Девять кругов Ада

      Юнги обеспокоенно тряс ногой, пока Чимин сжимал под столом его руку. В груди кололо, а голова трещала от расплывающихся образов, затуманивших рассудок и не дающих сосредоточиться на происходящих в данный момент событиях. Чимин вынужденно отстранился, когда Чонгук потащил его танцевать. Юнги вздохнул и посмотрел вслед.       Стоило младшему только начать скованно двигаться, как что-то мучительно защемило внутри, доставив больше тревоги, чем простые покалывания в груди. Движения постепенно становились мягкими, плавными, тягучими и очень пластичными, словно Чимин был создан для этого, словно делал это всю жизнь, словно...       Словно Юнги уже видел этот танец — совсем недолго. Мимолетно. Едва заметно и почти неощутимо.       Старший не мог перестать прокручивать свой сон в голове — все ощущения, все фантазии в одночасье стали реальностью, перемешались, приобрели реальное воплощения в движения, касаниях, всех поцелуях в шею, которые когда-либо оставлял Чимин — он и был тем самым мимолетным образом.       Тогда что значило это ласкающее каждую клеточку тела «хён» на ушко?       Юнги не осознавал, что с ним происходило. Почему ему было так невыносимо больно — сердце будто огнем прожигали, резкими движениями вырывали по куску изнутри, рвали душу на части? Почему хотелось заплакать? Почему все эти странные картинки продолжали всплывать в голове? Почему красивые танцы вдруг смешались с кровавыми следами на асфальте?       Тэхён позвал старшего за напитками, когда Чимин и Чонгук уже усаживались за стол и о чем-то перешептывались. Юнги оставил друга возле барной стойки и сбежал в туалет, закрылся в одной из кабинок и скатился вниз по каменной стене прямо на холодный пол.       Его трясло — по спине большими холодными каплями скатывался пот. Челка прилипла ко лбу, но дрожащей рукой старший кое-как смахнул влагу. Юнги пытался встать, взять себя в руки и вернуться в зал, а лучше как можно быстрее забрать Чимина, поехать домой и прижимать его к себе всю ночь, чтобы этот кошмар прекратился.       Юнги кое-как встал и поплелся к раковине, сполоснул лицо холодной водой, вытер его салфетками и, дождавшись, пока руки будут не так сильно дрожать, вернулся к столику, за которым не обнаружил Чимина.       Свет неожиданно погасили, объявив игру «пять минут в темноте». Юнги почувствовал, как кто-то приблизился к нему, проводя теплой ручкой по шее, заставляя мурашки пробежать по спине, затем касаясь его губ так страстно и так знакомо. Слишком родные прикосновения, слишком знакомые губы, слишком любимый Чимин.       Любимый Чимин, который каждое утро мурлыкал под боком.       Чимин, который все время танцевал в гостиной, показывал новые движения и даже удивлял своей раскованностью, сексуальностью, неповторимым очарованием, своей страстью к танцам.       Чимин, который так любил миндальный кофе, учился варить его, а Юнги купил фартук с рыжими котятками, похожими на малыша, у которого когда-то были ярко-рыжие волосы.       Чимин, который всегда сидел у него на коленях, когда показывали страшное кино.       Чимин, которому Юнги пообещал показать особенное место — тот самый маяк, пляж и звезды.       Чимин, который промок под дождем, но так радостно бежал к нему через дорогу, пряча от воды какой-то сверток. Промокший, но такой счастливый незадолго до катастрофы, за секунды до трагедии.       Маленький промокший котенок, лежащий в луже крови и битого стекла…       Любимый до боли в груди. До самого последнего вздоха. До выплаканных слез. До потери памяти. До потери самого себя.       Юнги все вспомнил. Вспомнил, чувствуя с какой страстью, грустью и тоской его целовали, желая лишь крепче обнять и больше никогда не отпускать. Он ведь так оберегал его, так заботился. Но почему они сказали, что он умер? Почему заставили страдать от невыносимой боли? Почему не дали даже попрощаться? Не дали сказать, как он любит, как скучает, как ему плохо без котенка…

***

      Чимин на трясущихся ногах и с разрывающейся от боли головой зашел в клуб и взглядом нашел Юнги, подходя ближе. Вдруг весь свет выключили — начались «пять минут в темноте». Ему повезло — никто из друзей не увидит его красных глаз.       Чимин на ощупь прильнул к родному для него человеку, провел дрожащими пальчиками по мягкой коже шеи и прикоснулся губами к губам Юнги. Старший ответил на поцелуй. Чимин наконец-то узнал, все вспомнил: авария, травма головы, месяцы, проведенные на больничной койке без возможности ходить, брошенный университет, потерянное будущее, никаких танцев, никакого Юнги. Он забыл самое главное, самое важное, самое драгоценное в жизни — своего любимого.       Они познакомились в клубе, в этом самом месте, три года назад. Что-то произошло в ту ночь: это была химия, волшебство, искры, любовь с первого взгляда.       Чимин смотрел на Юнги, который тогда был ди-джеем со сценическим именем Шуга, и не мог оторвать взгляд. А потом свет выключился, и его настойчиво притянули к себе. Сначала руки были на талии, сладко поглаживали бока, а потом переместились на щечки — холодные пальцы поглаживали скулы, ласкали шею и проводили по линии губ, затем быстрым рывком врываясь в ротик. Чужие губы так страстно целовали, пока Чимин продолжал скованно стоять в темноте, лишь наслаждаясь этими прекрасными мгновениями. Это был его первый поцелуй — самый запоминающийся, но забытый из-за травмы.       «Котик, — прошептал Шуга ему на ушко, — котик, расслабься. Обними меня, — сахарным слегка хрипловатым голосом околдовывал ди-джей».       Чимин тогда обнял Юнги, мягко прикоснулся к шее одной рукой, а второй перебирал волосы на затылке, оттягивал их, когда старший делал какие-то невероятные вещи с его язычком, покусывал губы и облизывал их, а потом отстранялся и оставлял лишь легкие, совсем воздушные отпечатки на щеках.       Свет включили, и посетители клуба увидели необычную картину — ди-джей и главный танцор стояли посреди сцены и страстно целовались. Чимин вздрогнул от яркого света и хотел отстраниться, но Шуга обвил талию слишком крепко.       «Не так быстро, пушистик. Мы еще не закончили, — снова прошептал Шуга».       Малыш с кошачьими ушками, в которых совсем недавно выступал, спрятался от взоров в шее Юнги и вдохнул чужой запах.       Запах, который сразу стал родным.       Это был вечер их любви — все было правильно, все было по-настоящему. Юнги тогда увел Чимина со сцены и пригласил погулять. Они всю ночь гуляли, разговаривали, целовались на набережной, сладко обнимались и не выпускали друг друга из объятий.       Они не спали всю ночь и вернулись в город на первом утреннем поезде. Юнги сразу отвез к себе и предложил жить вместе, а Чимин согласился.       Они засыпали вместе каждую ночь, наслаждались друг другом, узнавали, общались, ходили в кино, а Чимин так любил сидеть на коленях Юнги, наслаждаться руками хёна на талии, прижиматься и целовать шею.       И каждое утро слышал ласковое «Мой котик, мой маленький пушистик», «Котик уже проснулся?» или «Котенок такой сонный».       А потом этот день, когда Чимин собирался подарить любимому хёну себя и подарок, который сделал своими руками, когда хотел первый раз заняться любовью, пошел дождь.       Юнги ждал на перекрестке. Чимин побежал к нему. Хотя и был зеленый, какой-то пьяный водитель сбил его. А потом пустота. Только битое стекло, кровь на асфальте и дальше темнота. И никаких воспоминаний за несколько месяцев.       Почему Юнги ни разу не вспомнил о нем? Не пришел навестить? Ведь он видел, что произошло. Почему? Что произошло?

***

      Теперь Чимин целовал как после слишком долгой разлуки: три года прошло.       Три долгих года без воспоминаний, без прикосновений, без такого родного тепла. Чимин продолжал целовать, жадно впиваясь в губы Юнги, уже зная, что умел это делать, вспоминая, как хён учил его вечерами целоваться. Ему так не хватало его: сердце все время знало, душа все равно нашла, тело так явно отзывалось, говорило, почти кричало, умоляло обратить внимание. — Я люблю тебя, хён, — прошептал Чимин на ушко, первый раз обращаясь как раньше, зная, как сильно Юнги любил, когда его так называли, затем отстраняясь и покидая клуб.