fourberie

«…Твое тело — искусство во плоти…» Ренджун аккуратно ведёт чёрным грифелем линию стройного молодого тела, вырисовывая тщательно каждую деталь, не упуская ничего, существо напротив слишком прекрасно, чтобы допустить оплошность. Молодой мужчина вальяжно раскинулся на шелковых простынях, томно поглядывая на творца, ни разу не смутившись своей наготы, наоборот, выставляя её, буквально говоря, что он красив, строен и абсолютно счастлив оказаться здесь, под сосредоточенным взглядом художника. Кун ощущает легкую прохладу ветра, что еле колышет белоснежную тюль, от чего кожа покрывается мелкими мурашками, соски встают, розовея. Он прикасается тонкими пальцами к ним, мягко поглаживая, зная о стойкости художника напротив, от того и позволяет себе такую шалость. — Холодно? — отрешенно спрашивает Ренджун, растушёвывая грифель. — Прикрыть окно? — Все хорошо, — отвечает Кун, от некой робости хватаясь за гладкий шелк под ним. Младший встаёт, прерывая работу, идя к сундуку, доверху наполненному тканями. — Думаю, что эта деталь будет неплохо смотреться, — говорит он, подходя ближе с бордовой атласной лентой к обнаженному юноше, поглаживая мягкую, нежную шею его, от чего Кун млеет, бродя бездумно подушечками пальцев по простыням, слегка моргая, позволяя пушистым ресничкам, словно крыльям бабочки, подрагивать, — ты очень красив, — шепчет младший, вызывая тихий выдох, вышедший из груди старшего, наполненный томящим чувством удовлетворения. Ренджун аккуратно приподнимает голову натурщика, оплетая лебединую шею кровавого цвета лентой, что так красиво оттеняет тон кожи, явя миру произведение искусства, не иначе. Завязав ткань, юноша проводит рукой по нежной щеке Куна, мягко поглаживая её. — Если бы это было возможно, то все звёзды, что есть на небе были бы твоими, — восхищенно проговаривает младший, буквально истязая ласками парня напротив, — твоя красота достойна этого, если не больше, — шепчет он, мягко отстраняясь, дабы продолжить процесс, но рука, схватившая за запястье, останавливает, притягивая к себе. Кун невесомо проводит пальчиками по худощавой руке Ренджуна, пытаясь дотянуться до уха. — Зачем мне звезды, если есть ты… — шепчет он, прикусывая нежную мочку, направляя руки художника к своему телу. Младший целует щеку, прикасаясь к молочной коже груди, ведя по линии тонкой талии, что вполне могла сойти за женскую, — мне нужен только ты, — говорит старший, наваливаясь телом на худощавого юношу. Кун чувствует робкие, но любовные и искренне желанные ласки, как нежатся с котенком, которому отроду не больше месяца, а маленький мальчик холит его и лелеет, даря свою заботу и теплоту. Цянь млеет, ощущая свою нужность и важность, и он хочет одарить тем же самым Реджуна, выцеловывая его лебединую шею, пахнущую льняным маслом, запачканную в краске, но не менее любимую. Старший ласкает чувствительную кожу, но не идет дальше, не сейчас. Сейчас это не соитие тел, это сплетение душ, а нарушать гармонию не хочется совсем. Они чувствуют друг друга: запах тела, мягкость волос, вкус и упругость кожи под теплым языком. Они ощущают настроение друг друга, весь спектр эмоций, испытываемых в столь сладостную минуту. — Я давно заметил тебя, — лаская кончиком языка раскрасневшееся ухо говорит Кун, пробираясь пальчиками под тонкую рубашку художника, — ты всегда так прекрасен, — шепчет он, выводя незамысловатые рисунки на тощем тельце. Ренджун зарывается носом в волосы старшего, желая слиться в одно целое, вот так раствориться в мужчине напротив и больше не возвращаться в привычный мир. — Будь моей музой, — еле мямлит младший, прикусывая внутреннюю сторону щеки, сгорая под взглядом Куна, — хочу писать только тебя и никого более, — подняв глаза говорит он, ласково целуя уже любимые губы. — Я весь твой…