Нет, нет, Клав Петровна, пока нет. — Я кладу деньги на прилавок и отхожу — Подожди, Лёшк, а сдачу? — Оставьте себе на чай. С Наступающим! Я быстрым шагом отдаляюсь от соседки и её овощей. Ибо они у нее, видно, борзые! А она их явно переела! Додумалась, такие вопросы задавать… Жениться, ага, куда там! Если б кто жениться предложил, я б, может, ещё и подумал, а так мне че думать то? Вот тоже ещё, добрая соседка, напомнила мне… Виктор. Интересно, как он там? Что делает? Работает ли сегодня? Вспоминал ли обо мне? Вообще, собирается ли вспоминать когда-нибудь? Нравится ли ему мой костюм? Не трет ли? А то, может, ему надо было там иголку где-нибудь в рукаве оставить, гаду такому! Обольстил и исчез. Я останавливаюсь, поднимаю голову кверху. Даже темноватое затянутое снеговыми тучами небо слепит глаза, кружит голову. Как же я одинок. — Почему я так одинок? Чем я заслужил? — Спрашиваю я куда-то в небо. А снежинки всё кружат вокруг меня, смеются, наверное. И я сам себе отвечаю за эти самые снежинки, сделав голос настолько тоненьким, насколько позволяли мои голосовые связки: — А вот так вот, Лёшка, не родись красивым, а родись счастливым, а то ишь, вырядился, красавчик. Стоя за углом у арки, слышу звук машины. Знаете, тот самый, когда её блокируют какой-то кнопочкой на пультике. Вот его я и слышу. Видно, родственники к соседям приехали. Будут сегодня бухать, орать, петь и дразнить меня своими весёлыми посиделками. Хотя, конечно, я, отнюдь, не тусовочный парень. Я домашний кот. Хочу всего-то тепла, дома, любви и телека. Ничего у этих соседей такого нет, чтобы завидовать. В конце концов, к ним там понаприехало внуков со всего света, и попробуй их прокорми. Мама родная, ну нет, такого счастья мне не надо! Правда, когда я заворачиваю к подъезду сразу понимаю, что никакие это не внуки моих соседей. У кого же в моей то пятиэтажке будет такая тачка? Новая, чистая, белая…знакомая…? В какой-то момент я останавливаюсь и понимаю, что это не просто знакомая мне машина, это машина, которая не так давно почти каждый вечер ждала меня у моего ателье. Вспомни солнышко, вот и лучик. Это автомобиль Виктора. Я теряюсь. Что он здесь делает? Хочу ли я его видеть? Конечно, хочу! Ой, всмысле, нет! Ни в коем случае! И уж тем более не в этих спортивках. Что делать? Я решаю обойти дом с другой стороны, чтобы незаметно проскользнуть к подъезду и остаться незамеченным. Я аккуратно поворачиваю и, смотря назад, захожу в арку. Тихонько иду, но, в итоге, всё равно натыкаюсь на что-то. А точнее, к моему сожалению, на кого-то. — Алёш! Знакомый голос бьёт в уши и пускает дрожь по всему телу. Я уже знаю, кто передо мной стоит, поэтому, поворачиваясь, сразу немного приподнимаю голову, чтобы встретиться взглядами. — Виктор… Мой ненаглядный смотрит на меня испуганно и разглядывает каждый сантиметр моего лица, как будто сто лет его не видел. Ну давай, разглядывай. Что же такого ты на мне найти пытаешься? Я отвожу взгляд. Зачем он вообще здесь? Что он хочет? Снова пытается завести моё бедное сердце? Чтож, у него получилось, поздравляю! Прямо сейчас никак его успокоить не могу, всё бьётся и бьётся. Вижу я, что никак Виктор не сообразит, что сказать хочет. Поэтому я говорю то, что хочу, а точнее спрашиваю то, что интересовало меня уже давно: — Какими судьбами, Вить? Мой ненаглядный смотрит на меня с ещё большим удивлением, даже рот приоткрыл. Брови развёл, как будто совсем растерялся, на лице так и читается «а сам не знаешь?» А я и не знаю. — Лёш, что значит, какими судьбами? Ты где был то все эти дни? Почему бегаешь от меня? Он говорит с таким напором, что я даже отступаю. Чего он так кричит то на всю арку? Его бас эхом раздаётся по всему двору, мне аж страшно становится. Я надуваю губы, как обиженный ребёнок, которого отчитывают. В смысле, бегаю? Это, помнится, он тогда убежал от меня! А теперь, ишь, явился. И что он думал, что я его с хлебом и солью буду встречать? Ну неее, у меня с собой только мандарины и то, мои, пусть только притронется! — Никуда я не бегал. У меня уже выходные, как четыре дня. — Зачем-то оправдываюсь я, а потом делаю из себя совсем глупого и уточняю. — А что? Что-то с костюмом не так? — Да с каким костюмом, Лёш? — Снова кричит Виктор. На лице у него полное непонимание. И у меня тоже. Чего же он хочет то? — Это с тобой что-то не так! — Со мной? — Ну не со мной же! Я откровенно фигею. Это он так меня сейчас обвинить пытается? — Не с тобой? — Я тоже перехожу на крик. — Интересно, а кто просто так вдруг встаёт и уходит, ничего не сказав? Уж не ты ли? Думаешь, я железный что ли? Думаешь, ты такой один на свете, можешь поиграть и оставить? Меня переполняет отчаяние. Я даже еле сдерживаю срывающийся голос, от накатывающего к горлу кома обиды. Вижу, что Виктор растерялся. Глаза его снова округлились. Я продолжаю, отчаянно хватая холодный воздух ртом: — Ну? Чего молчишь? — Лёш, я… И снова тишина. Я уже не выдерживаю. Молчание и молчание. Чувствую, как глаза начинают гореть от скапливающийся в них влаги. Отворачиваюсь, чтобы драматично убежать по направлению к подъезду, но в тот же момент моя правая рука оказывается захвачена. Меня упрямо тянут к себе и прижимают за талию. Мягкая куртка приминается, позволяя Виктору почувствовать мою спину даже через ткань. Его лицо оказывается неожиданно близко к моему. Какое-то мгновение он смотрит в мои зелёные мутные глаза, согревая замёзший нос своим дыханием, а потом… Потом впечатывает свои губы прямо в мои. Я раскрываю глаза настолько, насколько это возможно. Прямо посреди улицы? Виктор, прямо посреди улицы? Так точно можно? Это легально? Ненаглядный мой, мы же в России, остановись, подумай! Остановись… Хотя нет, не надо, продолжай. Тёплые губы Виктора соскальзывают чуть ниже, захватывая мою нижнюю губу. От него слабо, но всё ещё отчётливо пахнет дорогими сигаретами. Слышу этот вкус уже не только носом, но и чувствую кончиком языка, когда Виктор неспеша заставляет меня открыть рот. Я закрываю глаза в блаженстве и ожидании дальнейших действий Виктора. Моя правая рука всё ещё находится в плену его больших рук. Нет, не в плену, а прямо-таки в каком-то капкане. Он нежно переплетает наши пальцы, чуть надавливая на костяшки фаланг. Это длится всего несколько секунд, и я теряюсь, когда вдруг моим влажным разгоряченным губам становится холодно. И ещё не сразу открываю глаза, пытаясь осознать, что Виктор больше не целует меня, а только всё ещё держит руку, поглаживая ладонь большим пальцем. Я вытираю губы запястьем, крепко сжимая пакет с мандаринами. Виктор ухмыляется. — Лёш, прости, я сглупил. Извини. Я растерялся, не знал, что делать дальше. Наверное, мне нужно было время, чтобы всё взвесить. Я не смотрю на него. Прожигаю взглядом наши с ним ботинки. Зачем он это говорит? Что значит взвесить? Почему всё это звучит так, как будто я для него всего лишь килограмм мандаринов? — Взвесил? Молодец. А обо мне ты подумал? Ты хоть представил, какого было мне? Мне не нужно было взвешивать, мне нужен был ты! Именно тогда. В тот вечер, на следующий день, вчера, сегодня! Неважно, когда. Я не взвешивал, я просто понял, что ты бросил меня. — Я тебя не бросал! Да и не думал, что ты так быстро уйдешь на выходные. Я приехал к шести, как обычно. — Так почему же не приехал раньше? — Я работал! — Громче положенного ответил Виктор. — Ты думаешь, что это оправдание? — Моя пуленепрошибаемость бесит даже меня самого, но это та самая единственная черта, которая досталась мне от отца. Тем более, я бы не был собой, если бы сразу же упал в объятия Виктора, забыв обо всех личных обидах. Хотя так хотелось. — Не думаю. Но, разве, ты не устал проводить Новый год в одиночку? Разве, не надоел один и тот же салат, одна и та же речь президента, потом шампанское и спать? — На что это ты намекаешь? — Я люблю тебя, Алёшка. Хочу быть с тобой, хочу быть рядом. И этот Новый год хочу встретить с тобой, потому что, ёлки-палки, ты тот самый единственный, которого я искал всю свою жизнь. Просто люблю. Скажи, ты хочешь того же? Виктор так отчётливо говорил каждое слово, что было бы трудно не поверить в их правдивость. Я сдаюсь. Как часто я слышал подобные речи? По-моему, ещё ни разу. В моей жизни, честно сказать, нет совсем никакой романтики. Всегда всё было как-то не так. Я говорил, что люблю, а мне в лицо смеялись с намёком, что надежды на продолжение нет и не будет. И как же тяжело бывает в свой подтридцатник поверить в то, что однажды всё будет по-другому. Что «президент, шампанское и спать» не навсегда, и однажды придёт кто-то, кто изменит всё, к чему так привык. Что зимние вечера смогут стать теплее, что речь президента, возможно, даже и не будет услышана, а в пакете мандаринов будет не два килограмма, а четыре. Я удобнее перехватываю руку Виктора и сжимаю крепче. Немного подаюсь вперёд, чтобы прислониться лбом к его щеке. Витя приподнимает голову, вытягивает губы трубочкой, косаясь моего красного холодного носа. — Конечно хочу, что за странные вопросы. Я тоже люблю тебя, Вить. Мой ненаглядный улыбается, смеётся. Свободной рукой поправляет мои заледеневшие волосы. — Тогда поехали ко мне. У меня телек огромный, президента будет лучше видно. — Я думал, нас устроит и мой ящик, потому что смотреть я хочу только на тебя. — Мне всё равно, куда. — Отвечает Виктор. — Главное, с тобой. Я улыбаюсь, вздыхаю и, схватив Витьку за воротник пальто, тяну на себя. Резко целую его, лишь бы только убрать эту глупую ухмылку с его лица. Хотя кого я обманываю. Люблю его улыбку.