Чужая жизнь

      У Лотара отвратительный музыкальный вкус. Думаю об этом, заметив в его руках определённый диск. Убеждаюсь окончательно, когда он начинает подпевать, совсем не мило попадая между нот. Взрослый мужчина, обожающий слезливые песенки, больше подходящие школьницам. Теперь я видел всё.       Меня хватает ровно на четыре трека. Когда надрывный голос исполнительницы смолкает, а вслед за ней затыкается Лотар, я тянусь и выключаю музыку, попутно перехватывая взгляд новоиспечённого родственника.       — Извини, — говорю. — Но...       — Да? — настораживается он.       — Это невозможно слушать. Абсолютно.       — Я ждал, когда ты это скажешь, — произносит Лотар, подмигивая. — Сколько помню, ты всегда недолюбливал LaFee. Даже тогда, когда она была на пике популярности, и по ней все с ума сходили. Сегодня долго продержался.       Проверка. Одна из множества их, приготовленных заранее. Я стараюсь выглядеть расслабленно, но костлявая ладонь крепко сжимает сердце.       «Беги, кролик, беги», — советует подсознание.       Беги, пока тебя не подвесили за задние лапы, не полоснули охотничьим ножом по горлу и не сняли шкуру.       — А ты?       — Что?       — Тебе действительно нравились её песни?       — Ты не помнишь?       — У меня всё, как в тумане, — отвечаю, натягивая рукава сильнее прежнего. — Отдельными фрагментами что-то всплывает в памяти, но... Я почти ничего не помню. Ни до, ни после. Только то, как сажусь в автобус, занимаю место у окна, а дальше — темнота.       Он сбрасывает скорость. Машина ползёт по автобану со скоростью больной улитки. Лотар снова протягивает руку, отводит волосы от моего лица, осторожно прикасается к щеке. Она не окончательно пришла в норму, ещё хранит желтоватый след от внушительного синяка.       — Помнишь, кто это сделал?       Желание отомстить Гюнтеру напоминает о себе, но я благополучно заталкиваю обиду в глотку. Эта ситуация не подходит для сведения личных счётов. Мне самому нужно уносить ноги, а не превращаться в карающую длань, которую в любой момент могут отрубить по локоть.       — Нет, — отвечаю, прикусывая щёку изнутри и поднимая воротник куртки, словно стараюсь отгородиться от неприятных минут прошлого. — Было темно, и я не видел его лица. Только слышал голос, но вряд ли эта информация поможет отыскать моего обидчика. Сомневаюсь, что узнаю его, если он вдруг окажется рядом и заговорит.       — Если вспомнишь однажды, скажи мне. Я найду этого ублюдка и сломаю ему руку.       — Обе.       — Хочешь этого?       — Да.       — Тогда обе.       — И это говорит полицейский?       — Когда речь заходит о моей семье, всё остальное перестаёт иметь значение, — пожимает плечами Лотар.       Один за всех. Все за одного. Семья, в которой все встают друг за друга горой. Пока был жив отец, наша семья тоже была такой. С появлением отчима отлаженная система начала распадаться. Сначала по кирпичику, а ближе к финалу — с ужасающими скоростью и грохотом, чтобы однажды разрушиться до основания.       — Кто ты сегодня? — спрашивает Лотар, избавляя меня от приступа тоски по дому.       Проверка за номером два?       Что бы это значило? Кто я сегодня? Хороший вопрос. Актуальный.       — Эберхард, — повторяю с уверенностью, почти не сомневаясь в правдивости сказанного.       Солгать было сложно в первый раз. Во второй — проще. На третий раз всё становится легче лёгкого. Столь же естественно, как дышать. Я вживаюсь в образ и сам почти верю, что мы с Эберхардом — единое целое.       — А вчера?       — Эберхард.       — Неделю назад?       Не выдерживаю и показываю ему средний палец.       Он имеет право задавать вопросы. Я имею право хранить молчание, а ещё — на один звонок. Последнее можно истратить с пользой. Если Лотар всё-таки решит прижать меня к стене и выбить признательные показания, я наберу номер матери и попрошу о помощи. Она не откажет и наймёт адвоката, способного вытащить мою задницу из переделки. Правда, лучше бы туда не попадать.       — Неужели тоже Эберхард?       — Представь себе.       — В таком случае, у нас есть ещё один повод для радости, — говорит Лотар, неотрывно глядя на дорогу. — Это стоит отметить.       — Вечеринка по случаю возвращения блудного сына?       — Нет, не совсем так. Вечеринка по случаю возвращения живого и здорового блудного сына! — торжественно провозглашает он.       — Мне повезло, — выдаю неразборчиво.       — Ты, наверное, безумно соскучился по Руперту, — замечает Лотар, проигнорировав мои слова или не услышав их. — Нам всем тебя не хватало, но он переносил твоё исчезновение тяжелее всех...       — Мы были очень близки с ним, — вклиниваюсь в начинающийся монолог.       Универсальное замечание. Подойдёт для любой ситуации. Нужно запомнить. Вдруг неоднократно пригодится.       — Ещё бы! — подтверждает Лотар. — Ближе не придумаешь. Попытка разлучить вас всегда была смерти подобна, никто и не пытался. Вас как будто однажды суперклеем намазали и плотно прижали друг к другу. Неудивительно, что после твоего исчезновения он так сильно переживал. Делал вид, что смирился, но ни я, ни родители ему не верили. Никто не верил.       Руперт. Очередное, мало что мне говорящее имя. Набор букв, который, по идее, должен иметь большое значение в моей жизни, раз уж так вышло, что мы были попугайчиками-неразлучниками. Не похоже, что Лотар приукрашивает ситуацию и говорит о том, чего не было.       Кем бы мог быть этот загадочный Руперт? Перебираю несколько вариантов, начиная домашним животным, заканчивая лучшим другом. Или... не просто другом? Я не знаю ничего об ориентации Эберхарда. Возможно, у нас не только внешность схожая. Возможно, он тоже с равнодушием смотрит — или смотрел? — в сторону девушек и женщин.       Впервые услышав имя, я представляю большую собаку. Клише из прошлого. Дружная семья, обязательный любимец, мелькающий на общих фотографиях. Почти что член семьи. После моё воображение рисует кота, вокруг шеи его повязана ленточка с металлической буквой «Р». Затем — кролика. По привычке. Руперт. Мысленно повторяю. Не самое распространённое имя для питомца. Скорее, человек.       В итоге все эти образы растворяются, оставляя размытый силуэт подростка, некогда потерявшего друга. В худшем случае, обвиняющего в произошедшем себя. Может, они собирались встретиться в тот день, погонять футбол на поросшей бурьяном площадке, забраться на территорию заброшенной фабрики, расписать стены из баллончика. Созвонились, договорились, но встреча не состоялась, потому что где-то на середине дороги Эберхард исчез с концами.       Я не горю желанием встречаться с таинственным Рупертом. У меня за все годы не было такого друга, с которым можно пройти огонь и воду. Я не знаю, как вести себя с подобными людьми и саму суть дружбы не постиг.       У меня были собутыльники, льстецы, слетающиеся на халявные деньги, словно мухи на мёд, периодически встречалось дерьмо, жаждавшее подставить, но стабильно притворявшееся добрым другом, практически прилипавшее к подошвам моих ботинок. Настоящих друзей не было. На третьем десятке лет учиться дружить поздно, хотя... Может, встреча с ним всё изменит в привычных настройках, и я с первых секунд общения почувствую родственную душу?       «Прекрати», — советую себе, откидываясь на сиденье и глядя вдаль.       «Может, и не встретишься», — напоминаю.       «У тебя есть два часа, чтобы исправить сегодняшнюю ошибку»       — Мы с ним увидимся сегодня?       — Увы, — хмыкает Лотар. — Сегодня никак. Я понимаю, что тебе хотелось бы, но... Жизнь не стоит на месте. У Руперта теперь много важных дел, но он обязательно вернётся к выходным.       — Где он сейчас?       — Крошка Ру в Англии. Принимает участие в важной конференции. У них ежегодный слёт. Обсуждение каких-то новомодных практик, достижений, методик работы со сложными пациентами. Я в этом не разбираюсь от слова «совсем». Там сам чёрт ногу сломит. Куда мне лезть?       Крошка Ру? Я думал, моё имя сокращают странно. Ошибался. Признаю. Это звучит ещё хуже. Крошка Ру. Придумают же люди.       — А...       — Он сам всё тебе объяснит. Даже не сомневайся. Он будет счастлив. Ты наверняка тоже. Здорово, что вы сумеете повидаться. Только о других не забывайте, а то снова прилипните друг к другу, и весь мир подождёт. Мы все соскучились, не только он. Окей?       Согласно киваю.       Гамбург остаётся позади, а вместе с ним отправляется под нож история жизни с Гюнтером. Больше нас ничто не связывает, больше мы не встретимся, больше этот мудак не предложит мне торговать собой ради чужого процветания. Надеюсь, однажды кто-нибудь врежет ему по челюсти столь же основательно, как он врезал мне. Только пусть рядом с ним не окажется доброй Карлы и её аптечки, под завязку напичканной обезболивающими таблетками разных мастей.       Я осматриваюсь по сторонам, прикидывая шансы на успех. Кто не рискует, того рано или поздно выводят на чистую воду. Не нужно мне такого счастья. Судьба благоволит, и вскоре я замечаю заправочную станцию. Стандартная картинка. Колонки с бензином, в отдалении — небольшой магазинчик, торгующий всякой всячиной. Джанк-фуд во всём его многообразии. Рядом — кафе. Мой шанс. На этом реально сыграть.       — Остановимся? — предлагаю, махнув рукой в сторону заправки.       — Хочешь есть? — вопросом на вопрос отвечает Лотар и тут же хлопает себя по лбу. — Чёрт! Я совсем об этом не подумал. Прости, Эбби, я дурак.       — Меня угостили хот-догом в участке, но я не отказался бы перехватить чего-нибудь посущественнее. И отлить тоже не отказался бы. Давно хочу в сортир, не знаю, как попросить.       Да! Замечательно. План срабатывает. Лотар — заботливый брат. Лотар не допустит, чтобы маленький и глупый Эбби мучился от голода и переполненного мочевого пузыря.       Машина сворачивает в сторону заправки, а я тянусь к ремню безопасности и без колебаний его расстёгиваю. В моей голове ведут ожесточённые споры тёмная и не очень тёмная стороны. Чаши весов склоняются с переменным успехом то в пользу одной, то в пользу второй.       Я мечтаю поставить жизнь на паузу и провести пару дней в нормальных условиях. Тёплая постель, чистые одеяла, мягкие подушки, горячий душ по вечерам и плотный завтрак по утрам. Любящие родители, заботливый брат, прекрасные друзья. Деньги на карточке, которыми я могу распоряжаться в своё удовольствие.       Перспективы. Много преимуществ. Всего один недостаток. И как раз он лежит на второй чаше. Стабильность — это прекрасно. Но я тяну руки к чужой стабильности. Моя не здесь. Моя — в Аахене, рядом с матерью и отчимом, натачивающим нож для казни. Или гильотину. Второе — вероятнее.       Лотар больше не держит меня за руку. Но и вырваться вперёд не позволяет. Идём нога в ногу. Ощущение, будто он не сопровождает родного брата, а конвоирует опасного преступника, и за безоблачное проведение специальной операции отвечает головой, потому страшно боится осечки. Он старается выглядеть беззаботным, но его расслабленность показная, а напряжение почти осязаемо. Я чувствую себя так, словно на запястьях наручники, а ключ в кармане у Лотара. Замкнутый круг, из которого не вырваться, не сбежать.       В кафе полно народу. Низкие чёрные столики, жёлтые пластиковые стулья, как для лилипутов, лампы с синими плафонами. Кажется знакомым. Странное чувство дежавю, словно я уже бывал тут. На самом деле, нет. Видел, но не здесь.       Многие заправки похожи, как близнецы. Продавщицы с журналами, скучающие за прилавком, скромный ассортимент в магазинах, расположенных тут. Официантки, с разнесчастным видом принимающие заказы и представляющие, как однажды принц, прикативший на новенькой «Ламбо», предложит составить ему компанию. Вместе они умчатся в закат, зазвучит прекрасная музыка, пойдут титры...       Персонал на заправках и их мечты тоже похожи. Как те же самые близнецы.       — Закажи на свой вкус, — говорю, обращаясь к Лотару, а сам направляюсь в сторону туалета.       У меня нет времени на сомнения. Нужно действовать, проворачивая всё с хирургической точностью. Минимум осечек, максимум результативных выступлений. Хорошо, если неожиданно приобретённый братец действительно доверяет мне и не отправится следом. Хуже, если его согласие — стандартная проверка.       Дверь закрывается за спиной, и я шумно выдыхаю. Воздух пронизан отвратительными запахами, и мой желудок снова совершает кульбит, предлагая избавиться от содержимого. Если я сделаю это прямо здесь, не доходя до кабинки, решительно ничего не изменится. Я вижу разорванную бумагу, плавающую в луже, — белые островки с неровными краями, пустые пивные бутылки, парочку использованных шприцев.       Окно расположено высоко. Выше, чем я предполагал. К тому же, плотно закрыто. И открывали его последний раз в год постройки здания. Не иначе.       Я закусываю губу, отталкиваюсь обеими ладонями от двери и направляюсь к раковинам. Пускаю воду, брызгаю себе в лицо, усмехаюсь и иду в ближайшую к окну кабинку. Это просто, как досчитать до трёх. Раз, два, три. Закрыть кабинку изнутри, встать на унитаз, потянуться к окну и попытаться открыть его. Давай, детка. Раз. Два. Три.       Повторяю этот алгоритм несколько раз кряду, чувствуя себя акробатом с суицидальными замашками. После пары-тройки неудачных попыток окно поддаётся, я тяну створку в сторону, и в этот миг, обещавший стать моментом триумфа, подошва соскальзывает. Неловко взмахиваю руками и лечу вниз, зажмурившись, чтобы не видеть, куда приземлюсь.       Пиздец. Полный, тотальный, непроходимый пиздец, ознаменованный вспышкой боли в локте и звоном битого стекла — во время падения умудряюсь смахнуть на пол пустую бутылку, стоящую на бачке. Сам зависаю между стеной и унитазом, умудрившись задержаться, не спланировать прямиком в лужу и не разъебать себе голову об угол того самого бачка. Была бы картина маслом. Самая нелепая смерть в мире. Одна из них, как минимум.       Волна свежего воздуха врывается в помещение через открытое окно. Можно попытаться ещё раз. Подняться, зацепиться, подтянуться и выбраться на улицу, но время форы истекло. Я слышу приближающиеся шаги и пулей вылетаю из кабинки. Когда Лотар заходит в сортир, я стою у раковины, намыливая руки, в зубах торчит сигарета. Открывается дверь, щёлкает зажигалка — синхронность.       — Ты скоро? — заботливо спрашивает Лотар.       «Возьми свою заботу и засунь себе в задницу. Можешь прокрутить пару раз ради острых ощущений».       Разумеется, я говорю совсем не это.       — Сейчас, — отматываю внушительный кусок бумажного полотенца, тушу сигарету прямо в раковине, и с невозмутимым видом иду к выходу.       Готов поспорить, Лотар пялится на грёбанное окно и строит в уме теории, близкие к истине. Неприятный запах можно пережить. Только ради глотка кислорода я не стал бы рисковать жизнью и устраивать акробатические номера. Никто не стал бы. Значит, хотел обвести новоприобретённого родственничка вокруг пальца и сбежать.       — Взял нам тёплые роллы с курицей, — говорит Лотар вдогонку. — Ничего не изменилось, Эббс? Любишь курицу?       Он действительно назвал меня так? Эббс? Не Эбби? Сколько ещё дурацких сокращений было у этого имени? Можно огласить весь список, чтобы я не вздрагивал каждый раз, словно словивший удар, слыша новую вариацию?       — Обожаю.       «Да подавись ты своими роллами, братец».       Мышеловка захлопывается, когда мы оказываемся в пределах Берлина. Я чувствую, как острые зубцы впиваются в плоть, слышу щелчок и, выдыхая шумно, прижимаюсь горячим лбом к прохладному стеклу. Контраст слишком ощутим. Неужели успел заболеть? Вполне вероятно. Принимая в расчёт события последних дней моей жизни, не удивлюсь.       Берлин встречает меня равнодушием. Не бросаются к машине журналисты, не садится на хвост кортеж полицейских машин, над головой не загораются стрелки с надписями «преступник» и «лжец». Чёрная «Ауди» теряется в потоке машин, лавирует в нём, движется по определённой траектории. Дом, милый дом. Чужой дом. Мой дом.       Бойтесь своих желаний. Иногда они имеют свойство исполняться. Почти всегда исполняются они совсем не в том виде, в каком были загаданы. Меняются, словно прошли через кривое зеркало. Примерно так выглядит моя нынешняя ситуация.       Пару дней назад я многое отдал бы за завтрак в постель и нежный поцелуй, помогающий проснуться. Лотар, конечно, ни первого, ни второго не обещает, он просто носится со мной, как сумасшедшая курица с яйцом, но его забота и запредельно хорошее отношение за два часа успевают доконать.       Быть может, не лежи в его кармане значок и удостоверение сотрудника полиции, я относился бы к нему иначе. Но история не терпит сослагательного наклонения. Нет никаких «если бы». Есть то, что есть. Отсюда и приходится плясать. Жизнь — череда мнимых выборов и иллюзия свободы. В большинстве случаев выбирать не приходится.       Если вы хотите со мной поспорить, лучше сэкономьте время нам обоим и не пытайтесь навязать собственную точку зрения. В спорах не рождается истина. В спорах рождается ненависть.