Чужая жизнь

      Десять лет назад. Ханна       Ненавижу вечеринки. Ненавижу людей.       Не всех и не всегда. Я не настолько асоциальна, чтобы бросаться на каждого встречного, а затем открыто орать о зашкаливающей ненависти к нему. Я не настолько безумна, чтобы всех мерить по одним характеристикам.       Ненавижу людей в данный конкретный момент. И только тех, кто не умеет дозировать выпивку, потому набирается так, что не стоит на ногах. Некоторые из них почему-то начинают думать, что именно в таком виде они неотразимы, а, значит, способны свести с ума любого, кто им приглянётся.       За этот вечер я несколько раз вежливо объясняю, почему не стоит тянуть руки к моей заднице, и какими последствиями чревато наплевательское отношение к вежливым просьбам. Возможно, есть те, кому нравится постоянно повторять одно и то же, но я бы предпочла ограничиться единственным предупреждением.       В этом сборище угашенных павианов, несомненно, есть милые люди, улавливающие настроение собеседницы с первого раза, но есть и те, кто нормальных слов не понимает. Выслушивает гневную отповедь, скалится, демонстрируя полное отсутствие интеллекта, кивает и снова распускает руки.       Я стараюсь не реагировать на омерзительные выпады, но получается с переменным успехом. Хотелось бы сказать, что в большинстве случаев я справляюсь с нахлынувшими эмоциями, но нет. Правда в том, что гораздо чаще нервы сдают, и я слышу работу часового механизма. Обратный отсчёт до момента, когда я взорвусь.       Мой опыт пребывания на вечеринках, по большей части, негативный. Опытным путём однажды довелось установить, что алкоголь — совсем не моё.       Приходя в гости, я предупреждала об этом заранее, но люди не посчитали нужным прислушаться. Кто-то, решив, что это весьма забавно, подлил мне в сок водки. Не помню, как так вышло, что я выпила содержимое стакана залпом, но потом было плохо. Очень. Смертельно плохо.       Грёбаная водка.       Грёбаный тот хрен, подмешавший это пойло в мой напиток.       Я блевала дальше, чем видела, страстно обнимаясь с унитазом и портя веселье окружающим людям, пребывавшим в адеквате. По очереди они предлагали мне салфетки, воду и лекарства. Я улыбалась, благодарила и... снова блевала. Потрясающие впечатления!       Я думала, что сдохну прямо там, рядом с фаянсовым другом. Но ничего, обошлось. Утром болела голова, меня всё ещё продолжало водить из стороны в сторону, а содержимое желудка подкатывало к горлу. К вечеру стало полегче. Повторять больше не захотелось.       С тех пор с возлияниями было покончено раз и навсегда. Бессмысленно прикасаться к алкоголю, когда предел твоих возможностей — два шота. Выпить их, словить глюки, выблевать всё и протрезветь минут через двадцать после того, как желудок опорожнится.       Осматриваюсь по сторонам в поисках знакомых, способных скрасить моё одиночество. Мне, в отличие от большинства гостей, отчаянно нечем себя занять. Не люблю алкоголь, не люблю карточные игры, да и конкурс любительского стриптиза тоже проходит мимо.       Среди моих приятелей, одноклассников, просто знакомых немало тех, кто восторгается танцами у шеста. У кого-то кружится голова, и подкашиваются ноги, стоит увидеть голые сиськи в режиме реального времени, на расстоянии вытянутой руки, а не на журнальных страницах.       До сих пор вспоминаю горящие глаза Билли и то, с каким энтузиазмом он рассказывал о походе в стрипбар. Хвастался тем, что умудрился потрогать голую женщину, а она погладила его по щеке и улыбнулась. По большей части, парни из нашего класса, остались в восторге от рассказа. Билли был, пожалуй, единственным, чей отец расщедрился на такой подарок и потащил восемнадцатилетнее дитятко приобщаться к прекрасному. Другие о таком только мечтали.       Кто-то искренне считает эти пляски своего рода искусством.       Может, к профессиональному исполнению последняя характеристика и подходит, но те любительские потуги, свидетельницей которых я становлюсь, ненадолго заглянув в гостиную, вызывают жалость и провоцируют рвотные позывы.       Девчонка, решившая устроить развратные пляски на столе, делает это явно не от большого ума. Скорее, причина кроется в том, что в её крови содержание алкоголя больше, чем нужно. Там и крови-то почти нет, вместо неё сплошной спирт.       Но парни, кажется, в восторге. Я слышу шумные выкрики, свист, аплодисменты. Замечаю, что несколько человек снимают происходящее на телефон. Кажется, уже завтра чьей-то репутации придёт конец. Или не завтра, но уже очень скоро.       Звезда непрофессиональных фильмов для взрослых успела практически полностью избавиться от одежды. Буквально пару секунд назад она сняла лифчик и швырнула его в толпу. Теперь единственное, что ещё удерживает её от окончательного падения в бездну — микроскопический кусочек кружевной ткани.       Когда она прихватывает его, начиная медленно стягивать вниз, я окончательно прихожу к выводу, что вечеринка — гнильё, наблюдатели — быдло, и хрен бы я тут тёрлась, если бы это не происходило у нас дома.       Я честно пытаюсь вмешаться и остановить всё в самом начале, но меня выпроваживают из круга, напоминая, что монастырь в другой стороне. А здесь люди пытаются веселиться, и ни одна целомудренная зануда в мире им не помешает.       Хорошенькое веселье!       Блядский цирк, клоуны — дегенераты, номера — просто пиздец. Иной характеристики подобрать не могу при всём желании.       Оставив их наслаждаться обществом бухих, готовых на всё тёлок, я иду на кухню. На столе полно закусок и напитков. Попытка отыскать хоть что-то приятное в этом сумасшедшем доме. Если повеселиться не получилось, можно хотя бы пожрать. Говорят, вкусная еда дарит положительные эмоции. Мне их сейчас особенно не хватает.       Я успеваю сгрызть несколько фисташек и съесть несколько разномастных канапе, наливаю сока, с трудом отыскав его среди многочисленных начатых бутылок, которыми заставлен стол. Подношу стакан ко рту и где-то на середине пути понимаю, что нахожусь в комнате не одна. Рассчитывать на появление единомышленника, считающего гостей безмозглыми павианами, не приходится.       Спасибо, теперь аппетит окончательно испорчен.       Ладонь по-хозяйски ложится мне на поясницу и стремительно спускается ниже. Что ж, ничего нового.       Привет, очередная обдолбанная мразь, решившая, будто я тут дохну без внимания и жажду быть выебанной на кухонном столе. Под потрясающий аккомпанемент скрипа, бьющегося стекла и воплей из гостиной. Давно не виделись. И я, признаться, совершенно не скучала.       Хотя, кому это докажешь? Всего за один вечер я проникаюсь мыслью, что мои слова и желания умножают на ноль и считают отказы необходимой составляющей флирта.       «Когда ты говоришь «нет», всё равно подразумеваешь «да». Я знаю лучше, чем ты. Я докажу это, когда буду драть тебя, как суку, а ты — стонать и умолять о продолжении».       Интересно, какому недалёкому индивиду впервые пришла на ум подобная мысль? И почему его не закидали камнями, заставив заткнуться навсегда, когда он впервые озвучил её в приличном обществе?       — Привет, прелесть, — звучит в тишине приглушённый шёпот.       Оп-па, какая встреча. И, правда, старый знакомый. Я успела дважды отшить его в начале вечера. У нас третья попытка.       — Привет, чучело, — отвечаю, поворачиваясь к нему лицом. — У тебя с памятью плохо, или как? Мы уже виделись, притом неоднократно. Ты не в моём вкусе. Кажется, это не новость. Мы выясняли экспериментальным путём.       От него пасёт спиртным.       Отвратительный запах.       Отвечать на мой выпад любитель алкоголя и готичных дев не торопится. То ли проникся приветствием и пытается подыскать достойный ответ, но ли продумывает план мести. Представляет, как хватает меня за волосы, разворачивает спиной к себе и осуществляет мечты о грязном сексе. А я царапаю столешницу ногтями и радостно повизгиваю, вместо того, чтобы звать на помощь.       Взгляд скользит по моему лицу и надолго задерживается на губах.       Придурок входит в раж, уже обе его ладони покоятся на моей заднице, поглаживая. Он старательно подтягивает меня к себе. С гордостью ухмыляется, когда я, оказавшись ближе прежнего, чувствую через несколько слоёв ткани, нас разделяющих, его эрекцию. Не слишком впечатляет, конечно, но говорить ему об этом вовсе не обязательно.       — Хочешь поиграть в целку-недотрогу, красотка? Набиваешь себе цену? — спрашивает он.       — Хочу, чтобы ты свалил на хуй, — отвечаю без сомнений.       — Знаешь, — не сдаётся он, — есть мнение, что чёрная помада — символ сексуальной неудовлетворённости. Знак для других людей, просьба обратить внимание. Своего рода, крик о помощи и демонстрация отчаяния.       — Чувак, — замечаю с долей снисхождения, — знаешь, есть встречное мнение, что все эти мнения, озвученные диванными психологами — полная лажа. Херня на постном масле. Не могу с этим не согласиться. А тебя придётся разочаровать. Правда, не в первый раз, потому, думаю, переживёшь. Иногда чёрная помада — это просто чёрная помада. А твои информаторы где-то просчитались. Прости, не нуждаюсь в компании на вечер и не помогу тебе превратиться из вечного, потерявшего надежду онаниста в героя-любовника. Мне отлично и в одиночестве. Поищи другую жертву.       — У кого-то острый язык.       — У кого-то с пониманием проблемы. Отгребись, будь другом.       Я привычно убираю его руки и собираюсь вернуться к своим делам, но не тут-то было. Моя вечная проблема в том, что я всегда придерживаюсь о людях мнения лучшего, чем они заслуживают. Несмотря на сомнительный опыт общения, я всё ещё не теряю надежды отыскать в этой голове зачатки интеллекта, но откуда бы им там взяться?       Что у парня прокачано отлично, так это — хватательный рефлекс. Он рассчитывает взять реванш, отомстив за словесное унижение. Но я не настолько беспомощна, как кажется. И, к счастью, не теряюсь, когда меня пытаются обездвижить. Это на уровне рефлексов и подсознания. Когда он резко дёргает меня за волосы, я хватаюсь за первую попавшуюся бутылку и без раздумий обрушиваю ему на голову. Опрометчиво, но я думаю об этом уже после того, как осколки разлетаются во все стороны.       Он крепче, чем кажется, потому удар, нанесённый бутылкой, его не вырубает. Не ожидавший ответного нападения, он разжимает руки и отступает на несколько шагов назад. Прикладывает ладонь к голове, и я, когда аффект слегка отпускает, замечаю, что часть лица в крови. Она заливает ресницы, растекается по пальцам, пачкая их. Хочется думать, будто это дурной сон, но насыщенный характерный запах не позволяет усомниться.       Что сделано, то сделано, Хани. Рыдать и проситься к мамочке будешь потом, а пока держи себя в руках. Это не нападение, это самооборона, и если что...       — Сука, — выплёвывает он, стирая кровь, но, по сути, сильнее размазывая.       Его трясёт, но не от страха. От злости. Он бы меня прикончил, если бы мог. Но я всё ещё ближе к столу, и у меня в руках горлышко от бутылки с острыми краями. Не сомневаюсь, что пущу его в ход, если понадобится. Я не из тех, кто живёт в страхе и постоянно ждёт помощи со стороны. В жизни случается слишком много ситуаций, когда полагаться приходится исключительно на себя. Помощь, может, и придёт, но история знает десятки тысяч случаев, когда она опаздывала.       — Что в моих прежних словах было непонятно? — спрашиваю без страха; он не должен видеть мои сомнения и переживания. — Просьбы не прикасаться ко мне? Обещание, что в противном случае ты пожалеешь о своём поступке? У тебя были шансы отделаться лёгким испугом. Три предупреждения, после них — действия. Я умываю руки, с меня никакого спроса.       Продолжая держать перед собой спонтанно появившееся оружие, я допиваю сок и выхожу из кухни, двигаясь спиной вперёд. Мне нужно отсюда уйти. И уйти поскорее, пока этот ублюдок не схватился за нож и не бросился меня догонять.       Моя фантазия слишком бурная, а картины, встающие перед глазами, слишком яркие. Возникнув, они не исчезают моментально, а продолжают расти, расползаться и затягивать меня в алый кошмар. Там чья-то рука активно размахивает лезвием, там я не могу ничего сделать.       Он продолжает стоять на месте, а я пулей вылетаю из комнаты и, взбежав по лестнице, закрываюсь в своей спальне. Жаль, что дверь нельзя запереть на ключ. Отсутствие одного варианта — не повод отчаиваться. Я быстро подберу ворох других. Спонтанная мысль, озарение, незамедлительные действия.       Подпираю дверь, кое-как дотолкав до неё комод, и сажусь прямо на пол. Смахиваю со лба пот, снимаю кожаную куртку и, посидев немного в тишине, тянусь к упаковке салфеток. Несколько раз провожу влажной тканью по губам, с ожесточением стирая помаду, ставшую зацепкой в сомнительном разговоре.       Надо же, какие новости. Сенсационное открытие!       Все научные сотрудники не смогли пережить такого удара и застрелились от зависти.       Чёрная помада — намёк на сексуальный голод. Стоит сказать об этом знакомым готам. Вдруг выяснится, что я заблуждаюсь, а этот озабоченный козёл прав? И все мы, поголовно, без исключения, страдаем исключительно от отсутствия секса в наших жизнях.       Ха, мне бы такие незначительные и незаметные проблемы. Я бы жила в своё удовольствие и ни о чём не парилась. Но отсутствие секса занимает меня в последнюю очередь. А, может, и не занимает вообще.       Когда я слышу очередной разговор, посвящённый тому, кто, как, в каких позах, мне становится смешно. Секс слишком переоценён. Когда у тебя — без малого — миллион проблем, едва ли ты станешь ныть из-за отсутствия постоянного любовника или любовницы.       Мой взгляд не цепляется за милующиеся парочки в городе, я не вздыхаю с тоской, поглядывая на некоторых одноклассников, устраивающих показательные выступления на переменах.       Это есть, но... пусть и дальше будет. Вдруг для кого-то действительно важно и неотделимо от понятия «полноценности». Просто не стоит равнять всех в одну линию, забывая об индивидуальности и приписывая каждому свою точку зрения.       Пока я не разгребу кучу разного барахла, засоряющего мою жизнь, я буду думать только о нём. И о своих приятелях, у которых причин головной боли не меньше, чем у меня.       Смяв салфетку, достаю из кармана куртки зажигалку и сигареты. Родители не одобряют курение в комнате, хотя и не высказывают претензии открыто. Вряд ли они вообще обратят завтра внимание на такую мелочь. В доме накурено, дым стоит стеной — хоть топор вешай. Одной сигаретой больше, одной меньше. Какая трагедия.       Высечь пламя удаётся не с первого раза. Пора бы озаботиться покупкой новой зажигалки. Я затягиваюсь, попутно набирая сообщение одному из приятелей, с которым вечно творится всякое дерьмо. И похлеще, чем у меня.       Его беда в том, что он не способен дать отпор своим обидчикам. Его второе имя — страх, его основная тактика — «голову в песок, а жопу — всем ветрам», его самый страшный кошмар — отчим, преследующий его по пятам, не позволяющий шагу свободно ступить.       «Лапушка, приём. Как слышно? Твой блядский отчим тебя ещё не пришил?»       «Тебя вообще не слышно. Ты мне сообщения присылаешь».       «Но ты же понял, о чём я и к чему».       «Да».       «И?»       «Нет, конечно, раз я отвечаю. Он не приходил. Он сегодня занят».       «Дела большие, серьёзные, важные? Он у нас такой занятой?».       «Понятия не имею. Я не задаю ему вопросов».       «Может, стоит начать? Узнаешь всё о его привычках, выведаешь все секретики и грязные тайны. Получишь признание, станешь любимым сыночком»       «И что тогда?»       «Мсти и наслаждайся моментом. Ебани ему стрихнина в кофе. А лучше — цианида в «Амаретто». У обоих аромат миндаля. Он выпьёт и не заметит. Будешь смотреть, как он корчится на полу, и пинать его по рёбрам. Собаке собачья смерть».       Я жду ответа. Пять минут, десять, пятнадцать. Через полчаса окончательно смиряюсь с мыслью, что мне ничего не напишут.       Руди в своём репертуаре. Он поддерживает разговор до определённого момента. Стоит предложить ему решение проблемы, как он сразу отмораживается, делает вид, будто знать меня не знает.       «Сладких снов, лапушка».       «И тебе».       Ну вот. Стоило сменить тему, как он сразу откликнулся.       Пусть тебе приснится твой отчим, сгорающий в печи крематория. Можно даже живьём. А мне — что-то, отличное от кровавых картин, возникающих в сознании с момента побега из кухни и по настоящий момент.       Стеклянная розочка всё ещё лежит на полу, но я не рискую прикасаться к ней. Края выглядят очень острыми и опасными. Если придётся спускаться вниз, обязательно прихвачу её с собой.       Приканчиваю вторую сигарету, наблюдая, как гаснет подсветка экрана. Нужно добраться до кровати, но сил нет. В ванную я не пойду. Слишком велик риск снова столкнуться с кем-то из этих уродов или их тупых тёлок, швыряющихся трусами во все стороны.       На радость тем, кто жаждет посмотреть сомнительное шоу, на проблеваться тем, кто хоть немного себя ценит и не гонится за дешёвой славой. Ладно, со мной едва ли многие согласятся. Там, в гостиной большая часть думает, что эта девушка — Кирстин, или как там её зовут? — дофига свободная и раскрепощённая, а я — чмо с клиническим недоебитом.       Подтянув ближе куртку, сворачиваю её и пристраиваю под головой вместо подушки. Глаза сами собой закрываются, несмотря на то, что в доме по-прежнему ужасно шумно.       Я слышу вопли, доносящиеся с первого этажа, музыку и хлопки, с которыми вылетают пробки из шампанского. Если мне память не изменяет, в кладовке целый ящик стоял, дожидался своего часа. Теперь отрыв идёт полным ходом.       «Провалитесь вы все куда-нибудь».       Но они остаются. Проваливаюсь только я, и не куда-нибудь, а в сон. А просыпаюсь через несколько часов. И причина пробуждения банальна. У меня переполнен мочевой пузырь. Ещё немного, и я буду лежать в дурно пахнущей луже.       Такая себе перспектива.       Открывая глаза, натыкаюсь взглядом на комод. В полумраке он выглядит устрашающе и громоздко. Удивительно, как мне удалось перетащить его сюда без посторонней помощи. Всё то же состояние аффекта? Страх, подстегнувший к действиям? Злость? Очень может быть. Но сейчас мне опять нужно передвинуть махину.       Сюрприз. Кто-то пытался попасть в комнату, пока я спала. Предпринял несколько попыток, даже сумел слегка отодвинуть мебель. Всё-таки поставить её сюда было отличной идеей. Не хочу думать, что было бы, не прими я необходимые меры и положись на удачу, как это делает Руди.       Музыка стихла. И большинство гостей к этому моменту наверняка разъехалось. Надеюсь, неприятных встреч удастся избежать.       Налегаю с силой на комод и сдвигаю его в сторону. Путь свободен, осколок в руки, и вперёд. Пора совершить марш-бросок, Хани. Одна нога здесь, другая — там. Если постараешься, сможешь остаться незамеченной.       Высунувшись в коридор, оглядываюсь по сторонам и, убедившись, что никого нет, короткими перебежками подбираюсь к лестнице. Ступенька за ступенькой. Остался последний рывок.       Стоя у раковины, ополаскиваю руки и брызгаю немного воды в лицо. Я не окончательно проснулась; если бы не естественные потребности организма, ноги бы моей на первом этаже не было до самого обеда. Стерев накануне помаду, обо всём остальном я забываю позаботиться, потому теперь выгляжу, словно больная панда с неравномерными тёмными кругами под глазами, переходящими в чёрные полосы, размазанные по щекам.       Набираю полную пригоршню воды, собираясь умыться, и застываю на месте, услышав крики, доносящиеся со стороны зимнего сада. Зря я надеялась, что среди бодрствующих осталась в гордом одиночестве, а другие благополучно отчалили в страну снов.       «Сматывайся отсюда», — советует подсознание, и я спешу последовать его совету.       Перекрываю воду и на цыпочках выбираюсь из ванной комнаты. Скандал набирает обороты, разговор ведётся исключительно на повышенных тонах.       Я подбираюсь к приоткрытой двери оранжереи, чтобы разглядеть участников спора. Одной рукой держу горлышко разбитой бутылки, вторую ладонь сжимаю в кулак, с силой вдавливая ногти в кожу. Кажется, ещё немного, и следы-полумесяцы начнут кровоточить.       Спорщиков двое.       Один стоит спиной ко мне, и в нём я без труда узнаю своего брата. Второй участник скандальных событий мне тоже знаком, и знакомство это нельзя назвать приятным. Тот самый мудак, которого я приложила бутылкой. Кровь остановилась, но на рукавах его худи остались бурые следы, напоминающие о недавнем столкновении.       Я собираюсь покинуть наблюдательный пост, как можно скорее, пока они не отвлеклись от выяснения отношений и не обратили внимания на свидетельницу их перепалки, но снова упускаю момент. Становится слишком поздно. Брат резко вскидывает руку, и я успеваю заметить что-то чёрное. Раздаётся нечто, похожее на хлопок, и наступает тишина. Кровь стынет в жилах, и я зажимаю рот ладонью, чтобы не заорать от ужаса.       На светлой ткани стремительно расплывается насыщенное бордовое пятно. Повторный хлопок, ещё одно пятно. Брат опускает руку, и я могу рассмотреть, что именно он держит в руках. Но я и без того поняла. Не нужно быть гением, чтобы догадаться: пистолет. Пистолет, из которого он только что застрелил человека.       «Беги, Хани, беги!» — в отчаянии вопит подсознание, и я делаю шаг назад.       Стекло нагревается под пальцами. Несколько минут назад это сомнительное оружие придавало мне уверенности, а теперь смешит. Против пистолета я ничего не сумею сделать. Если меня решат убрать, как ненужного свидетеля, мне ничто не поможет, ничто не спасёт. Разве что чудо. Но чудес не бывает...       В этом я убеждаюсь уже в следующий миг. Отходя, неловко взмахиваю рукой, цепляя ворох старых газет и журналов, лежащих на краю тумбочки. Они обрушиваются на пол, и этот звук привлекает внимание.       — Кто здесь? — раздаётся голос.       Брат, продолжая держать пистолет наготове, поворачивается к двери.       Мой взгляд скользит по полу, от вида натекшей крови, неправдоподобно густой и чёрной, мутит. Подняв глаза, я понимаю, что брат меня заметил. Уйти не получилось. Остаться в стороне — тоже.       Он делает шаг в мою сторону, и я, наконец, отмираю. Дурацкая идея — попытаться сбежать от человека с пистолетом. Особенно от брата, способного одним выстрелом поразить пять мишеней в тире, а на охоте — выстрелить белке в глаз, не прикладывая особых усилий. Он очень меткий, и если захочет — всадит всю обойму мне в позвоночник, не сдвинувшись с места. Он попадёт с любого расстояния.       Мечись — не мечись, толку чуть.       «Беги, Ханна, беги», — говорю себе в мыслях, несмотря на обречённость имеющегося расклада.       Говорю. Повторяю ещё раз. И бегу.       *       Настоящее время       — Давай, мочи его! — кричит Бруно, стоя на краю бассейна и раздавая указания своей свите. — Не позволяйте ему подняться на поверхность! Он нарушил правила игры и должен понести наказание.       Силы на исходе, сопротивление бесполезно, и я готовлюсь вскоре пойти на дно. Если они нападут все вместе — а иначе они не поступают, — я не справлюсь. На мгновение выныриваю на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, и тут же погружаюсь обратно. Не по собственному желанию.       Приятели Бруно окружают меня, круг смыкается, чьи-то ладони ложатся на плечи и с силой надавливают. Они насильно заталкивают меня под воду, они хотят меня уничтожить. Вода с противным запахом хлорки набивается в рот, в нос, в уши. Защитная шапочка лежит на краю бассейна. Я поступил опрометчиво, сняв её раньше времени. Просто не думал, что такое возможно и, конечно, просчитался. Стоило слегка оправиться от потрясения, связанного с ограблением, как мне решили подкинуть новых проблем. Вернее, я сам их себе подкинул, не поддавшись, а сыграв по-честному.       Мы соревнуемся с самого первого моего появления здесь. И победы, в большинстве случаев, остаются за мной. Часто. Гораздо чаще, чем Бруно хотел бы. Каждое новое поражение больно бьёт по его самолюбие. Какое-то время он старается делать вид, будто ему всё равно, он просто позволяет мне выигрывать. Потом постепенно начинает проявлять агрессию, и под конец подкарауливает в раздевалке, пообещав, что уничтожит меня, если я выиграю.       Смеюсь ему в лицо.       — Это спорт, — напоминаю, глядя только на него и игнорируя остальных мальчишек, составляющих свиту Бруно. — А в спорте должен побеждать сильнейший. Тут медали не за выслугу лет дают, а за талант и способность мобилизоваться в момент соревнований. Плевать, какие ты результаты на тренировках показывал, если в решающий день стабильно лажаешь.       — Запомни, малявка, я это так не оставлю, — обещает он, грохнув кулаком о дверцу шкафчика, рядом с моей головой.       Подпевалы идут вслед за ним. Бруно самый старший в группе. Ему пятнадцать, и он никак не может смириться с тем, что начинающий пловец стабильно обходит его по всем фронтам. До моего появления на голове Бруно была корона, он был лучшим, а теперь стал вторым. Это обидно, признаю. Мне бы тоже было тяжело расставаться с лидерством. Но...       Почему его неудачи должны заботить меня? Пусть самосовершенствуется и побеждает в честной борьбе.       Я отказываюсь поддаваться и снова показываю лучший результат. Он — ожидаемо — выходит из себя и приговаривает меня к казни через утопление.       — Морское чудовище утащит тебя на дно, на дно, на дно. На самое дно, — напевает он, продолжая стоять рядом с бассейном. — На дне темно и страшно. Зря ты не слушала морского царя, глупая рыбка. Зря ты решила, что достойна занять его место. Глупая-глупая рыбка.       Его голос, вначале звучавший громко и чётко, с каждым новым мгновением ослабевает, почти перестаёт долетать до моего слуха сквозь толщу воды. В глазах темнеет, кислород заканчивается, вода попадает в лёгкие. Я делаю последний рывок, пытаясь освободиться от чужих рук, продолжающих удерживать меня под водой, после чего окончательно теряю связь с реальностью. Голос растворяется, свет меркнет, я не понимаю, что происходит. Я иду на дно.       На дно, на дно, на дно. На самое дно.       Прямо, как в той песенке.       — На самое дно, — выдыхаю, медленно поднимая веки.       В комнате слишком яркий свет, а вода, в которой я лежу, слишком холодная, до мурашек. Я умудрился уснуть, лёжа в ванне, а подсознание тут же подсуетилось и подбросило ассоциации с жизнью в Аахене. Напоминание о столкновении с Бруно, решившим утопить меня в наказание за скорость.       Что ж, его план сработал.       После этого случая я покончил с плаваньем, вычеркнув занятия в бассейне из списка интересов. Уговоры тренера, пророчившего мне великое будущее в большом спорте, не возымели должного эффекта. Бруно добился своего, оставшись в одиночестве, без достойных соперников. Судя по всему, дальнейшую жизнь он со спортом не связал.       Было ли за что бороться? Было ли за что страдать?       Выбравшись из ванны, первым делом хватаюсь за халат и закутываюсь в него, надеясь согреться. Сегодня это был всего лишь сон, но не оставляет ощущение, будто меня пытались утопить наяву.       Это, по определению, невозможно.       Дверь по-прежнему закрыта изнутри, а людей, способных проходить сквозь стены, я в своём окружении не наблюдаю. Может, кто-то из них и ведёт тайную жизнь человека-невидимки, но меня ставить в известность не торопится.       Громкий стук заставляет встрепенуться. Я выпадаю из анабиоза.       — Эберхард! — кричит Лотар, находясь по ту сторону и долбя кулаком по деревянной поверхности. — Что происходит? Что с тобой случилось? Эберхард, ответь немедленно. Прошу тебя, Эбби. Открой, или я выломаю эту дверь к такой-то матери.       Рисковать чужим имуществом и в дальнейшем копаться с установкой двери мне не хочется, потому выполняю просьбу и открываю. Лотар выглядит одновременно испуганным и растерянным. Стоит предстать перед ним, как он тут же сгребает меня в охапку. Привычно притягивает к себе, так что я едва не рассыпаюсь в его объятиях, напоминающих тиски.       Я сдавленно кашляю и упираюсь ладонями ему в плечи.       Он понимает без слов, что мне необходимо, и ослабляет хватку. Его ладони касаются моего лица. Обхватывает, с осторожностью поглаживает щеки большими пальцами. Долго и пристально смотрит в глаза, задаёт безмолвно вопросы, так же безмолвно ищет ответы. Быть может, даже получает их. Мне неведомо, что способен прочитать в чужих глазах профессиональный полицейский.       — Мы должны были выехать на место преступления двадцать минут назад, — говорит он, заправляя прядь волос мне за ухо и разрывая тактильный контакт. — Что случилось? Я звонил несколько раз, но ты не ответил. Я беспокоюсь вообще-то.       — Извини, что заставил нервничать, — бросаю на автомате. — Это не было моей приоритетной целью.       — Нет, Эббс. Нет. Послушай, я вовсе не обвиняю тебя... — начинает Лотар. — Просто хочу знать, что заставило тебя хранить молчание.       — Ничего. Я уснул в ванне и не слышал звонка.       — И только?       — И только.       — Ты в порядке? Всё хорошо?       — В полном. Всё замечательно, — говорю, потянувшись за полотенцем и набрасывая его на голову.       — А так и не скажешь.       — То есть?       — Ты выглядишь обеспокоенным, — поясняет Лотар.       Слова звучат безобидно, но я замечаю в них иной подтекст.       Знакомый. Привычный. Раздражающий.       В какой-то момент хочется заорать: «Ты действительно обо мне переживаешь, братец, или больше заботишься о статистике раскрываемых преступлений?». Высказать все накопившиеся претензии и захлопнуть дверь, отказавшись ехать куда-либо. Закрыться здесь, курить и ждать, когда Лотару надоест сидеть в засаде. Я нахожу постоянные повторы следственного эксперимента напрасной тратой времени. Ничего нового я не скажу. Всё, что можно было выжать из совместных вылазок, я озвучил прежде.       Но вместо крика и демонстративных хлопков дверью получается очередное признание. Спонтанное озарение и мысль, что свою историю можно снова связать с историей Эберхарда. Проверить правдивость моих слов всё равно никто не сумеет.       Промокнув волосы, я возвращаю полотенце на место, закуриваю и говорю непринуждённо:       — Тебя не проведёшь, Лотар. Талант — он всегда талант. Меня действительно кое-что беспокоит.       — Что же? — уточняет он, пряча руки в карманы.       — Я вспомнил, — говорю, бесцельно щёлкая зажигалкой. — Один эпизод из прошлого. Очень важный и очень болезненный. Десять лет назад меня пытались утопить.