Чужая жизнь

      Беззаботные дни, наполненные праздностью и ленью, пролетают слишком быстро. По большей части, я ничего не делаю. Занимаюсь банальным убийством времени. Смотрю телевизионные шоу, пытаюсь помогать с домашними делами, листаю книги, которых в доме Зоммеров немало. Особое место на полках отведено пособиям по медицине, и я надолго залипаю на хирургические атласы.       — Тоже решил связать свою жизнь с семейным делом? — интересуется Лотар, застав меня за увлекательным чтением.       — Семейным? — переспрашиваю зачем-то, хотя и без того понимаю, на что он намекает.       — Отец пророчил мне карьеру известного медика, — замечает Лотар, приземляясь в соседнее кресло. — Но у меня не было ни тяги к этому делу, ни интереса, ни желания самозабвенно копаться в чужих ранах. Зато я всегда обожал детективы и хотел наказывать плохих парней. В итоге, каждый остался при своём мнении. Зато крошка Ру поразил решением всех. Никто не думал, что Руперт всерьёз возьмётся за это дело, а он взялся и достиг высот. Отец был очень удивлён.       — А ты?       — Нисколько. Я верил в нашего брата. Так, что? Он оказывает на тебя влияние и агитирует идти в медицинскую академию?       — Нет. Это по собственной инициативе, для общего развития, — говорю, закрывая книгу и откладывая в сторону.       Ненавижу заниматься чем-либо под наблюдением, потому прерываю сеанс самообразования и сосредотачиваюсь на разговоре.       — Как прошла ваша встреча? — стремительно переходит от одного к другому Лотар.       — С Рупертом? — уточняю зачем-то; очевидно же, что да.       — С ним.       — Отлично. Мы немного покатались по городу. Выпили кофе. Вспомнили прошлое...       — Прошлое? Ты что-то вспомнил? — хмурится Лотар, моментально делая охотничью стойку и теряя былую доброжелательность.       Ипостась заботливого брата уходит под натиском профессиональных навыков. Он превращается в слух, а я понимаю, что сказал глупость. Сейчас он возьмётся меня допрашивать с пристрастием. Конечно, если не пресечь начинание на ранней стадии, позволив инициативе расползтись до вселенских масштабов.       — Руперт считает себя виновником случившегося. В день моего исчезновения мы договорились встретиться. Он позвонил мне, попросил приехать, изменив обычный маршрут. Но мы так и не встретились. Это происшествие не даёт ему покоя, и он... сожалеет, — говорю, натягивая рукава свитера и пряча в них ладони.       В комнате не так уж холодно, скорее, просто прохладно. Но я чувствую себя голым. И даже не человеком, а лягушкой, лежащей перед экспериментатором, готовым покромсать лабораторный материал на части.       — А, ты о том печальном случае, — говорит Лотар, перестав хмуриться, и морщинка, залегавшая меж бровей, тут же разглаживается. — Да, он говорил... Но, честно признаться, там и слова не требовались. Имеющий глаза увидит всё сам. Ублюдки, с которыми ему не посчастливилось пересечься, были серьёзно настроены. Но наш крошка Ру сделан из стали, потому отделался лёгким испугом. Пришёл домой весь в крови, заставил родителей понервничать, а оказалось, что ему всего-навсего расквасили нос. По большей части, на футболке была не его кровь.       Я вздыхаю, не зная, что добавить к сказанному. История знакома. Руперт мне её уже рассказывал. Ничего нового. Ничего такого, за что реально зацепиться.       Мои попытки покопаться в чужом прошлом ни к чему толком не приводят. Каждый раз, когда моё сомнительное начинание оканчивается неудачей, вынужденно признаю, что не создан для частного сыска. И толку от меня в этом деле ноль целых, ноль десятых, ноль сотых.       Каждый из Зоммеров выдаёт информацию дозировано. Они-то наверняка думают, что я помню события восемнадцати лет, предшествовавших исчезновению, а, значит, в пояснениях не нуждаюсь.       Моя осведомлённость, однако, оставляет желать лучшего. Когда исчез Эберхард, мне было двенадцать. Я был пай-мальчиком, играл со своим питомцем, гонял мяч с одноклассниками. И знать не знал близнецов Зоммер, имеющих внешность, идентичную той, которой природа наградила меня.       Не думал, что однажды пошлю привычные правила поведения в бездну, прихвачу чужие деньги и отправлюсь в сомнительное путешествие. Не предполагал, что, пытаясь уйти от наказания, назовусь именем человека, которого, возможно, давно нет в живых, и стану главным действующим лицом в деле о похищении.       Жаль, что не знал. Посмеялся бы над такой иронией судьбы.       Пока я ещё здесь, и пока у меня нет возможности свалить со сцены, я пытаюсь отыскать подходящего суфлёра, способного руководить моими действиями. Но он, похоже, бюджетом захудалого театра не предусмотрен. В спальне Эберхарда царит стерильная пустота. Ни фотографий, ни школьных тетрадей, ни записок. Ничего.       Я слышал, некоторым людям свойственно отставлять всё, в комнатах пропавших родственников, нетронутым. Так они создают иллюзию, будто ничего не случилось, всё на своих местах, и бывший хозяин обязательно вернётся однажды.       Родители Эберхарда пошли от противного. Они оставили мебель, но вещи, создающие облик комнаты, оттуда вынесли до единой. В шкафах было пусто, в ящиках стола, на книжных полках, на подоконниках — тоже. Просто помещение, лишённое индивидуальности, которую там когда-то создавал Эберхард. Голое пространство. Чистое.       Не за что зацепиться. Не за что ухватиться. Не от чего оттолкнуться.       — Этого мне уже не довелось застать, — шумно сглатываю. — Мы так и не встретились с ним тогда...       — Я знаю, — говорит Лотар. — Я сразу понял, что вы не пересекались в тот день. В противном случае, вы вернулись бы домой вместе. Или не вернулись оба. Я уже говорил и не боюсь повториться. Вас невозможно было разделить. Ни в детстве, ни в юности. В одиночестве ты бы никуда не ушёл. Родители отказывались меня слушать. Они придерживались мнения, что ты решил сбежать, и крошка Ру...       — Не называй его так.       — Что? — осекается Лотар.       — Не называй его так. Ему не нравится, когда коверкают имя, — повторяю увереннее.       — Ладно, — смеётся Лотар, выставляя вперёд ладони в примирительном жесте. — Не буду. Они придерживались мнения, что не крошка Ру, а Руперт помог тебе в этом. Какая недальновидность. Грубый просчёт с их стороны.       — Родители... Они, правда, считали, что я способен на это?       — При желании всё можно списать на подростковый бунт... — произносит он, по одному обрывая лепестки с цветов, стоящих в вазе. — Но ты не из тех, кто идёт против правил, Эббс. Я бы поверил в теорию о спланированном исчезновении, если бы в бега пустился Руперт. У него вечно были скандалы с родителями на почве недопонимания. По разным причинам, ты сам тому свидетель. Но он остался. Предположение лопнуло, как мыльный пузырь.       — У меня были причины, чтобы пуститься в бега? — задаю последний, самый актуальный вопрос.       Лотар отвлекается от своего занятия. Пальцы замирают рядом с очередным лепестком. Прихватывают его, но не отрывают.       — Были? — повторяю с нажимом.       Он качает головой.       — В том-то и дело, Эбби. В том-то и дело, что нет.       *       Человек, первым подавший идею о добавлении в стандартную начинку смартфона навигаторов, без преувеличения, гениален. Мне неизвестно его имя, но я ему искренне признателен. От всей души и от всего сердца.       Я обзавожусь необходимой техникой на второй день пребывания в доме новой семьи. Смарт мне тоже дарят. Первым делом, оказавшись в своей спальне, я лезу в приложение «Google Maps» и, лёжа в кровати, совершаю своеобразный променад по улицам незнакомого города. Прокладываю спонтанные маршруты, рассматриваю представленные снимки.       Привет, Берлин. Знаешь, я тут пытаюсь закосить под твоего коренного жителя, но при этом ни черта не соображаю. Не знаю названий улиц, не могу сказать, где расположен бассейн, в котором проходили тренировки Эберхарда, не имею представления о местах, где любили проводить свободное время братья.       Я и достопримечательности этого города видел лишь на картинках.       Зато знаю всё об Аахене, и если мне задать вопрос о нём, буду долго и красочно расписывать родной городок. Мне знакомы Фрайбург, Мюнхен и Гамбург. Настала очередь Берлина.       Когда Лотар, приехав к родителям на ужин, сообщает, что уже завтра мы отправимся на место исчезновения и постараемся провести следственный эксперимент, меня охватывает паника.       Я заблужусь, сверну не туда, наделаю ошибок.       Она быстро утихает, стоит вспомнить о картах. Я смогу выдержать испытание, пройду необходимую проверку и не заплутаю в трёх соснах. Мне не привыкать жульничать. Раньше отлично получалось. Не думаю, что всего за пару недель этот талант меня окончательно покинул.       Ночевать Лотар остаётся — как он сам говорит, в целях экономии времени — в родительском доме.       Спать все расходятся рано, даже Гертруда жертвует своим вечерним шоу, и я не нарушаю общую традицию. Дверь в комнату закрывается, я остаюсь наедине с собой. И со своими мыслями.       Мне нужно продумать дальнейшие поступки. Мне необходим план. Гениальный или не очень. Главное — не начинать с нуля. Что-то мне подсказывает, что импровизация не сработает.       Прокручиваю в мыслях свою биографию, пытаясь подыскать в ней события, более или менее вписывающиеся в историю Эберхарда. В подавляющем большинстве мои приключения на голову, задницу и другие части тела связаны с Гюнтером. Всё, что было до него, отсекаю без сомнений. Истории о снотворном, мелких кражах и ебле в придорожных мотелях из любви к искусству — это не то. Данные эпизоды отлично вписываются в теорию с побегом Эбби, но он не убегал.       В какой-то момент мне становится стыдно перед ним. Я поворачиваюсь к стенке, с силой зажимаю губу зубами. Разжав зубы, выдыхаю тихо:       — Прости.       Он меня, конечно, не услышит. Может быть, его давным-давно нет в живых. Стоит подумать об этом, и телефон пищит, оповещая о новом текстовом сообщении. Не обязательно смотреть на дисплей. И так знаю, кто отправитель. Во рту — ожидаемо — пересыхает, и горло сдавливает. Но не от страха, а от предвкушения. Всё, как я и предполагал. Руперт.       Мой Руперт.       «Эберхарда, не твой», — отпускает шпильку внутренний голос, напоминая об истинном положении вещей, о том, как я продолжаю покушаться на то, что мне не принадлежит.       «Заткнись», — говорю ему я, открывая послание.       «Есть планы на выходные?»       «Проведу их так же, как и будни»       «А точнее?»       «Завтра мы отправляемся на место моего исчезновения. Будем проводить следственный эксперимент. Пытаться во всяком случае».       «Ты вспомнил что-нибудь?»       «Ничего. Абсолютно. У меня голове открытый космос, в котором полно мусора, но нет ничего ценного».       Отправляя первый ответ, думаю, что наша переписка долго не продлится, и... ошибаюсь. Счёт сообщений идёт на десятки, обмен ими прекращается далеко за полночь. Когда я откладываю смартфон в сторону, он успевает нагреться и почти полностью разрядиться. Но зато итогом общения я полностью удовлетворён.       Руперт приглашает меня на Хэллоуин-вечеринку к своим приятелям, и я, наплевав на всё, соглашаюсь. У меня нет причин отказываться. Мне осточертело сидеть запертым в четырёх стенах. Завтрашняя вылазка не в счёт.       Он желает мне приятных снов, и я отвечаю ему тем же, с трудом заставив себя отказаться от идеи пошло пошутить. Попутно предложив пробраться в мой сон. Со стороны Эберхарда эти слова прозвучат неуместно. Но про себя я повторяю их неоднократно и засыпаю с мыслями о старшем близнеце.       *       Утро начинается паршиво. Ранний подъём. Во избежание столкновения с зеваками, способными сбить с толку и отвлекающими от дел. Хмурый Лотар, полностью сосредоточившийся на работе и превратившийся в робота, холод, мелкий дождь, изредка срывающийся с неба. Прогноз погоды не радует. К вечеру обещают ливень. Правда, я сомневаюсь, что мы будем копаться на предполагаемом месте преступления до темноты.       Сам эксперимент претерпевает изменения. Для чистоты его следовало бы прокатиться на автобусе, но вместо этого мы едем в машине Лотара. Знакомая мне «Ауди», несколько музыкальных дисков на выбор, оставшихся сегодня невостребованными, два стакана с чёрным кофе, чтобы проснуться поскорее.       Я благодарю Лотара за заботу и принимаю стакан из его рук, но мне кусок в горло не лезет. И пить я тоже не хочу. Потому просто смотрю в окно, изредка постукивая пальцами по крышке.       Остановка у бассейна. Здесь находится точка отсчёта.       Я получаю возможность рассмотреть здание вблизи. Но, разумеется, никаких ассоциаций оно у меня не пробуждает. Могу лишь представить то немногое, что мне известно из рассказов братьев Эберхарда. Он приезжал на тренировки трижды в неделю, проводил по полтора часа в бассейне...       В тот день покинул здание на полчаса раньше, бросился на помощь Руперту, влипшему в неприятности.       Стараюсь абстрагироваться от ситуации и посмотреть на неё со стороны.       Пририсовываю с помощью воображения рыжеволосого подростка, спускающегося по ступенькам, осматривающегося по сторонам. В руках у него сумка с необходимыми вещами. Он разговаривает по телефону или, как минимум, набирает знакомый номер, пытаясь дозвониться до пострадавшего брата. Наверняка он взволнован. Ему не по себе. Он переживает. Боится, что случилось что-то серьёзное...       Стоит вспомнить о Руперте, и волнение становится реальным. Мне известна его дальнейшая судьба, и нос у него замечательно сросся. Тем не менее, окажись я на месте Эберхарда, не знай, как обстоят дела, меня бы тоже трясло. Я бы тоже переживал и забил на тренировку, бросившись на помощь по первому зову.       — Высажу тебя у остановки, — говорит Лотар, нарушая стройный ход размышлений. — В следующий раз прокатимся вместе на автобусе, а пока просто попробуй вспомнить этот маршрут, ощущения, с ним связанные. Может, каких-то подозрительных личностей, подсаживающихся к тебе. Хорошо?       — Договорились, — отвечаю я, погружаясь в жизнь сонного Аахена.       В конце концов, плавать здесь умеет не только настоящий Эберхард. Я тоже отлично чувствую себя в бассейне, а не иду камнем на дно. В моей истории есть множество поездок, туда и обратно, по знакомому до боли маршруту. Постоянные спутники, одни и те же лица. Я — школьник, занимающий любимое место у окна и исподтишка наблюдающий за остальными пассажирами...       Большую часть моих спутников составляли совершенно обычные, непримечательные люди, но встречались и весьма колоритные персонажи, вроде парочки панков, неизменно садившихся в самом конце салона. Помню, словно видел вчера, их яркие футболки с логотипом американской группы «Ramones», обилие пирсинга, волосы, выкрашенные в кислотные цвета и уложенные в такие конструкции, что невольно начинаешь поражаться полёту человеческой фантазии.       Кроме панков, мне вспоминается мужчина, вечно озирающийся по сторонам, достающий из маленькой жестяной упаковки круглые жёлтые леденцы и прикладывающий к лысине платок. Однажды незнакомец предложил конфетку и мне. Я вжался в сидение и, заикаясь, сказал, что сладкое не люблю.       В детстве мне неоднократно доводилось слышать страшные истории о детях, которым пообещали сладостей, увели в заброшенное здание, совершили над ними насилие, а после без колебаний добили. Этот мужчина казался мне идеальным кандидатом на роль маньяка, и эпизод с леденцами лишь усилил мои подозрения.       Катаясь по практически пустым улицам утреннего Берлина в компании Лотара, я подумываю, что, возможно, стоит приплести этот образ к истории Эберхарда. Безымянный мужчина всё равно не узнает, в каких фантазиях ему довелось фигурировать в качестве главного действующего лица, а мне станет легче. Не буду выглядеть клиническим идиотом, для которого даже момент своего исчезновения в деталях восстановить — непосильная задача.       Лотар выполняет обещание. Доезжаем до остановки, и машина притормаживает. Я тут же расстёгиваю ремень безопасности и выбираюсь из салона, с наслаждением вдыхая влажный воздух.       Спасибо Руперту за подробности. Рассказывая о событиях знакового дня, он ненароком произносит, где именно ждал меня. Цепляюсь за эти данные, как голодная собака вгрызается в кость, отлично их запоминаю и сейчас пользуюсь подсказкой. Не придётся бродить в растерянности, не догадываясь, куда направлялся Эберхард. Вбиваю нужные координаты в приложение, и оно тут же выдаёт оптимальный маршрут.       — Готов? — интересуется Лотар, опуская стекло и слегка высовываясь из окна.       — Как будто бы, — отвечаю, зябко ёжась и закрывая нижнюю часть лица воротником свитера.       — Я буду ехать за тобой. Если вспомнишь что-то, обязательно дай знать.       — Разумеется, — говорю, пряча руки в карманы. — Кажется, я уже начинаю кое-что вспоминать.       — Это замечательно! — радостно восклицает Лотар.       Я киваю в знак согласия, хотя сам ничего замечательного не вижу. Хочу, чтобы меня оставили в покое, а не использовали в качестве подопытного кролика или таракана, бегущего в лабиринте после включения света. Хочу, чтобы это дело закрыли и не копались в нём, пытаясь раскрыть преступление древнее, как дерьмо мамонта.       По отношению к настоящему Эберхарду, возможно, ставшему жертвой маньяка, это, мягко говоря, неэтично. Но когда речь заходит о собственном комфорте, чужие проблемы отходят на второй план и перестают волновать. А я сейчас балансирую на тонком канате. Стоит ошибиться, и я сорвусь в пропасть. Вытащить меня оттуда будет некому.       — Лотар? — окликаю его.       — Да, братишка?       — Почему дело закрывали? Почему полиция не продолжила поиски?       — Все нити оборвались, — произносит он после непозволительно затянувшейся, неудобной паузы. — Не думай, что тебя не искали и не пытались помочь. Мои коллеги, занимавшиеся этим делом, проработали все версии, но ни одна из них не стала сенсационным открытием. Я тогда весь отдел на уши поставил, подрался с коллегой, когда он сказал, что ничего не сможет сделать, и единственное, что остаётся — смириться. Позднее понял, что был неправ и извинился перед ним. Он не стал понапрасну обнадёживать меня. Сказал, как есть. Ты, как в воду канул и как сквозь землю провалился. Это был типичный «висяк», к которому, с какой стороны не подступись, ничего не добьёшься. Ты сомневаешься в компетентности полиции? Думаешь, тебя бросили в сложной ситуации?       Лучшая защита — нападение. Да, Лотар?       Похоже, он и, правда, увидел в моих словах упрёк. Или обвинение. Я ничего подобного не планировал, оно непроизвольно получилось. Но если кого-то подобное высказывание цепляет, вероятно, в нём прослеживается доля истины. И Руперт не так уж преувеличивал, рассказывая о родителях и брате, решивших, будто Эберхард свалил навстречу свободе и приключениям в компании любовника.       Говорит, что долгое время находился в заточении, но на жертву похищения не похож. Они ведут себя иначе. А этот... Просто сбежал из дома, получил по роже и решил вернуться к мамочке, чтобы она ему раны залечила.       Примерно такое у них представление? Такие мысли при виде пострадавшего?       Что ж, когда речь заходит обо мне, теория весьма правдива и подтверждена на практике. Но Эберхард... Эберхард — другое дело и другой разговор.       — Нет. Просто...       — Почему ты вдруг решил об этом спросить?       — Просто, — повторяю, пожав плечами.       Отвернувшись, даю понять, что разговор окончен, и начинаю свой путь.       Давай, Эбби, прогуляемся вместе по карте твоей памяти. Постараемся состряпать какую-нибудь легенду. Желательно — вменяемую и достоверную, а не шитую белыми нитками и трещащую по швам.       Второй раз за утро стремлюсь влезть в кожу Эберхарда. Начать смотреть на мир его глазами, воспринимать всё так, как воспринимал бы он, но, разумеется, не могу настроиться на нужную волну. Для меня не существует событий, развернувшихся на территории Берлина, зато имеется опыт жизни в Аахене. Я иду по незнакомым улицам, посматривая то и дело на экран смартфона, периодически затягиваюсь сигаретным дымом, слышу шелест шин. Лотар едет за мной, держась на расстоянии и не пытаясь снова начать беседу о наболевшем и опротивевшем.       Аахен. Ещё одно событие в копилку воспоминаний. Мне двенадцать. Я возвращаюсь домой после очередной тренировки в бассейне. Дело происходит зимой, а потому темнота на город опускается довольно рано.       Забываю проездной в другом рюкзаке, денег у меня с собой нет — приходится идти пешком. Я не самый беспечный человек на свете, но вместе с тем опасности из-за каждого поворота не жду. Потому поразительным открытием становится неоспоримый факт: кто-то идёт за мной по пятам, преследует с неизвестными, непонятными целями.       Желая проверить теорию, я ускоряю шаг, и с ужасом понимаю, что мой преследователь делает ровно то же самое. Я срываюсь с быстрого шага на бег, и он полностью копирует мои манёвры. Подозрений больше нет, есть реальность.       Я плутаю по улицам, стараясь уйти от преследования, но каждый раз, когда кажется, что удалось оторваться, незнакомец снова возникает на горизонте. Времени хватает только, чтобы перевести дыхание, продумать короткий план действий и снова бежать.       На одном из отрывков длинной дистанции я благополучно проваливаю задачу. Он настигает меня. Хватает за капюшон, отталкивает к стене. Она холодная и шершавая, а потому больно царапает щёку при соприкосновении.       Одна ладонь зажимает нижнюю часть лица, а до носа долетают запахи алкоголя и недавно скуренной травки. Вторая продолжает придавливать меня плечом к стене.       Удачливый преследователь молчит, а у меня в голове успевают пронестись разом несколько самых страшных картин. Сейчас он полоснёт ножом по горлу, и я останусь лежать здесь навсегда. Ну, или до тех пор, пока сотрудники полиции не начнут совершать вечерний обход.       Я ненавижу этот маршрут, этот город, этот бассейн. Я ненавижу себя за то, что не успел убежать. Ненавижу за то, что позволил прижать себя к стене и не могу избавиться от цепкой хватки.       Ненавижу.       Лучше бы отец научил меня драться, а не в секцию плаванья записывал. Какой толк от моего громкого звания КМС, если я не способен дать отпор отморозку?       — Что вам нужно? — спрашиваю, когда хватка ослабевает.       За спиной раздаётся смешок.       — Деньги, пацан. Исключительно они. Гони бабло, если хочешь остаться в живых.       В закутке, в котором мы находимся темно. Заглянув сюда в дневное время, обязательно наткнёшься на огромное количество разнообразных граффити. Эти стены расписывают все, кому не лень, от начинающих до профи.       До уровня мистера Бэнкси им всем, естественно, как до Луны, и платить за их работы никто не спешит, но они и не претендуют. Для них главное — свобода самовыражения, и её они получают сполна.       Большая часть рисунков — то самое «современное искусство», которое, как говорят снобы, нельзя понять закостенелыми мозгами консерваторов, но можно прочувствовать. Однако и среди откровенно бредовых изображений встречались те, что мне нравились. Те, что привлекали внимание.       Среди них — изображение человека, разбитого на части. Звучит примитивно, но выглядит действительно впечатляюще. Когда к моей щеке прижимается лезвие ножа, я вспоминаю об этом разбитом человеке и полностью ассоциирую себя с ним.       — У меня нет денег, — говорю глухо. — Совсем...       Он не верит, потому обыскивает меня. Обхлопывает и выворачивает карманы. Потрошит рюкзак. В итоге отнимает браслет и дешёвый телефон. Больше взять у меня нечего. Паршивый улов попался.       Напоследок всаживает нож в стену рядом с моей головой и, хохоча, уходит. Я оседаю прямо на землю, закрыв лицо руками, и ловлю ртом воздух. Пытаюсь заново научиться дышать. Кажется, всего за пару секунд я потерял этот необходимый навык. И за тот же отрезок времени сменил цвет волос, превратившись из рыжего в седого.       Один из самых ненавистных моментов жизни, но подходящий. И эмоциональное состояние — то самое, необходимое. Образ грабителя соединяется в голове с образом нервного любителя леденцов. Я вспоминаю свои ощущения во время разговора в подворотне, примеряю на себя сегодняшнего.       Всё происходит так, как нужно. Идеальная постановка. Идеальная реакция. Идеальное исполнение.       Затянувшись в последний раз, я, растоптав окурок, притормаживаю напротив стены, расписанной граффити. Рисунки здесь совсем другие, но атмосфера куда важнее, а она — великолепна. Прячу телефон в карман, чтобы не разбить его ненароком. Делаю ещё несколько шагов, после чего закрываю глаза и начинаю оседать на землю.       Слышу, как тормозит машина. До ушей долетает встревоженный голос Лотара, зовущего Эберхарда по имени...       Он материализуется рядом со мной в мгновение ока. Переворачивает на спину, продолжает звать, осторожно хлопает по щекам, стараясь привести несчастного, впечатлительного братишку в чувство.       — Эбби! Очнись! Очнись же! — кричит он, и я слышу ноты отчаяния, промелькнувшие в голосе.       Выждав немного, медленно поднимаю веки, смотрю сквозь пелену слёз на Лотара, склонившегося надо мной. Цепляюсь обеими руками в воротник его куртки, крепко стискиваю. Прижимаюсь к плечу Лотара, начиная вполне достоверно всхлипывать.       — Двое отморозков. У них был нож. Один зажал мне рот, а второй ударил по голове. Я потерял сознание и... больше ничего. Пока ничего. Но это было здесь. Они меня преследовали. Я убегал. Эта стена — последнее, что я видел.       Описание выходит хаотичным. Речь — прерывистой. Изображаю нервное перенапряжение. Меня колотит, словно в ознобе. Трясёт, как эпилептика. Дыхание рваное. Движения резкие. Но всё достоверно, в рамках разумного. Нужно дозировать эмоции. Самое страшное — переиграть, посеяв подозрения у наблюдателя.       — Как они выглядели? Ты помнишь их? Сможешь описать? — вопросы, будто автоматная очередь; знакомое амплуа примера для подражания, образцового стража порядка.       — Нет, — отвечаю, продолжая утыкаться лицом в прохладную, пропахшую табаком ткань.       — Эберхард, послушай, это очень важно, потому...       — Нет! — повторяю.       Вернее сказать, выкрикиваю истерично, прежде чем пустить в ход один из своих коронных номеров и разрыдаться.       Любой каприз за ваши деньги, герр Зоммер.       С премьерой меня. Похоже, она прошла успешно.