Чужая жизнь

      — Вечеринка? — с нескрываемым удивлением переспрашивает Лотар, после того, как я озвучиваю планы на ближайшие выходные.       Мы прогуливаемся в сумерках неподалёку от дома, неторопливо прохаживаясь по улице, разговариваем на отвлечённые темы и к самому актуальному вопросу стараемся не возвращаться.       Продолжаю делать вид, будто воспоминания, накрывшие во время проведения эксперимента, слишком болезненны. После всего случившегося, после форменной истерики, которую я там закатил, сил на продолжение не осталось. Когда-нибудь обязательно. Я приду в норму, и мы продолжим, но не в ближайшее время. Когда-нибудь — понятие растяжимое, неизвестно, сколько времени понадобится для реабилитации именно мне. Если нагнетать обстановку, у меня откажут тормоза, сдадут нервы. Вместо того чтобы активно сотрудничать со следствием, помогая полицейским выйти на след преступников, я окончательно замкнусь в себе. Может, замолчу. Плюс ко всему, стану завсегдатаем клиники, в которой работает Руперт. Его помощь придётся как нельзя кстати, и я воспользуюсь недавним предложением.       Лотар понимает это, как никто другой, поэтому не настаивает. Ему приходится бороться с собой и подавлять раздражение, спровоцированное вынужденным бездействием.       Я вижу: он жаждет поскорее вернуться к расследованию, ухватиться за появившиеся ниточки и дёрнуть, разматывая клубок до конца. Однако не торопит события. Прислушивается к просьбам, тренирует выносливость и не терроризирует вопросами, успевшими набить оскомину.       Я внимательно смотрю под ноги. Смотреть на него и видеть упрёк во взгляде не хочется.       Не всем быть бойцами, Лотар. Не все способны после тяжких потрясений отряхнуться и продолжить путь, как ни в чём ни бывало.       Эта мысль крутится на языке постоянно. Хочется сказать, но я молчу.       Окажись на моём месте настоящий Эберхард, он бы такого себе не позволил. Судя по всему, он был самым тихим и неконфликтным ребёнком в этой семье, другие дети доставляли чете Зоммер куда больше проблем.       — Да, — отвечаю, останавливаясь напротив ворот нужного дома. — Немного веселья в скучный и мрачный осенний вечер. Какие-то проблемы?       — Кажется, мы обсуждали это ещё в день возвращения, — замечает Лотар, толкая калитку и проходя вперёд. — Тебе не стоит лишний раз светиться в обществе, пока мы не поймаем преступника. Твоё возвращение — потенциальная сенсация. С одной стороны, тебя начнут атаковать журналисты, мечтающие о подробностях. С другой...       Он замолкает. Сжимает виски пальцами. Удивительный жест, театральный. И слишком знакомый. Добро пожаловать в прошлое.       Моя мать иногда использовала такой жест, пытаясь продемонстрировать, насколько устала от проблем. Не обязательно их источником становился я. Её вытряхивали из состояния равновесия коллеги, соседи, вечно устраивавшие скандалы по пустякам. Просто мрачные типы в магазинах или в общественном транспорте, живущие по принципу «если собственное настроение — дерьмо, испорти жизнь другому, станет легче».       — Что? — поторапливаю, останавливаясь и прислоняясь спиной к дереву.       На участке Зоммеров приличное их количество, и это, несомненно, радует. Вся улица, словно под копирку создана. Одинаковые дома, заборы, дорожки, усыпанные гравием, клумбы с цветами. И только здесь имеется отличие. Остальные живут на виду, не опускают жалюзи, не задёргивают шторы. Для меня эта манера жить напоказ — что-то из разряда инопланетных обычаев.       В Аахене мы всегда поступали иначе. Включаешь в комнате свет — закрывай окна. Нечего таращиться на других, нечего выставлять себя напоказ.       Кажется, это вошло в привычку после того, как десятилетний я стал невольным свидетелем определённой сцены, разыгранной нашими соседями.       Они не стеснялись, продолжая трахаться под пристальным наблюдением до тех пор, пока мама не заметила это и не закрыла мне глаза ладонью, торопливо задёргивая шторы.       Кажется, она пыталась поговорить с теми соседями, но они взъелись на неё и орали о своих правах и свободах.       Так шторы стали преградой, способной уберечь мою юную психику от потрясений.       Выполняя привычные действия в комнате Эберхарда, вспоминаю о том случае с усмешкой. Мама выглядела куда более шокированной, нежели я. Стоит мыслям о доме отступить, и моё хорошее настроение тоже отбывает в неизвестном направлении. Я больше не чувствую себя любопытным подростком, наблюдающим пестики и тычинки в действии. Я ощущаю себя героем боевика, за которым присматривает издалека опасный преступник.       И тогда становится тошно.       Преувеличение? Может. А, может, нет.       — Что? — повторяю, не дождавшись ответа в первый раз.       — Если преступник всё ещё на свободе, а он наверняка там, у тебя могут возникнуть неприятности, — неохотно выдаёт Лотар, складывая ладони лодочкой и пытаясь согреть их дыханием.       Он старше близнецов на десять лет, но выглядит моложе своего возраста. Обычно эта разница почти незаметна, но сегодня я чётко вижу, как проступает на его лице усталость. Вечный недосып, ворох забот, постоянное беспокойство, от которого невозможно отделаться.       — Я не могу вечно просидеть в заточении. Десяти лет за глаза хватило. Больше не хочется.       Получается резко. По больному. Традиционное напоминание о провале поисковой операции и бездействии полиции, не сумевшей вовремя обнаружить потеряшку. Упрёк. Острая иголка, мастерски всаженная прямо под ноготь.       — Не можешь, — соглашается Лотар.       — На этом и закончим, — предлагаю.       Точнее, ставлю в известность, что продолжать разговор не собираюсь. Если ему есть, что сказать, обязательно выслушаю, но ответных реплик он не дождётся. Он не вступает в полемику, и тема рационализма в моих поступках угасает.       Чуть позже Лотар предпринимает попытку повлиять на меня через родителей, но и здесь его ждёт прокол. Гертруда и Тиль встречают моё начинание с энтузиазмом.       — Эберхарду полезно развеяться, — говорит фрау Зоммер, вытряхивая из корзины чистое постельное бельё и принимаясь его складывать. — Почему бы и нет? Ему не пятнадцать. Он может сам принимать решения, а не просить разрешения, куда и с кем отправляться.       По комнате распространяется запах лаванды, и я зарываюсь носом в одну из наволочек. Я помню этот аромат с детства. Не в виде концентрата... Несколько раз мы всей семьёй ездили во Францию. Прованс. Лиловое цветочное море, и этот самый запах. Густой и насыщенный.       — Наверняка ему захочется повидаться с друзьями, — добавляет Тиль. — И это прекрасно? Почему мы должны быть против?       — Он только вернулся, — говорит Лотар.       — Я буду не один. У меня уже есть печальный опыт, повторять его не собираюсь. Я знаю, как избежать ошибок, — произношу, вынырнув из приятных мыслей о своих родителях, и о путешествиях, прекратившихся после смерти отца.       — Поступай, как знаешь, — машет рукой Лотар, и я победоносно улыбаюсь.       Последнее слово остаётся за мной. Хотя... Наложи они вето на вылазку, я бы всё равно нашёл способ выбраться из дома и сбежать. У меня есть к тому особый стимул. И имя его — Руперт Зоммер.       *       Руперт заезжает за мной раньше оговоренного времени. Впрочем, это радует. В доме Зоммеров делать нечего, оттого я слоняюсь по комнате, слушаю музыку, пытаюсь убить время в онлайн-играх, но в итоге откидываюсь на спинку компьютерного кресла и пялюсь в потолок.       Ожидание — самая мерзкая вещь на свете. Пожалуй, я впервые осознаю это в полной мере. Прежде я над людьми, размышлявшими в подобном направлении, тихо посмеивался. Как говорится, не зарекайся. Никогда не знаешь, с кем тебе придётся махнуться местами.       — Хочешь быть одним из первых? — предполагаю, садясь в машину и отмечая, что впервые за время знакомства вижу его не в деловом костюме.       Он один из немногих, кто, соблюдая строгий дресс-код, не кажется напыщенным снобом и не вызывает отторжения на подсознательном уровне. Если от вида отчима в костюме меня подташнивает, то здесь я готов признать: некоторые люди созданы, чтобы носить рубашки, пиджаки и брюки классического кроя. Но, стоит заметить, без костюма, в повседневной одежде, Руперт выглядит ничуть не хуже. Он столь же привлекателен. А, может, даже больше, потому что сейчас я не наблюдаю огромной пропасти, разделяющей нас.       — У нас много дел, — откликается он, — потому времени может ещё и не хватить.       — Нужно было заехать за мной с самого утра.       — Я подумывал об этом.       — Но?       — Решил не навязывать своё общество.       — Эй, мне казалось, что раньше мы были неразлучны. Да и все, с кем мне доводилось общаться, это подтверждают. Так что ты не навязываешься. Я буду только рад...       — Люди меняются с годами, — замечает Руперт.       — Но не моё отношение к тебе, — говорю, прижимаясь щекой к сидению.       Эберхард, как ты жил рядом с ним? Что ты чувствовал, глядя на него или разговаривая с ним? Мы похожи с тобой только внешне? Или есть ещё что-то, что нас объединяет? Например, одна маленькая, постыдная тайна...       Руперт смотрит на меня странно после этих слов. Да. Действительно. Нет определения лучше, чем «странно», чтобы охарактеризовать происходящее, потому я прикусываю язык. Кажется, я схожу с дистанции. Вместо ровного автобана под ногами раскалённые угли, усеянные колючками. Лучше перестраховаться и остаться на месте, не ломясь вперёд с завидным упорством.       — Готов повеселиться? — спрашивает Руперт, пытаясь поддержать непринуждённую светскую беседу.       Так, значит, так. Окей. Играем по его правилам.       — Готов! — бодро рапортую. — Почему интересуешься? Боишься, что мне будет неуютно в компании твоих друзей?       — Насколько помню, ты не слишком-то любишь большие сборища, — отвечает Руперт.       — Это раньше. Сегодня я буду королём вечеринки. Постараюсь, во всяком случае.       — Хочу это увидеть.       О, да! Думаю, появись у него возможность увидеть некоторые из моих выступлений в компании Гюнтера, он бы очень удивился. Если Эбби был тихоней и предпочитал сидеть в четырёх стенах, избегая толп народа, то я после поступления в университет со своей скромностью покончил раз и навсегда. После побега начал сомневаться, что она у меня вообще когда-то существовала. О ней напоминают разве что старые школьные фотографии, с которых я смотрю на мир серьёзно и сосредоточенно. Словно решаю важнейшие задачи человечества.       По дороге мы заезжаем за алкоголем. Руперт придирчиво выбирает, количество бутылок в нашей тележке постепенно растёт. Текила, шампанское, мартини, водка...       — Часть выпивки за мной, — поясняет Руперт, когда мы стоим на кассе.       — Часть? — переспрашиваю недоверчиво.       — Часть, — подтверждает он и смеётся, заметив, как вытягивается от удивления моё лицо. — Нас будет много. Не толпа, но человек двадцать — точно. На вечеринках вечно чего-то не хватает, потому лучше брать с запасом.       — Кто-то обещал, что будут развлечения, а мы, похоже, просто набухаемся в хлам.       — Одно другому не мешает.       — Потом все сядут играть в бутылочку по старой традиции?       — Может быть, — хмыкает Руперт. — Больше того, не исключаю, что Катарина, набравшись, предложит нам сыграть в прятки.       — Катарина?       — Хозяйка дома и моя бывшая однокурсница. Она тебе понравится.       — Она — да, её затея — нет. Это детская игра. Совсем. Ниже по рангу только песочница.       — Хэллоуин — один из тех дней, когда взрослые люди отказываются от привычного амплуа серьёзных и собранных персон. Праздник, во время которого каждый из них не прочь вспомнить, каково это — быть ребёнком, — произносит он, протягивая карточку. — Купить тебе маску и нож? Добавишь немного ужаса в наши детские забавы.       Я закатываю глаза и, взяв пакеты с покупками, иду к выходу, отказавшись комментировать предложение. Молчание он принимает за знак согласия. Когда мы снова оказываемся в салоне автомобиля, мне на колени падает шуршащая упаковка. Напоминание о культовом фильме ужасов.       — Придурок, — мрачно заявляю, осмотрев и оценив подношение.       — Выбор оружия за тобой.       — Дважды придурок.       Руперт усмехается и облизывается, позволяя оценить перемены в его внешности. Выходит эротично. Сам жест, а не перемены. То, что у него накладные вампирские клыки, замечаю далеко не сразу.       Предсказание о том, что мы пребудем первыми, не сбывается. Когда Кларк, брат Катарины, открывает нам дверь, в доме уже достаточно гостей. Все они разбиваются на небольшие группки.       Краем уха я слышу обсуждение «Игры престолов», футбольных матчей, ужасной игры представителей бундеслиги на чемпионате мира и неоправданных надежд. Кто-то активно выступает против миграционной политики, вспоминает рождественские кёльнские события, тем самым разводя жаркий спор. Компания очень неоднородная, и я не уверен, что смогу вписаться сюда. Несмотря на недавние заверения Руперта, на беззаботных детей его приятели и знакомые не очень-то похожи.       — Расслабься, — шепчет мне на ухо Руперт. — Они не кусаются. И под омелой целоваться ни с кем не заставят.       — Похоже, что я нервничаю?       — У тебя всё на лбу написано, Эббс.       — Или просто кто-то читает меня, будто открытую книгу.       — Не исключено, — легко соглашается. — Улыбнись. Это не казнь, а способ развеяться.       Первое впечатление оказывается обманчивым, и это отличный повод, чтобы порадоваться. Те, кого я успел записать в ряды пафосных козлов, внезапно проявляют себя с лучшей стороны. Я постепенно расслабляюсь, и в равной мере тому способствует, как тёплое отношение ко мне новых знакомых, так и алкоголь.       Меня не забрасывают вопросами. Принимают так, словно я давным-давно часть их компании, и мне здесь искренне рады. Ни слова о похищении и пребывании в заточении. Ни сожалений, ни попыток выразить сочувствие. Я втягиваюсь в разговоры, смеюсь, позволяю посыпать себя золотистыми блёстками, исподтишка наблюдая за Рупертом.       Пока остальные накачиваются спиртным, он практически не пьёт. Вызвавшись помочь Катарине, он готовит коктейли для гостей. Парочка «Маргарит» перепадает мне. Одну я беру самостоятельно, вторую принимаю уже из рук Руперта.       На его коже и волосах тоже оседает несколько сотен, а, может, тысяч блёсток. Они искрятся под электрическим светом.       Руперт кажется нереальным. Иллюзия. Моя сногсшибательная фантазия.       — Вкусно? — спрашивает он, когда я делаю первый глоток.       — Лучшая «Маргарита» в Берлине, — отвечаю без сомнения.       — Не лучшая, — парирует он. — Готовилась в спешке, некоторые тонкости не соблюдены. Напомни как-нибудь, я приготовлю её специально для тебя, по всем правилам.       Я с трудом сглатываю. Попутно радуюсь, что не прикоснулся к коктейлю повторно. В противном случае, поставил бы себя в неловкое положение, следуя принципам нелепых комедий.       — За твоё возвращение, Эббс, — предлагает тост Руперт.       — За него, — охотно поддерживаю начинание.       Спешно отворачиваюсь, чтобы не выдать ураган эмоций, поднимающийся в душе. И извинившись, выхожу подышать свежим воздухом.       Стоя на улице, допиваю коктейль, выкуриваю сигарету, собираюсь с мыслями и возвращаюсь обратно в дом. Взглядом нахожу Руперта в толпе, но не рискую подходить. Он о чём-то оживлённо разговаривает с женщиной-кошкой, то и дело поигрывающей коготками. Они скользят по его щеке, но он не отстраняется, вполне благосклонно принимая знаки внимания.       Ещё недавно негодовавший и критиковавший идею с игрой в прятки, я поддаюсь порыву и иду к столу, чтобы получить своё предсказание. Забава такая же детская, а то и наивнее в разы, но я всё равно пытаюсь поймать удачу за хвост. Разламываю печенье, предлагающее узнать будущее, разворачиваю бумажку и застываю на месте.       Удачу, да?       «Смерть идёт за тобой. Стоит у тебя за спиной».       Моя растерянность не остаётся незамеченной. Одиночество нарушает хозяйка дома. Она стоит рядом. Я благополучно пропустил момент её появления, полностью сосредоточившись на клочке бумаги с пугающими словами.       — Эберхард, что там? — спрашивает Катарина, потянув меня за рукав.       — Смотри сама, — предлагаю.       Она выхватывает предсказание, читает и хмурится.       — Кларк! — кричит, пытаясь переорать музыку, что, в общем-то, проблематично. — Кларк, чёрт тебя подери. Иди сюда немедленно, засранец!       — Что случилось? — Кларк просовывает лохматую голову в приоткрытую дверь, и я ловлю себя на мысли, что отозвался он напрасно.       Катарина в бешенстве и не скрывает этого. Когда люди находятся в таком состоянии, как она, к ним лучше не подходить. Миль так на миллион.       — Кто писал эти предсказания? — елейным тоном спрашивает Катарина, но сквозь показную доброжелательность проскальзывают нотки металла.       — Я, — бодро рапортует Кларк, тем самым активнее роет себе могилу; есть мнение, ещё немного, и ему придётся спасаться бегством. — А что такое, сестрёнка? Тебе попалось не то, что ты хотела?       — Я убью тебя, — сообщает Катарина, и ладони её сжимаются в кулаки.       — Беги, Кларк. Спасай свою задницу, пока не поздно, — беззвучно, одними губами произношу я, подмигивая, и делаю глоток пунша.       Удивительно, что зубы не стучат о стеклянный край. Или просто не слышу этого за громкой музыкой? На самом деле, меня потряхивает.       Несколько слов, а каков эффект. После знакомства с предсказанием во рту пересыхает и становится не по себе. Стараюсь остаться невозмутимым, но в глубине души зарождаются сомнения.       Не те слова, которые мне нужны были для поддержания боевого духа. Вообще не те.       Кларк, оценив масштабы катастрофы, моментально срывается с места. Собирается захлопнуть дверь прямо перед носом сестры, но не успевает. Она ставит ногу между дверью и косяком, после чего с воплем выскакивает в коридор.       — Если вы найдёте в ванной мой изуродованный труп, то знайте, что во всём виновата Катарина, — слышу я голос Кларка, разносящийся по дому.       Наклоняюсь, чтобы поднять бумажку с предсказанием, и снова перечитываю, стараясь не принимать близко к сердцу. Это всё форменная чушь, не так ли? Не стоит верить предсказаниям. Они никогда не говорят правду. Просто-напросто безобидное развлечение.       Кто-то, подобравшись неслышно, будто на цыпочках, резко выхватывает тонкую бумажную полоску из моих пальцев. Я жду, когда слова, отражённые на бумаге, прозвучат приговором. Но вместо этого слышу всего-навсего:       — Какая глупость.       — Катарина так не считает, — замечаю, не оборачиваясь. — Иначе бы не пришла в ярость.       — Вечеринка, посвящённая Хэллоуину. Предсказания тематические. По-моему, в самый раз.       — Конечно, ведь это выпало не тебе.       — Моё предсказание было ещё хуже, — замечает Руперт.       — И что тебе нагадали?       — Если я сегодня выйду из дома, меня сожрёт армия зомби. Представляешь?       — Не выходи, — смеюсь, окончательно расслабляясь.       Пальцы сминают бумагу, и белый шарик летит прямиком в ведро для мусора.       — Не бойся, Эббс, у тебя за спиной нет смерти. У тебя за спиной только я, — говорит Руперт, обнимая меня сзади и впиваясь бутафорскими клыками в шею.       Больше щекотно, чем устрашающе. Чертовски приятно от осознания, кто именно это делает.       Я прикрываю глаза и запускаю ладонь ему в волосы. Он не пытается отстраниться и — пусть это будет правдой, а не игрой подсознания! — проводит кончиком языка по моей шее.       Он сумасшедший. Я сумасшедший. Мы сумасшедшие. Но пусть этот миг продлится вечность.       *       Праздничный вечер заканчивается на провокационно-паршивой ноте. Очарование его осыпается, словно иголки высохшей ели. Остаётся недосказанность, напряжение и множество вопросов. Разумеется, без ответов.       И дело не в том, что кто-то из гостей Катарины становится свидетелем сомнительных — по меркам общества — действий Руперта. В этом плане нам везёт. Небольшой, поистине мимолётный эпизод, выходящий за рамки приличий, так и остаётся нашим секретом.       Руперт отстраняется столь же стремительно, как приблизился. Только лёгкий холодок, проходящий по шее там, где кожи касались языком, не позволяет усомниться в реальности случившегося.       — Блядь.       Краткое и ёмкое слово вылетает изо рта, позволяя выразить мои ощущения. Руперт открывает рот, но ничего не успевает ответить.       Дверь в комнату распахивается, наше пребывание тет-а-тет нарушают. Всё та же девушка-кошка — запоминанием имени я себя не утруждаю — хватает Руперта за руку и тащит к выходу.       Мне тоже предлагает присоединиться к веселью, но видно сразу: особого интереса я для неё не представляю. В отличие от Гюнтера, среди присутствующих здесь нет никого, кто бы мечтал о сексе с участием близнецов.       У приятелей Руперта интересные представления о веселье. Для меня то, что они предлагают — скука смертная. Гюнтер с радостью рассказал бы и показал, как нужно веселиться. Но его здесь нет.       К запаху алкоголя примешивается запах травки, мне предлагают затянуться, толкая локтем в бок, но я отрицательно мотаю головой.       Руперт допивает мартини из горлышка, сжимая мою ладонь в своей ладони, а Катарина, сделав выразительную паузу, словно сейчас начнёт называть имена лауреатов Берлинского кинофестиваля, торжественно объявляет, что мы будем играть в «Правду или действие».       — Это всё, на что хватило фантазии? — озвучивает мои мысли Руперт.       Мы сидим на полу, плотно облепив низкий квадратный столик со всех сторон.       — У меня есть план «Б», — легкомысленно откликается Катарина. — Проведение спиритического сеанса. Но вряд ли это будет интереснее, чем попытка покопаться в чужих тайнах.       — Наверняка, вопросы будут двусмысленными, — хмыкает Томас, белобрысый парень со слишком тяжёлой челюстью.       Если бы не она, его вполне можно было бы назвать симпатичным. Она портит общее впечатление, сводя на нет гармоничность черт.       — Разумеется, — отвечает Катарина. — Их ведь, как и предсказания, составлял Кларк.       — Надеюсь, среди заданий не будет предложения убить кого-нибудь из здесь присутствующих, — ляпаю первое, что приходит на ум.       Руперт опускает голову, зажимает рот ладонью и сдавленно смеётся. Нелепая ситуация, но, к счастью, все понимают, откуда растут ноги подобных комментариев, и не обижаются.       — Кажется, этот прокол мне будут припоминать до конца дней, — вздыхает Кларк, подвигая к себе бокал пива. — Но это же просто шутка. Макабрическая, как и всё в этот день. Руперт, ты не говорил, что твой брат настолько злопамятен.       — Нет-нет, я не в обиде, — говорю, сдержанно улыбаясь.       — Давайте начнём игру, — хлопает себя по коленям Хельмут.       На смену громкой рок-музыке приходит монотонное бормотание дикторов по радио. Новостные выпуски, исторические программы, авторские шоу, песни Хелен Фишер, от которой сходят с ума многие слушатели, но которая раздражает меня. Сам не знаю, почему. Видимо, просто не в моём вкусе исполнение.       Игра идёт вполне бодро. Я втягиваюсь и теряю счёт времени. Но эта безмятежность исчезает. Я испытываю нечто, схожее с эффектом погружения в ледяную воду, когда очередь переходит к Руперту.       То, что рано или поздно выбор придётся делать ему, ожидаемо, потому пугать не должно. Однако я напрягаюсь, и это напряжение выходит за все разумные пределы, когда из двух вариантов Руперт выбирает второй. Действие.       Беззаботной атмосферы, как ни бывало. Словно предчувствие чего-то противоречивого. Все увлечены выбором задания для Руперта. Муки длятся недолго. Какая-то светлая голова генерирует гениальную мысль и тут же спешит поделиться ею со всеми.       — Поцелуй своего близнеца, — кричит кто-то.       Единичный крик вскоре растворяется в гуле голосов. Обладатели их скандируют одно и то же, желая увидеть, как Руперт будет целовать Эберхарда.       Похоже, я несколько погорячился с выводами, говоря, что ни у кого нет фантазий о близнецах. Если никто не хочет стать третьим, это вовсе не означает, что они не хотят посмотреть на нас двоих.       — Давай, Руперт! — подначивает Катарина, давясь смехом.       Подталкивает Руперта ближе ко мне, словно без помощи со стороны он не решится переступить последнюю черту. Будет мяться до последнего.       Вместо желаемого результата они получают прямо противоположный. Руперт моментально серьёзнеет, — я успеваю заметить, как мрачнеет его лицо, — и поднимается из-за стола.       — Ни за что, — произносит уверенно, после чего направляется к выходу, бросая меня в кругу едва знакомых людей.       — Эй, Зоммер, так нечестно.       — Ну, вот. Зануда. Весь кайф обломал.       — Ты знал, на что соглашаешься.       — Это же игра!       — Значит, я из неё выхожу, — говорит Руперт, ненадолго притормаживая у двери и оборачиваясь.       — Здесь всё не по-настоящему. Всё исключительно ради веселья, — зачем-то напоминает Кларк.       — Не имеет значения. Я просто не хочу целовать Эберхарда. И не буду. Надеюсь, это понятно?       Он уходит, наплевав на мнение всех недовольных.       Я прикрываю глаза и потираю переносицу. Что мне сделать теперь? Как поступить? Отправиться на поиски Руперта или продолжить игру, проигнорировав этот небольшой инцидент? Дождаться, пока он выкурит сигарету, остынет, приведёт мысли в порядок и вернётся?       Слышу недовольные шепотки, раздающиеся с противоположного конца стола. Доводы знакомые, идущие по кругу. Игра, правила... Если не хочешь выполнять условия, не садись играть. Поколебавшись немного, всё-таки принимаю окончательное решение. Выбор при имеющемся раскладе очевиден.       Для меня игра заканчивается прямо сейчас. Тоже.       Ухожу. И не жалею.