Чужая жизнь

      Пока продолжается сеанс спонтанных нежностей, в голове успевает промелькнуть приличное количество неприличных мыслей. Одна другой красочнее и основательнее.       Его ладони просто покоятся у меня на животе, а я представляю, как они спускаются ниже и забираются под ткань пижамной рубашки. Они совсем не такие холодные, как у Гюнтера, и прикосновение их будет в разы приятнее.       Дыхание касается шеи, и я представляю, как запрокидываю голову, чувствуя, что теплота выдоха сменяется чуть влажным поцелуем.       Думаю о том, как Руперт подсадит меня на стол, одним рывком сорвёт пижамные штаны, зажмёт ладонью рот и выдохнет уже знакомое «тише». В его исполнении это получается достаточно сексуально и возбуждающе. Слишком возбуждающе. От его голоса по нервам словно пробегает электрический ток.       Страх сменяется предвкушением. Я почти готов совершить ошибку, повернувшись лицом и поцеловав своего Руперта, но что-то меня останавливает.       Он размыкает объятия столь стремительно, как и заключает в них. Отстраняется. Должно стать легче, но вместо этого я чувствую некую пустоту. Словно меня только что поддразнили, помахав перед носом конфетой, а после с самодовольным видом развернули фантик и съели всё самостоятельно, наслаждаясь произведённым эффектом. Сомнительное удовольствие. Ощущение схожее.       Разочарование. Недоумение. Растерянность.       Возможно, именно так и должны проходить встречи с теми, кого любил, спустя десять лет? Точный ответ неизвестен.       Я никогда не расставался со своими любовниками на десятилетия. Было бы удивительно, случись со мной нечто подобное. Вряд ли в моей жизни был хоть один мужчина, которого я вспоминал бы с теплотой, спустя внушительный период времени.       Тем более не было тех, чувства к кому я проносил бы сквозь годы, бережно храня образ в памяти и мечтая о новой встрече. Причина моего равнодушия вовсе не в том, что я не умею красиво расставаться.       Хотя... В этом тоже.       Просто, по большей части, мои пассии были не из числа сентиментальных романтиков. Они пили пиво, любили мотоциклы и скорость, относились к любви и сексу поверхностно, придерживаясь общеизвестного и периодически порицаемого постулата: постель — не повод для знакомства. Того же хотели и от тех, кто оказывался в их постелях.       Я в самом начале своего спонтанного путешествия идеально вписывался в имеющуюся схему. Я не нуждался в чувствах и приторных слюнях с обещанием любви до гроба. Мне нужны были новые впечатления, дополняющие представления о свободе. В том числе, в кровати.       Странный период жизни, когда для счастья достаточно бухла, презервативов и пары билетов на «Wacken», «Summer Breeze» или «Mera Luna». Подводишь глаза чёрным карандашом, одеваешься, как типичный гот, отрываешься под песни любимых групп, попутно присматриваешь себе очередную жертву.       Находится она запросто.       Есть в этих фестивалях что-то такое, на корню убивающее смущение, и разговоры завязываются сами собой. Пара обменов красноречивыми взглядами, и вот, вы пьёте пиво из одной бутылки, обсуждаете творчество команд, хохочете над несмешными — тут, как повезёт — шутками. А уже вечером ты скачешь на его члене, кусая губы и воя от восторга, при самом славном раскладе. Везёт не всегда. Иногда попадаются типы, в кровати с которыми можно уснуть, несмотря на то, что они вроде как тебя трахают.       Так или иначе, я получал то, что хотел, а утром забрасывал дорожную сумку на плечо и валил дальше, забыв оставить номер телефона. Повторения не хотелось. Мысль о том, что стоит задержаться подольше, не посещала.       Здесь всё по-другому. Я закономерно теряюсь, не зная, что предложить в ответ. Не зная, как реагировать на трепетное отношение. Оно загоняет меня в тупик и приставляет нож к глотке, заставляя мысленно вывернуться наизнанку.       Надо же, у кого-то бывают нежные отношения, возвышенные и сладкие. У кого-то в ходу стандартные фразы о вечной принадлежности кому-то одному. Кто-то прикипает к кому-то так, что не разделить.       Я возвращаюсь к разговору с Лотаром в машине. Его рассказ о фантастической привязанности Руперта к Эберхарду, а Эберхарда к Руперту. Пытаюсь представить и спроецировать это на себя.       Не получается.       Даже теперь, когда человек, откликающийся на дурацкое «крошка Ру» обнимает меня, я не испытываю прилива теплоты и нежности. Я первым делом думаю о том, насколько возбуждающе звучит в кромешной темноте его голос, и насколько цепляет аромат его парфюма. Так себе открытие.       Мои душевные метания продолжаются недолго. Приказывают долго жить, как только Руперт щёлкает выключателем, и яркий свет заливает всё пространство комнаты.       После практически непроглядной темноты освещение больно бьёт по глазам, и я жмурюсь. А когда открываю глаза, повторно за непродолжительный срок буквально прилипаю к полу. С той разницей, что теперь не ощущаю холода, меня бросает в жар. И, кажется, я совсем скоро сгорю, превратившись в горстку пепла.       Охуительно. Иначе не скажешь.       Мир качается. Я слышу смех Гюнтера, его предложение о возможном сексе с горячими, развратными близняшками. Его же ироничное замечание о фабрике, штампующей партию клонов.       Руперт — не кот, не кролик, не овчарка. Это я понял давно.       Руперт не просто друг, не любовник, не грёбаный соулмейт, которых полно в фэнтези-вселенных, но который проскочил в реальность Эбби Зоммера, если верить рассказам очевидцев.       Он мой брат-близнец. То есть, не мой, а Эберхарда...       И осознание этого проходит по моим венам разрядом в тысячу вольт, встряхивая повторно, в разы сильнее, чем прежде.       Брат. Близнец.       Пиздануться и не жить. К такому меня жизнь не готовила. Родители Эберхарда — тоже. По обрывкам фраз я догадывался, что этот человек многое значит в жизни Эберхарда, но никогда бы не предположил, что настолько. Подсказок мне не давали. Напротив, старательно уничтожали их. Непреднамеренно. Щадили свои чувства, не хотели, чтобы потеря воспринималась максимально остро, оттого и избавлялись от напоминаний.       Первое, что бросилось мне в глаза — отсутствие совместных, семейных фотографий на стенах. Ни единого снимка. Когда с приветствиями, объятиями и слезами было покончено, у меня появилась возможность осмотреться по сторонам. Глаз цеплялся за пустоту стен. И за гвоздики, торчащие из них. Не просто так их ведь вбивали, правда?       Когда я спросил, почему нет общих фото, Лотар выдал теорию о попытке избавиться от неприятных мыслей. Не смотреть лишний раз, не напоминать об исчезновении любимчика семьи, не бередить старые раны.       Гертруда практически в точности повторила его слова, пообещав вернуть снимки на место, раз уж судьба сжалилась над ними, и обожаемый ребёнок снова дома. Но руки ни у неё, ни у Тиля, ни у Лотара так и не дошли. Всё сказанное осталось словами, повисшими в воздухе и не подкреплёнными реальными действиями.       О Руперте они за столом практически не разговаривали. Мои познания ограничивались короткими замечаниями Лотара, а после совместной поездки он не заговаривал о брате. Потому-то теперь осознание обрушилось на меня ливнем, состоящим из кусочков льда, а, может, осколков битого стекла.       Крошка Ру. Близнец.       Чёрт возьми! Что за адова подстава?       Ещё одна копия, но уже не на экране телевизора, а прямо передо мной. На расстоянии вытянутой руки. Чем дольше я на него смотрю, тем больше отличий нахожу, и становится не по себе.       Настроение меняется с космической скоростью. То приказываю себе успокоиться, то снова впадаю в панику. Руперт, стоя у противоположной стены и прислонившись к ней спиной, сканирует меня.       Он сомневается куда сильнее, чем все остальные члены семьи Зоммер. Не верит в чудеса и жаждет реальных доказательств. Не зря ведь говорят, что у близнецов особая связь, они чувствуют друг друга на расстоянии, и всё такое. Я, по определению, не способен его почувствовать, и это меня напрягает.       У них наверняка не было секретов друг от друга, а вот секретов, разделённых на двоих — столько, что хватит за глаза. Если он задаст мне наводящий вопрос, я утону и не сумею ответить. Только и остаётся, что напирать на нервное потрясение. На амнезию, уничтожившую все мои воспоминания. Форматировавшую их, будто флэшку с важными файлами.       Под его испытывающим взглядом хочется съёжиться и исчезнуть, но я стоически выдерживаю испытание. Даже предпринимаю попытку улыбнуться, проигнорировав нагрянувшие некстати мысли о нашем качественном различии.       Я чувствую себя грязью, прослеживая направление его взгляда. Он смотрит на синяки, всё ещё не сошедшие с кожи, на следы удушения, превратившиеся из тёмных в желтоватые, на рассечённую бровь. Смотрит, но не комментирует, словно предлагает мне начать разговор. А сам готов выступить в роли благодарного слушателя. Но мне нечего сказать, кроме того, что я дурак.       Посчитал, что вытянул козырь из рукава, поставил на кон всё. И проиграл.       Кроме того, на мне дурацкая пижама, в буквальном смысле, с чужого плеча. Лотар делится своими шмотками по доброте душевной. И от этого неловкости становится ещё больше. Не хотелось бы представать перед незнакомцем в таком виде.       «Хватит разводить трагедию на пустом месте, — одёргиваю себя. — Согласно новой биографии, которую ты себе написал, он твой родной брат. Он видел тебя в пижамах куда более нелепых. С мишками или черепашками-ниндзя, или с покемонами. Вы росли вместе. Возможно, в раннем детстве спали в одной кровати. Прими, как данность».       В сотый раз возвращаюсь мыслями к разговору с Лотаром. Самое время хлопнуть себя по лбу, укорив за забывчивость. Он говорил, что Руперт в Англии, на каком-то, крайне важном для карьеры собрании. А ещё заметил, что к выходным Руперт обязательно вернётся, и не обманул. Сегодня суббота, и Руперт тут, как тут. Какая пунктуальность. Не опаздывает, не заставляет себя ждать. Многим следовало бы поучиться у него.       Для человека, недавно сошедшего с самолёта, он выглядит необычайно свежо и элегантно. Идеальный костюм, идеальная укладка. Идеальное всё.       Раз за разом я заставляю себя вспоминать, что Руперт — близнец того, чью жизнь я пытаюсь присвоить. И всё равно забываю об этом, стоит отмотать время немного назад, вспомнить шёпот в шею, тёплое дыхание, щекотавшее кожу, и крепкие объятия, из которых я не вырывался. И не собирался.       Есть люди, влюбляющиеся с первого взгляда. Я, видимо из тех, кто с первого взгляда понимает, с кем хочет трахнуться всеми правдами и неправдами.       Если бы он не был родственником Эберхарда, я дал бы ему без лишних вопросов. Если бы он захотел повторения, я бы, возможно, пошутил, что у него, определённо, есть вкус, и он умеет выбирать.       Но это всё — теория. Практика мне, увы, не светит. Плюс — повод позубоскалить и отпустить несколько ироничных замечаний в свой адрес. Сколько помню, никогда не был фанатом собственной внешности, больше того, часто находил в ней недостатки. Другому человеку она подошла. Села, как влитая. Заиграла новыми красками. И оказалась безумно привлекательной.       Кашляю, привлекая внимание.       — Так и будешь молчать? — он всё-таки берёт инициативу на себя и возобновляет разговор.       — Это, как удар под дых, — отвечаю, наклоняясь и начиная собирать осколки стакана.       — Это? Что именно?       — Всё, — выдаю с опасением.       — Для всех нас, не только для тебя, — хмыкает он, прикрывая глаза и проводя ладонью по лицу. — Когда Лотар позвонил мне и сказал, что везёт потеряшку домой, я приписал ему сумасшествие. А он, выходит, не солгал. Ты действительно вернулся. Тебе уютно здесь, Эбби?       — Очень, — отвечаю, вытирая воду. — То есть, я хотел сказать... После того, что со мной было, мне везде, где тепло и спокойно — уютно. Но, если разбирать ситуацию в деталях, то ощущения неоднозначные. Смешанные чувства. Всё немного странно. Как будто я начинаю жизнь с чистого листа.       — Правда?       — Да.       — И что там написано, на твоём чистом листе? — не скрывая иронии, интересуется он.       Ещё немного лицедейства, и оно ему надоест. Он подойдёт ближе, схватит за горло, прижмёт к стене и прошипит угрозу. Или спросит, кто я такой. Какого хрена выдаю себя за другого человека? В его исполнении даже первый, относительно безобидный вопрос прозвучит пугающе.       — Почти ничего, — говорю, опираясь обеими ладонями на стол и глядя под ноги. — Я многого не помню. Моя жизнь больше чем наполовину состоит из тёмных пятен. А сегодня мне приснился сон...       Замолкаю, пытаясь подобрать нужные слова. Крепкий орешек. Устрица с наглухо закрытыми — запаянными намертво — створками. До сегодняшнего вечера я считал, что квест «Обмани полицейского» был самым сложным в плане реализации. Отнюдь. Холостой выстрел.       В сравнении с Рупертом Лотар прост, как монета достоинством в несколько евроцентов. У него всего две стороны и два амплуа. Заботливый родственник, готовый перегрызать горло всем, кто покусится на его младшего братишку, и сотрудник полиции, гордо несущий своё звание и желающий бороться с преступностью в режиме 24/7.       Квест «Обмани близнеца» напоминает обезьяньи скачки по прогнившему мосту, когда каждое новое движение способно обернуться трагедией. Хрупкие перекладины начнут сыпаться одна за другой, превращаясь в труху, а вместе с ними полечу вниз я. Мне в этом помогут, наступив на пальцы и заставив разжать их.       В голосе, прежде звучавшем мягко и заботливо, проскальзывает враждебность, и я не придумываю ничего лучше, чем начать рассказывать о своих сновидениях. Разумеется, никаких имён, но описать происходящее в общих чертах не помешает. Если этот человек сделан не из камня и железа, он посочувствует мне. Эберхарда не было дома целых десять лет. За это время родственники не получали от него ни единой весточки. Кто подумает, что его путь усыпан розами?       Кто бы вообще подумал, что он ещё жив?       — Сон? — эхом повторяет Руперт.       Рыбка на крючке. Проглотила приманку, не подозревая, что она прячет под собой стальной крючок. Дело сделано наполовину. Давай же! Нужно правильно подсечь и поймать её, превратив в союзника. Сложно, но не невозможно. Пожалуй, эти слова станут моим девизом на ближайшее время.       — Мужчина... — произношу я, нарочно делаю паузу и продолжаю слегка подрагивающим голосом, — с пистолетом. Он прижимал дуло к моему виску и обещал выстрелить, если я не буду подчиняться. Сковал руки наручниками, завязал глаза. Он говорил, что выстрелит, если я закричу и попытаюсь позвать на помощь. Он бил меня по лицу. Он меня душил и пытался заставить заниматься проституцией...       Можно попробовать разрыдаться и начать размазывать слёзы по щекам, но я отметаю вариант с плачем, как нежизнеспособный. Ограничиваюсь тем, что привычно зажимаю рот ладонью и начинаю шумно дышать.       Слёзы — лишние. Дёшево и наигранно. Не та ситуация, не тот зритель, что сумеет оценить спектакль, а я привык во всём угождать тем, кто считает себя театральными критиками. Их Эбби — сильный мальчик. Он выплакал все слёзы, находясь в заточении. Там же сорвал голос. Там же научился давить в себе порывы и спасался тем, что сам себе затыкал рот. Не скажешь ничего лишнего — не получишь сапогом по рёбрам. Шкура будет целее. Молчание — золото.       — Эберхард.       Впервые слышу от кого-то полное имя самого младшего Зоммера. В общем, оно мне не нравится. Грубое, тяжеловесное, отталкивающее. Оно мне не подходит. Сложно стать Эберхардом, если двадцать — с небольшим — лет откликался на абсолютно несхожее имя. Но — поразительная метаморфоза — Руперт умудряется произнести его непривычным образом. От этого голоса внутри всё переворачивается.       — Эберхард, — повторяет он, делая несколько шагов ко мне и переплетая пальцы моей свободной руки со своими пальцами.       — Всё в порядке, — глухо отзываюсь. — Правда, братишка. Всё под контролем. Просто...       Молчание продолжается недолго. Тишину по традиции нарушает Руперт.       — Мне так много нужно тебе рассказать, — произносит, запуская ладонь в мои спутанные волосы и отводя их назад. — Тебе, наверное, тоже. Когда-то мы и на день расстаться не могли, а тут — десятилетие. Огромный срок получается.       — Да, — на автомате выдаю я.       — Как насчёт ночной прогулки? — предлагает он.       — Да, — повторно киваю, хотя совершенно не представляю, как эта вылазка пройдёт.       Отказываться не с руки. Близнецы Зоммер были неразлучны прежде. Намертво приклеенные друг к другу. Забывающие о других людях. Странно, если я резко сменю тактику и начну отталкивать его, предпочитая общение с Лотаром. Это будет подозрительно и создаст дополнительные проблемы.       — Уверен?       — Да, — мой словарный запас стремительно скудеет.       — Тогда собирайся и поедем.       — Да, — выдыхаю чуть слышно.       Его лицо совсем рядом, и я хочу поцеловать его. Безумно хочу, несмотря ни на что. Вместо того чтобы в мелочах и деталях продумывать легенду, я размышляю о возможной реакции. Как он поступит, если я действительно потянусь к нему и прикоснусь губами к губам? Оттолкнёт меня? Подхватит начинание? Удивится? Ужаснётся?       — Буду ждать тебя в прихожей, — говорит Руперт, не позволив мне совершить ошибку, и, развернувшись, уходит.       Очень кстати. Очень своевременно. Спасибо, крошка Ру.       Я с силой зажимаю нижнюю губу зубами, заталкивая глубоко в глотку стон разочарования.       Руперт будет ждать. Конечно, будет.       Я отброшу последние страхи и поеду с ним. И если он повторит действия Гюнтера из сна и приставит пистолет к моему затылку, я всё равно не пожалею о своём решении. Даже, если он доведёт начатое до конца и выстрелит.       Даже если...       Его глаза гипнотизируют, его голос сводит с ума, его аура лишает воли и подавляет желание сопротивляться. Я никогда не чувствовал себя безумнее, чем теперь, отчаянно мечтая затащить в постель свою копию, которую вижу наяву впервые в жизни.       Эй, Гюнтер, что ты там говорил о горячих близняшках и сексе с ними? Кажется, я начинаю тебя понимать, хотя прежде считал извращенцем. Кажется, я больше не считаю затею дикой. С поправкой на то, что третий мне не нужен. Только двойник, от которого веет холодом и опасностью, а ноги сами собой готовы разъехаться в разные стороны.       Беру свои слова обратно. Люди меняются. Иногда для этого нужно совсем немного.       *       Нам почти удаётся уйти незамеченными. Почти. Не хватает совсем чуть-чуть. Переодевшись, я быстро спускаюсь вниз. Не хочу заставлять ждать слишком долго. И не хочу, чтобы создавалось впечатление, будто я старательно выбираю наряд для обычной вылазки.       У нас, естественно, не свидание. Всего лишь братская прогулка, встреча после долгой разлуки, трогательный момент воссоединения, всё такое прочее. Тем не менее, я не хватаю первое попавшееся барахло из шкафа. Я выбираю лучшее, чем успел обзавестись за неделю пребывания тут. Буквально на следующий день после возвращения, мы с Лотаром выбирались за покупками. Вещи Эберхарда-подростка оказались малы, носить их, конечно, можно было, но выглядело это комично. Всё буквально трещало по швам, а джинсы и брюки не желали застёгиваться.       Удивлённый голос фрау Зоммер настигает меня в прихожей, когда я тянусь за курткой и снимаю с крючка.       — Малыш, — говорит Гертруда, — уже очень поздно. Куда ты собираешься?       — Доброй ночи, Труда, — произносит Руперт, привлекая к себе внимание.       Его слова царапают и поражают. Впервые слышу, чтобы в общении между членами этой семьи проскальзывало столько холода. Впервые слышу, чтобы фрау Зоммер называли по имени.       Супруг обращается к ней — исключительно «дорогая». Старший сын называет «мамулей». Я по примеру остальных не использую имя, но и нежничать не пытаюсь. Мама — оптимальный вариант, несмотря на то, что каждый раз перед глазами встаёт образ другой женщины. Труда в исполнении Руперта звучит чужеродно и отстранённо.       До этого мир представал исключительно в розовом цвете и был безоблачным. У меня на глазах луна закрывает солнце, и вот-вот над домом прозвучит раскат грома.       — Руперт?       Судя по тону, она не слишком-то рада появлению ещё одного сына.       — Ну, учитывая, что это, — он указывает на меня, — Эберхард, логично предположить, что, да. Действительно, Руперт. Не волнуйся, Труда, я ненадолго к вам заглянул. Задерживаться здесь не собираюсь. Лотар поделился со мной потрясающей новостью, и я не мог не проверить, на слова, знаешь ли, не очень верилось. Всего лишь хотел повидаться с братом. Насколько знаю, это мне не запрещено.       — Куда ты его тащишь?       — Он сам едет. Всё добровольно, — парирует Руперт. — Да, Эбби?       — Да, — отвечаю, застёгивая куртку.       Единственное, чего я желаю: чтобы эта странная сцена, разыгравшаяся в прихожей, закончилась, как можно скорее.       — Вот видишь? Эберхард подтверждает. Не волнуйся, я не собираюсь красть его у вас. Немного покатаемся, вспомним детство, юность, школьные годы и мои лихие похождения. Ничего криминального. Верну в целости и сохранности.       Гертруда поджимает губы и сильнее стискивает пальцы на перилах.       — Хорошенько повеселитесь, мальчики, — говорит сдержанно.       — Спасибо, мам, — откликаюсь я.       Руперт делает ставку на молчание.       Пропускает меня вперёд, сам на мгновение притормаживает у порога и оглядывается. Я тоже оборачиваюсь. Взгляд Гертруды далёк от ласкового, что обычно адресован мне. Похоже, портрет идеальной семьи даёт трещину. Серьёзную такую, внушительных размеров. Тонкой полоской скотча её не перекроешь, не сделаешь вид, будто ничего не случилось.       Руперт не спешит вводить меня в курс дела. Не делится планами, не предлагает выбрать место, куда мы поедем. С одной стороны, это настораживает. С другой, позволяет выдохнуть с облегчением. Реши он поинтересоваться моим мнением, я снова окажусь в тупике. Берлин для меня — не город детства, а тёмное пятно на карте. Я много слышал о нём, но не бывал тут прежде.       По пути мы заезжаем в «Schwarzes Cafe», что на Кантштрассе. Разноцветный силуэт попугая на тёмном стекле — первое и последнее, что я замечаю, прежде чем Руперт открывает дверь, вновь позволяя мне стать первопроходцем.       Симпатичная витрина контрастирует с внутренним оформлением. Что-что, а оно доверия не внушает, скорее, настораживает и заставляет думать: помещению не помешал бы основательный ремонт. Несмотря на отталкивающий декор и обшарпанность, здесь практически нет свободных мест. В зале много тесно натыканных столиков, и почти все они заняты.       — За десять лет ничего не изменилось, — произносит Руперт, когда нам приносят заказ. — Здесь по-прежнему готовят и подают лучший кофе в Берлине.       И я соглашаюсь с его словами, несмотря на то, что пробую предложенный напиток впервые. Мне доводилось пробовать разный кофе, но этот действительно прекрасен.       Конечной остановкой нашего путешествия становятся Бранденбургские ворота. Руперт останавливает машину, я отстёгиваю ремень безопасности и выбираюсь из салона. На улице прохладно и немного ветрено. Конец октября. Неудивительно, что погода начинает портиться, а о солнечных днях приходится позабыть.       — Судя по всему, мама не слишком обрадовалась твоему появлению, — замечаю, пряча руки в карманы и стараясь не отставать ни на шаг от Руперта.       — Она вообще не обрадовалась.       — Почему?       — Им с отцом не слишком нравятся мои предпочтения. Как-то так вышло, что я люблю мужчин, сплю с мужчинами... И не жалею об этом. И не раскаиваюсь, — говорит Руперт, а моё сердце делает кульбит.       Любит мужчин? Надо же. Интересный поворот. Воодушевляющий. Обнадёживающий, я бы сказал.       — Они надеялись, что хотя бы один из нас будет нормальным, но не сложилось. Я разочаровал их.       — А я?       — А ты разочаровал их ещё раньше, братишка. Сначала ты, а следом и я. Тоже. Или хочешь сказать, что за время отсутствия твои вкусы кардинально сменились, и тебе теперь больше нравятся брюнетки, а не брюнеты?       — Нет.       На самом деле, да. Сменились. Точнее, всегда были другими. Сколько помню, меня тянуло к блондинам. С голубыми глазами. Шаблонный такой, примитивный типаж. А сейчас, полагаю, начинает клинить на одном из представителей «Ginger hair club». И хотя от этой затеи веет безумием, мне нравится её привкус. Очередная порция адреналина с нотой алкогольного дурмана.       — Одна надежда на Лотара и его девчонок, — продолжает Руперт. — Но, судя по тому, что он меняет их, как перчатки, свадебные колокола для нашего брата зазвонят нескоро. Внуков родители получат явно быстрее. При условии, что наш бравый полицейский признает своих отпрысков, а не уйдёт при виде пищащего кулька в глухую несознанку.       Он передвигается очень быстро. Движения стремительные, шаг широкий, но не порывистый. Нет ощущения, будто кто-то постоянно толкает его в спину, но зато сразу становится понятно: этот человек не любит тратить время даром. Он из тех, кто придерживается точки зрения: время — деньги.       — За пределами дома даже дышится легче, не правда ли? — спрашивает он, останавливаясь и резко оборачиваясь.       — Правда, — соглашаюсь. — Гораздо.       — А кто недавно говорил, что ему уютно в родительском доме? — поддевает Руперт, и я не могу определить сходу: серьёзен он или шутит.       — Они беспокоятся обо мне, сдувают пылинки и пытаются предугадывать любые желания. Не помню такого отношения в былые годы, потому... Кому не понравится, когда его окружают заботой и вниманием?       Ответ очевиден. Мне не понравится. Несмотря на то, что я вынужденно задержался здесь, мысли о побеге, который обязательно случится в дальнейшем, меня не покидают. Я знаю, что брошу их и уйду. Вечно играть роль Эберхарда — тот ещё геморрой. И я на это не подписывался.       — Сейчас, — хмыкает Руперт. — Когда ты исчез, они не очень-то волновались.       — Неужели? Сложно в это поверить, если честно.       — Первые полгода они искренне верили, что ты бросил всё, решил попробовать на вкус бродяжническую жизнь и сбежал в компании любовника. Меня тогда неоднократно успели обвинить в том, что я покрываю твои дурацкие затеи и помогаю скрыться от преследования, заранее предупреждая о приближающейся опасности. Стоит полиции выйти на твой след, как я сразу же отправляю почтового голубя с запиской, и ты снова убегаешь.       — Ты это серьёзно?       — Вполне, — отвечает он, и тон его действительно меняется; нет больше ни толики показного шутовства. — Потом до них дошло, что это не инсценировка, а настоящее исчезновение, и всё очень серьёзно. Тогда-то они и переполошились. Начали метаться, словно им подпалили хвосты, а ближайшая река находится в соседнем городе. Время шло, они отчаялись и почти смирились с мыслью, что одного из своих сыновей уже никогда не увидят. Однако в жизни есть место для чудес. Ты вернулся. Неудивительно, что они решили стать заботливыми родителями. Боятся снова тебя потерять. Охраняют, как драгоценность, чтобы потом не пришлось плакать.       Он закуривает и собирается спрятать пачку обратно в карман, но, передумав, предлагает сигареты мне. Я тут же выхватываю одну и чиркаю зажигалкой.       — Ты тоже начал курить, — говорит он.       — Или ты. Тоже, — отвечаю, и мы смеёмся.       — Двойное разочарование семьи Зоммер, — резюмирует Руперт. — С рождения похожи во всём. В привычках, в предпочтениях... Вообще во всём.       — Во всём, без исключения? Тебя тоже когда-то записывали в бродяжничающие беглецы?       — Нет, — качает головой он. — То есть, да. Но всё не совсем так.       — А как? Объяснишь?       — Я не пропадал. Они всегда знали, где меня отыскать, но я давно не живу с ними под одной крышей. Просто понял, что больше не хочу находиться на одной территории с родителями и братом. Собрал вещи и свалил. Сначала перебрался в студенческое общежитие, какое-то время жил у друзей, приплачивая им за комнату, погостил немного у своего научного руководителя. Он не брал с меня денег за постой, кормил и помогал с дипломной работой, я слегка разнообразил его сексуальную жизнь. Расстались мы довольные друг другом. В итоге я обзавёлся собственным жильём. Мне повезло с работой, она достаточно высоко оплачивается. Эмоционально выматывает, но, в целом, мне нравится.       — Лотар рассказывал.       — Что он наплёл обо мне?       — Отзывался с теплотой.       — Правда? Странно.       — Почему?       — Мы не слишком ладим. С тех пор, как ты исчез, наш конфликт разросся до космических масштабов, и он не упускает случая проехаться по моим способностям. Я для него всё тот же глупый крошка Ру, сидящий в сумке мамы-кенгурихи, но отчаянно пытающийся оттуда выпрыгнуть, чтобы что-то кому-то доказать. Ненавижу это нелепое прозвище.       — Ничего такого не было. Он сказал, что ты постоянно занят, и что на этой неделе в Лондоне проходила конференция. А ты принимал в ней участие.       — Принимал, — соглашается Руперт.       — Почерпнул что-то новое или зря потратил время?       — Было познавательно. Актуальные и самые действенные методики лечения, новое слово в психиатрии. Вряд ли тебе это будет интересно, ты никогда не проявлял интереса к медицине.       — Ты, кажется, тоже.       — Точно. Мечтал стать пожарником и сниматься в обнажённом виде для благотворительных календарей. Но потом отец сказал, что мне никогда не добиться успеха в серьёзной отрасли, и я решил доказать обратное. Специально выбрал медицину. Ему пришлось признать поражение и заткнуться.       — Но он хирург.       — А я психиатр. Не вижу особой разницы. То, что мы работаем в разных областях медицины, ничего не меняет. Разбираться в странностях человеческой психики и чинить её поломки не менее сложно, чем орудовать скальпелем. И не менее важно, — говорит Руперт, затягиваясь в последний раз.       Окурки тушим одновременно, схожими жестами.       Повод подавиться дымом и закашляться на фоне потрясения. Я не копирую его движения, всё получается само собой. Зеркальное отражение. Он тоже замечает эту схожесть и улыбается.       — Какие у тебя планы? — спрашивает, резко меняя тему.       И к лучшему. Меня совсем не прельщает перспектива — попасть впросак, задавая вопросы об отношениях между родными и близкими. Да, за время отсутствия Эберхарда многое могло измениться. Но если их отношения были натянутыми всегда, лучше мне прикусить язык и не выдавать с потрохами свою неосведомлённость.       — Ближайшие или глобальные?       — Все, — отделывается он коротким ответом.       — Не загадываю наперёд. Сейчас много проблем, требующих разрешения. Особо не разгуляешься. Пока на повестке дня возобновление расследования и попытки избежать столкновения с журналистами. Лотар добился возвращения дела из архива. Жаждет отыскать преступника и покарать по всей строгости. Только после этого позволит сотрудникам СМИ пообщаться со мной.       — А ты?       — Что?       — Хочешь, чтобы твой похититель получил по заслугам?       — Не думаю, что это возможно, — говорю, прикрывая глаза и облизывая губы.       Ненароком прикасаюсь к ним языком, смачивая подсохшие ранки и различая слабое кровавое послевкусие. Его перебивает другая нота. Лёгкое послевкусие табака. Горчит. В чистом виде, без примесей и ароматизаторов.       — Почему?       — Я не помню ничего. За редким исключением.       — И? Я могу попытаться помочь тебе восстановить события того дня. Если ты согласишься...       — Не уверен, что хочу вспоминать, — перебиваю, не позволив Руперту договорить.       — Я понимаю, — отвечает он, положив ладонь мне на плечо. — Но если всё-таки решишь попробовать, то я всегда к твоим услугам, Эберхард.       — Зачем тебе это?       — В какой-то степени, для очистки совести, — неохотно признаётся он. — Я до сих пор не могу отделаться от чувства вины. Ты ведь из-за меня вышел из автобуса не на нужной остановке. Я тогда места себе не находил. И ненавидел себя за то, что не смог самостоятельно разгрести проблемы. Втянул тебя и...       Он замолкает, а пальцы сжимаются сильнее. Терпимо, но ещё чуть-чуть, и будет больно.       Всё ещё продолжаю стоять, плотно сомкнув веки. Не вижу его лица, не считываю эмоции, не стремлюсь заглянуть в глаза, желая прочитать в них... что-нибудь.       Потому сначала кажется, что я во сне. Но проходит время, становится ясно: сон слишком реален.       Пересыхает во рту. Нервно сглатываю. Задерживаю дыхание. Сминаю подкладку в кармане, когда названный братец, подавшись ближе, прижимается губами к подживающей ране на брови. Ведёт носом по коже и шепчет на ухо:       — Я рад, что ты вернулся, Эббс. Мне тебя безумно не хватало.       Меня хватает на минимум действий. Разомкнуть губы и выдать в тон ему:       — А мне — тебя. Тоже.