Чужая жизнь

      Десять лет назад. Рудольф       Я должен спрятаться, иначе мне не поздоровится. Я должен успеть спрятаться, пока он не вернулся и не устроил мне сеанс кошмаров наяву. В запасе не так много времени, каждая минута на счету, практически на вес золота, а, может, и вовсе бесценна. Мне нужно торопиться.       Прекрасно осознаю это, но как назло ничего не могу с собой поделать. Мечусь бестолково по комнате, то хватаясь за рюкзак со школьными принадлежностями, то снова бросая его на пол и тупо застывая посреди комнаты, словно изваяние. Отведённое время утекает, будто вода сквозь пальцы. Рюкзак в очередной раз выпадает из подрагивающих, как у больного Паркинсоном, рук. Содержимое рассыпается по полу, но собирать его заново я не стану.       Одновременно.       Когда рюкзак соприкасается с полом, внизу раздаётся стук двери, и меня охватывает ужас. Если прежде я чувствовал его отголоски, то теперь он поглощает меня с головой, накрывая плотной, поразительно прочной плёнкой. Она крадёт моё дыхание и тянет в непроглядную темноту. Туда, откуда не выбраться. Пока мне удаётся сбежать, но подсознание постоянно шепчет, что моё стремление избавиться от чужого воздействия — бег на месте. Мне кажется, что я бегу. Кажется, что однажды я сумею вырваться из заточения.       На самом деле, я связан по рукам и ногам. Я — марионетка, а он — мой кукловод, расписавший сценарий не только пилотной серии нашего шоу, но и заключительной. Той самой, в которой ножницы разрежут нитки, глупая кукла улыбнётся, представляя себя свободной, и в тот самый миг ей свернут шею. Возможно, ей повезёт, и она ничего не почувствует, но... Нет. Не верю, что он ограничится малой кровью.       Ему всегда нужно много. Больше, чем он имеет. С каждым разом его игры становятся всё изощрённее. Каждый раз я боюсь, что он не сумеет остановиться вовремя, и тогда мне конец.       Если всё настолько серьёзно, почему я держу рот на замке и никому не рассказал о своих злоключениях? Это ведь так просто. Нужно просто набраться храбрости и рассказать о своих страданиях кому-то из родных. Или представителям закона, которые обязательно защитят тебя и помогут избавиться от проблем. Не молчи. Молчание развязывает руки приверженцам насилия, глупый мальчишка.       Я повторяю эти строки несколько раз. Не вслух, а про себя. Повторяю и усмехаюсь. Фишка в том, что мои признательные показания не сработают. Я пробовал. Мне никто не поверил. Мои слова подняли на смех и попросили отделять мир богатой фантазии от мира реального. Мне посоветовали смотреть меньше детективных сериалов и лишний раз думать перед тем, как я решусь открыть рот. Я принял советы к сведению. Дважды повторять не пришлось.       С тех пор Руди не пытается добиться справедливости. Он молчалив и похож на тень. Старается оставаться незаметным всегда и везде. Он прячется. Практически не привлекает к себе внимание. Он старается как можно реже попадаться на глаза отчиму. Но получается не всегда. От случая к случаю. И, кажется, сегодня удача не на моей стороне.       Отчим знает, что я дома. Он следит за мной и даже не пытается скрыть это. Иногда, останавливаясь по дороге из школы, я оглядываюсь, пытаясь отыскать его машину, и всегда безошибочно определяю её местоположение. Он старательно отслеживает, куда я хожу, с кем встречаюсь, как долго длятся эти встречи. Моя жизнь давным-давно не принадлежит мне, она полностью сосредоточена в его руках. Я под тотальным контролем, и ничего не могу с этим сделать.       Несколько раз я пытался избавиться от преследования. Менял маршрут, проезжал нужную остановку, не отвечал на телефонные звонки. Он позволял мне вдохнуть полной грудью и заняться самообманом, поверить, будто я сумел его провести, но потом отыгрывался в двойном размере.       Однажды я наотрез отказался садиться к нему в машину и заорал во всю глотку, пытаясь позвать на помощь. Идеальный план почти сработал! Меня вырвали из его рук, но хватило буквально пары улыбок и пары же предложений, сказанных по секрету, чтобы мои защитники сменили гнев на милость. Вместо того чтобы помогать мне, они стали сочувствовать ему. Плюс резко сменился на минус. Из жертвы я превратился в неблагодарную тварь, треплющую нервы чудесному человеку. А он всё-таки затолкал меня в салон и повёз домой.       Там, в полутёмной комнате, под дверь которой с трудом пробивался солнечный свет, были верёвки, затянувшиеся на запястьях, и нож, приставленный к горлу. Там была обжигающая боль и стремление на практике показать, что сопротивление бесполезно. Оно не подарит мне облегчения, оно сильнее затянет меня во мрак и безысходность.       Я слышу его шаги. Он неторопливо поднимается по лестнице, поигрывая ключами от машины. Ему некуда спешить. Он растягивает удовольствие, откладывая решающий момент и исполняя до мелочей отточенную симфонию на моих, до предела натянутых нервах.       Подошвы его идеально начищенных туфель — он всегда одет с иголочки — соприкасаются с поверхностью ступеней, и я начинаю обратный отсчёт. Время почти вышло. Скоро эта дверь распахнётся, и он снова протянет ко мне свои лапы.       Спросит, какого чёрта я столько времени таскался по городу. Спросит, что я делал в компании одноклассников. Спросит, почему я игнорировал сообщения, а не строчил ответ с крейсерской скоростью.       Если он в хорошем настроении, просто потреплет по щеке. Если в плохом, потянет за волосы, заставляя запрокинуть голову, а после — швырнёт на пол.       На моих руках и ногах снова появится россыпь синяков, и это спишут на мою фантастическую неуклюжесть. Как же иначе?! Все привыкли к тому, что я падаю на ровном месте и пропахиваю носом асфальт там, где это в принципе невозможно сделать. Но я — исключение из правил. Стоит признать, это сомнительная привилегия и такое же сомнительное удовольствие.       — Руди? Ру-у-ди?       Его голос разносится по дому и заполняет собой всё пространство. Разрезает его на куски, разбивает, словно молоток, с размаха опустившийся на хрупкое стекло.       Удивительное чувство, будто коробку внезапно залили до краёв цементом. Перед тем, как приступить к работе, забыли проверить содержимое коробки. Забыли в ней меня.       Знакомый страх снова прикасается к коже, оставляя на ней липкие следы. Холодный пот струится по спине. Я закусываю губу, до боли втискиваю ногти в кожу ладоней, и, кажется, забываю, как дышать. Щека соприкасается с прохладной поверхностью паркета, я вдыхаю раздражающий запах пыли.       Я сам себя загнал в ловушку. Это не спасительная гавань, а дом без выхода. Спичечный коробок, в котором прячется насмерть перепуганный жук. А злой мальчишка настойчиво трясёт коробком в воздухе, представляя, как будет по одной отрывать жуку лапки.       — Твои кроссовки стоят в прихожей, у входной двери, так что прятаться бессмысленно. Ты уже выдал себя. Я знаю, что ты здесь, — говорит он, толкая дверь и проходя внутрь.       Она не заперта. Даже если повернуть ключ несколько раз, невозможно спастись и укрыться от его внимания. Я знаю наверняка. Я пробовал.       Тогда он позвонил спасателям и сказал, что мне грозит опасность. Точнее, что я представляю сам для себя наибольшую опасность. Не повторю дословно, что он там наплёл, но суть его обращения сводилась к истории о селфхарме, который однажды может закончиться весьма плачевно, если опоздать. Они не приехали — прилетели. И выбили дверь.       К удивлению их на полу не было ни опустевших упаковок из-под снотворного, ни окровавленных лезвий. Тем не менее, в словах его не усомнились. В пользу его доводов говорили раны на моих руках. Множество порезов. Правда, он забыл упомянуть один важный факт, переворачивающий историю с ног на голову. Я не наносил себе порезы. Это делал он.       — Ру-ди?       Я снова считаю. Снова в обратном порядке. Чтобы пересечь расстояние от двери до кровати понадобится всего десять шагов и десять секунд. Ещё пара, чтобы осмотреться по сторонам и понять, где я нахожусь. Последние песчинки падают, отведённое время заканчивается. Я вижу его ботинки.       Он замирает. На том самом месте, где ещё недавно стоял я. Наклоняется, подбирая канцелярские принадлежности и книги, выпавшие из моего рюкзака. Перетряхивает сам рюкзак, но, конечно, ничего подозрительного там не находит. Начатая упаковка жевательной резинки, несколько смятых листков, спутанные наушники и зарядное устройство.       Все мои секреты надёжно спрятаны в другом месте, о существовании которого он не догадывается. И это замечательно. В противном случае, он бы давным-давно прикончил меня, перестав играть.       Хотя... Не сомневаюсь, что однажды он действительно это сделает. У него нет причин — оставлять меня в живых. Я представляю опасность. Это знает он. Это знаю я.       Вжимаюсь лбом в пол и крепко зажмуриваю глаза. Ощущаю лёгкое дуновение ветра и обречённо выдыхаю, с трудом удержавшись от демонстрации настоящих эмоций. Хочется застонать от разочарования и заорать — уже сейчас — от предвкушения порции оглушающей боли, которую для меня приготовили. Но я упрямо молчу, чтобы не радовать его сильнее.       — Ру-у-ди, — тянет он, становясь на четвереньки и сильнее задирая простынь. — Вот ты где, проказник. Хочешь поиграть в прятки?       — Нет, — качаю я головой. — Нет. Не хочу. Я просто...       — Я принёс новые игрушки, — с улыбкой произносит он, и от этого оскала кровь стынет в жилах. — В прятки можно поиграть в любой другой день, а сегодня у нас будет особенное развлечение. Иди сюда, Руди.       Если бы в моей комнате был ковёр, я бы вцепился пальцами в ворс и держался до последнего. Но здесь только паркет. Сколько ни скреби ногтями по гладкой поверхности, а ухватиться не за что. Я обречён.       — Ну же, — поторапливает он, пытаясь приманить меня, будто зверька.       Пошёл к чёрту, проклятая тварь! Я не глупая белка, чтобы прискакать к тебе самостоятельно, стоит помахать у неё перед носом орешком. Знаю я твои сюрпризы. Знаю, чем они обычно заканчиваются, и к каким последствиям приводят.       Я пытаюсь откатиться к стене и забиться в угол, чтобы он не дотянулся до меня сразу. Но он предугадывает мои действия и, как всегда, оказывается в разы проворнее. Хватает за ворот футболки и резко дёргает на себя. Я ударяюсь головой и слабо вскрикиваю от неожиданности и вязкой боли, растекающейся от виска к затылку. Мучитель усмехается и повторяет свои движения, уже нарочно. Прикладывает меня о перекладину и вытаскивает из-под спасительной кровати. В глазах темнеет и кажется, что носом вот-вот хлынет кровь, но это всего лишь иллюзия. Прижав ладонь к носу, вскоре отнимаю её и вижу на коже слой пыли. Крови нет. Пока. Это легко поправимо.       Мы неотрывно смотрим друг на друга. Он возвышается надо мной, словно скала. От самодовольной ухмылки, цветущей на его губах, все внутренности скручивает в тугой узел, а на языке поселяется привкус перманентной горечи. Я отчаянно жалею о том, что не умею читать чужие мысли. Обладай я этим талантом, мог бы попытаться сыграть на опережение и хоть как-то его обойти. Но у меня нет паранормальных способностей, потому будущее скрыто пеленой неизвестности.       Он может сыграть по разным сценариям. Присесть на корточки, а то и вовсе опуститься передо мной на колени. Изображать нежность и заботу, попутно ломая мне пальцы и наслаждаясь пугающим хрустом. Либо не прикидываться, а сразу, без лишних расшаркиваний и предупреждений, зарядить ботинком в челюсть. Пока я мечусь меж двух огней, он окончательно определяется с дальнейшими действиями и, продолжая ухмыляться, наставляет на меня пистолет.       Наверняка от ужаса мои глаза расширяются, и перемены не остаются незамеченными.       — Сыграем, Руди? — спрашивает он, закатывая рукава рубашки.       Я молчу. Сопротивление бесполезно. У меня нет выбора. Ответы на вопросы нужно выбирать из тех, что предлагает он. Там два пункта. Да или да. Отказ отсутствует, как класс.       — Сыграем, — отвечает он за меня, высыпая патроны на ладонь, и оставляя всего один. — Тебе понравится, честное слово. Славная игра. Показывает, кому по жизни везёт, а кто — конченый неудачник. Русская рулетка. Слышал о такой забаве?       Я шумно сглатываю. У меня нет подходящих слов для ответа. Неподходящих, впрочем, тоже.       Единственное, что я могу сказать: мой отчим — монстр. Но вряд ли его интересует моя точка зрения.       У него нет рогов, копыт, хвоста и прочих характерных особенностей, но я готов поспорить: по щелчку его пальцев завсегдатаи ада плясали бы канкан. А он хохотал, активно размахивая кнутом.       Он самый настоящий монстр. Не из тех, что созданы воображением и уходят с наступлением рассвета. Из плоти и крови. Не желающий растворяться и исчезать. Кричи — ни кричи, а помощи ждать неоткуда. Он без сомнений обрубил все пути к отступлению и запер клетку на ключ. Он самый страшный человек из всех, с кем мне доводилось сталкиваться.       *       Настоящее время       Впервые за несколько дней, проведённых на новом месте, мне снится Гюнтер. Этот сон не назовёшь приятным. Он — одно из худших событий, случавшихся в моей жизни. Напоминание о сомнительных моментах не менее сомнительных отношений.       Я не отказываюсь от прошлых слов. По большей части, с Гюнтером действительно было весело. Но иногда его чувство юмора становилось донельзя чёрным, и любая попытка предугадать дальнейшие действия заканчивалась провалом. Для тех, кто жизни не мыслит без постоянных приключений и дозы адреналина, этот вариант стал бы идеальным, но меня здорово встряхивало и с силой вышвыривало из зоны комфорта.       В день, когда он решил устроить мне сюрприз, — или небольшой розыгрыш, как он сам позднее отзывался о своей затее, — мы отмечали подобие годовщины. Несерьёзная дата, всего три месяца со дня знакомства. Впрочем, для Гюнтера это был, своего рода, рекорд. Он неоднократно повторял, что подолгу рядом с одним человеком не задерживается, быстро устаёт, и отношения становятся пресными, в то время как он любит специи. Просто жить без них не может.       Я считался исключением из правил, но отнюдь не богатый внутренний мир и внешняя привлекательность служили тому причиной. Самой примечательной чертой моей личности была платежеспособность, но Гюнтер об этом старательно умалчивал. Ему было невыгодно давать признательные показания и срывать покровы раньше времени.       У всех, конечно, свои причуды, и памятные даты отметить можно по-разному, но с подобной трактовкой праздничных мероприятий столкнуться пришлось впервые. Ожидать романтики от Гюнтера было столь же бесполезно и недальновидно, как выскакивать на рельсы прямо перед летящим на тебя поездом, надеясь остановить состав. Я не питал иллюзий и не думал, что меня примутся осыпать цветами, а потом снимут номер в отеле и устроят марафон крышесносного секса. От заката до рассвета, неоднократно и с выдумкой. Тем не менее, не предполагал, что наш маленький праздник будет таким, каким он стал в итоге.       Всё начиналось вполне мило. Мы отправились на музыкальный фестиваль и проторчали там с утра до позднего вечера. Чтобы оценить колорит и насладиться им, вероятно, стоило ближе познакомиться со всеми прелестями фестивальной жизни и остаться ночевать прямо там, в палатке, но Гюнтер, с его ничем не оправданными замашками особы королевской крови, всё-таки настоял на отеле. Туда мы и отправились. Там и случился момент кульминации.       Стоило оказаться в номере, и Гюнтер попросил меня зажмуриться. Буквально на пару секунд, после необходимость в этом отпала. Он завязал мне глаза, потянул в комнату, крепко держа за руки и не позволяя оступиться. На мгновение в голову всё-таки закралось подозрение: он изменил своим привычкам. Решил немного поиграть в героя чужих сладких грёз, готового устраивать романтические ужины и с готовностью обсуждающего забегающие далеко вперёд планы на совместное будущее.       Ничего подобного. Гюнтер не был бы собой, если бы вдруг свернул с выбранной дороги и поступился принципами. И мысли об ужине быстро испарились, столкнувшись с реальностью. Осыпались с шелестом, будто осенняя листва, все картинки, нарисованные воображением.       У моего дорогого Ромео был пистолет. Он же и стал подарком к маленькой годовщине. Он и три пули, которые могли в любой момент перекочевать в мою тупую башку, превратив её в кровавое месиво. Праздничный декор в стиле Гюнтера — мозги, развешанные по стенке, и один обезображенный труп на полу.       Своей вины он не признал. Продолжал свято верить, что шутка удалась, и этот день мне запомнился надолго. Что ж, в чём-то он не ошибся. День действительно запомнился, но воспринимался, отнюдь, не через призму весёлого времяпровождения.       — Я ни за что не стал бы в тебя стрелять, — произнёс Гюнтер, снимая плотную повязку с глаз и позволяя ей упасть на пол. — Слышишь? Это была всего лишь шутка. Лёгкая щекотка нервов. Для остроты ощущений. Эй? Ты в порядке? Эй...       Он частично скопировал мою позу. Тоже опустился на колени, прямо так, со спущенными штанами. Со стороны это выглядело смешно и нелепо, но у меня не получалось засмеяться.       Ладонь его бережно коснулась моей щеки и задержалась на ней, поглаживая. Второй рукой он продолжал сжимать пистолет, и от этого контраста становилось не по себе. Словно меня заморозили изнутри, и я погрузился в ледяное безмолвие. Ничего не могу сказать, ничего не могу сделать. Ни пошевелить рукой, ни подняться с колен.       Гюнтер пытался достучаться до моего сознания, снял наручники, перестал играть в опасного преступника, которым представлял себя в этот вечер. Его игра подошла к концу, а я продолжал стоять с заведёнными назад руками и смотрел невидящим взглядом куда-то вперёд. Смотрел и ничего не видел.       Силуэты расплывались, а фантомное ощущение дула, прижатого к голове, никак не желало отпускать. Это был самый унизительный день в моей жизни и единственный минет, который я сделал не по собственной инициативе, а потому, что при отказе мне угрожали пустить пулю в лоб. Угрозы перемежались грязными комментариями, но если прежде меня подобное, само по себе, заводило, то в сочетании с первым пунктом становилось омерзительным.       Я никогда не забывал о столь грандиозном событии своей жизни, но, по возможности, старался не возвращаться к нему. Оно было, его не стереть и не уничтожить воспоминания окончательно, но и смаковать не стоит. Самый оптимальный подход, который я смог себе предложить и активно использовал в дальнейшем.       Сегодня мои настройки сбились. Гюнтер явился во сне, размахивая пистолетом и наставляя его на меня. Вот только в эту ночь он не собирался останавливаться. Шутки кончились. Он планировал довести задуманное до конца.       Мы долго стояли друг напротив друга. Я смотрел на него. На меня смотрели Гюнтер и дуло его пистолета. В конце концов, он выстрелил. Меня отшвырнуло назад, на одежде начало расползаться красное пятно, и я проснулся. Широко распахнул глаза, рывком поднялся, комкая в пальцах одеяло, выдохнул и вновь откинулся на подушки. Горячий воздух со свистом вырвался из приоткрытых губ, как будто обжигая.       Мне понадобилось время, чтобы осознать происходящее. Осознать, принять и успокоиться. Гюнтера нет. Пистолета — тоже. Лишь я. В одиночестве. В чужом доме. В чужой кровати. В чужой жизни. Мошенник, прикрывающийся чужим именем и откликающийся то на Эббс, то на Эбби, то на «малыша». Мать Эберхарда, Гертруда, не называла меня иначе с тех пор, как я переступил порог дома.       Я прожил с ними около недели, но так и не привык к обстановке. Здесь всё кричало о том, что принадлежит другому человеку, и я ощущал себя чужеродным элементом, словно уродливая бронзовая статуя, воткнутая от нечего делать посреди ухоженной цветочной клумбы.       Гертруда и Тиль на удивление легко и просто приняли меня обратно. Безоговорочно поверили, что видят перед собой Эберхарда, а не самозванца, присвоившего его имя и жизнь. Не усомнились ни на миг. Возможно, они за время ожидания настолько отчаялись найти пропавшего ребёнка, что готовы задушить в объятиях любого, кто мало-мальски похож на их сына.       Первые два дня, пока происходит моя адаптация на месте, пока я разговариваю с родителями Эберхарда и вызываюсь помочь им по хозяйству, меня настойчиво преследует одно и то же видение. То, как они оба с отчаянием высматривают среди пешеходов рыжеволосых парней, кричат, привлекая к себе внимание, продираются сквозь толпу, расталкивая людей локтями. Парень оборачивается, и наступает момент разочарования. Не Эберхард. Опять не он. И опять. И снова, и снова, и снова. До бесконечности. За десять лет таких попыток могло быть множество.       Они действительно такие, какими я их представлял. Уютная семейка с совместными обедами и ужинами, вязаными салфетками и прочей мишурой. Гертруда рассказывает о своей волонтёрской деятельности, Тиль с головой погружён в медицину, Лотар, не умолкая, трещит о полицейских буднях. По вечерам они собираются в гостиной, играют в скраббл или в карты. Я составляю им компанию. И нередко перехватываю на себе взгляд Лотара. Он тепло улыбается, и мне становится не по себе от своей лжи.       — Мой братишка вернулся, а ведь мы почти потеряли надежду, — говорит он накануне вечером, когда мы на пару протираем тарелки после ужина. — До сих пор не могу поверить, что теперь всё снова, как в старые добрые. Так, словно ты никогда не покидал наш дом.       — Я тоже почти её потерял, — отвечаю, стискивая полотенце и прикусывая щёку изнутри.       Каждый раз, когда он заводит разговоры об этом, я чувствую, как меня выбивает из колеи.       — У меня есть хорошие новости, — произносит Лотар, отбирая у меня сухую тарелку и пристраивая её на полку.       — Да? И какие?       — Следователь, занимавшийся делом о твоём похищении, ушёл на пенсию...       — Это, на самом деле, хорошо? — спрашиваю, хмурясь и смутно догадываясь, к чему он клонит.       — Не перебивай, Эббс, — хмыкает Лотар. — Хорошая новость не в том, что он ушёл. А в том, что я удивительно настойчивый сотрудник, находящийся на хорошем счету у начальства. Я добился разрешения заниматься этим делом. Подумал, что разговоры с братом помогут тебе расслабиться и не чувствовать давления, как это было бы с другими полицейскими. Родители поддержали моё начинание. Ты, думаю, тоже только «за». Вместе мы попытаемся восстановить картину событий десятилетней давности и, я уверен, обязательно добьёмся успеха. Выведем ублюдков, организовавших твоё похищение, на чистую воду и упечём их за решётку.       — Но я ничего не помню, — произношу размеренно, поднимая глаза и наталкиваясь на обеспокоенный взгляд.       Видимо, моё молчание его насторожило.       — Ничего страшного. Это вопрос времени. Однажды ты обязательно вспомнишь, и они, каждый из них, поплатятся за свои выходки, — с непоколебимой решимостью говорит Лотар, ободряюще похлопывает меня по плечу и вкладывает в руки новую тарелку.       Час от часу не легче. Брат-полицейский — та ещё заноза в заднице и во всех остальных местах. Особенно, если он полон праведного гнева, ратует за торжество справедливости и жаждет наказать преступников всеми правдами и неправдами. А ты о тех преступниках ни сном, ни духом. Больше того, сам относишься к их числу. Всё-таки деньги у отчима я украл, а не одолжил на время. Потребуй он вернуть накопления, мне нечего будет предложить.       Я думаю об энтузиазме Лотара, плещущем через край, перед сном. И эти мысли мешают мне уснуть, тыкая под рёбра раскалённым факелом. Мечусь по кровати, прикидывая, какова цена моего преступления. С ними же проваливаюсь в сон. А просыпаюсь с мыслями о Гюнтере и его опасных забавах, едва не стоивших мне психического здоровья.       Дыхание постепенно выравнивается, и пульс не частит сумасшедшим ритмом. Но окончательно расслабиться не получается, я по-прежнему напряжён. Прислушиваюсь. Мне кажется, кто-то тихо отворяет и с осторожностью прикрывает входную дверь. Крадётся по дому.       — Гюнтер с пистолетом наперевес. Прямо по твою душу, — произношу вполголоса и усмехаюсь.       Конечно, делать ему больше нечего, кроме как мотаться в Берлин из Гамбурга и отслеживать перемещения бывшего любовника. Если только ради выгоды, в попытке содрать денег за молчание. Но у меня преимущество. Он не знает, что я выдаю себя за Эберхарда. Надеюсь, не узнает никогда.       Внизу всё стихает. Поколебавшись ещё немного, спускаю ноги с кровати и принимаю стратегическое решение: пойти вниз. Это столь же разумно, как, будучи героем фильма ужасов, заглянуть в самый тёмный и жуткий подвал, из которого доносятся душераздирающие крики. Но я не отказываюсь от идеи. Выглядываю в коридор и озираюсь по сторонам. Не обнаружив постороннего присутствия и не заметив ничего подозрительного, иду на кухню.       Мне нужно выпить воды, чтобы окончательно успокоиться. Именно это я и собираюсь сделать. На кухне темно, но я с лёгкостью ориентируюсь в пространстве без света. Наливаю холодную воду в стакан и собираюсь поднести его ко рту, но так и замираю, услышав шаги. Кто-то идёт сюда. Шаги его становятся всё громче, страх, ослабивший своё влияние, вновь отвоёвывает территории, заставляя меня окоченеть. Холоднее воды. Холоднее снега. Холоднее льда.       Я чувствую, как кто-то замирает прямо у меня за спиной. Ощущаю его тяжёлый, изучающий взгляд на затылке. Не оборачиваюсь. Боюсь сделать это. Прежде чем я открываю рот, ладонь опускается на моё плечо, и я разжимаю руки, выпуская стакан. Он падает и разбивается. Вода разливается по полу, ледяные брызги попадают на голые ступни, вырывая меня из состояния ступора.       Со свистом втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы и готовлюсь заорать от ужаса, поднимая на ноги не только обитателей этого дома, но и всего квартала. Не успеваю. Словно прочитав направление моих мыслей, он делает первый шаг.       Руки обхватывают меня за пояс, притягивая ближе, не позволяя отстраниться, а запах незнакомого одеколона окутывает терпким облаком. Вода продолжает растекаться по полу, а я стою неподвижно, заключённый в объятия и боюсь дышать. Эти объятия совсем не похожи на объятия Лотара или родителей Эберхарда. Это... что-то большее? Или мне кажется?       — Пусти... Отпустите меня немедленно, иначе я закричу, — обещаю, едва ко мне возвращается способность говорить.       Вместо того чтобы прислушаться к просьбе и исполнить её, незнакомец притягивает меня сильнее прежнего, практически вжимая в себя. Прикладывает палец к моим губам, жестом прося замолчать. И выдыхает на ухо:       — Неужели ты меня не узнал? Тише, Эббс... Тише. Всё хорошо. Это же я. Твой Руперт.       Мой Руперт? Какая неожиданность. Я надеялся, что нам удастся избежать столкновения. Или же я успею подготовиться к встрече, настроившись на неё мысленно. Похоже, моим мечтам не суждено исполняться. Придётся и дальше подстраиваться под обстоятельства, изображая восторг от общества незнакомца. Возможно, однажды я втянусь, и мне даже понравится такой расклад.       Что ж, начнём с малого. Добро пожаловать, крошка Ру! Вот мы, наконец, и встретились.