Чужая жизнь

      — Одна из причин, заставивших меня отказаться выполнять условия во время игры. Какими бы пьяными гости Катарины не были, а кто-то бы наверняка заметил, что чувств в этот поступок я вкладываю гораздо больше, чем нужно, — ладонь лежит на моей щеке, пальцы мягко поглаживают, а сам Руперт неотрывно смотрит мне в глаза. — Может, им весело и для них это всего лишь игра, в рамках которой реальные переживания никакой ценности не имеют. Но, сами того не подозревая, они зацепили самое дорогое. Для меня это никогда не было игрой. И для тебя...       — Тоже, — заканчиваю за ним.       Он улыбается.       — Да, именно так.       Откровенные признания в полутёмной комнате, лёгкие прикосновения, тоска, смешанная с осознанием своей сомнительной любовной истории. Кому-то везёт отыскать родственную душу в постороннем человеке, а кто-то находит её в реальном родственнике. Находит, осознаёт обречённость ситуации, но продолжает настаивать на своём до последнего.       И это, в заданных условиях, совсем не здорово.       Для меня, не имеющего отношения к семье Зоммер и попавшего к ним волей судьбы, может быть, и славно.       Для Руперта, не знающего правды, не очень.       Давит на психику, отчаянно её разламывает, постоянно напоминает о существующем запрете.       Эти действия немного — вообще-то совсем, — не то, что я представлял, проявляя инициативу в баре, но тоже ничего.       Не молчание с попытками игнора, не злость, не обвинения со стремлением переложить ответственность на меня. Во всяком случае, мне удаётся узнать больше о жизни обоих братьев, проникнуться воспоминаниями, лучше понять мотивы.       Полумрак и тихий голос Руперта. Две составляющие идеального моноспектакля. Атмосфера, в которой чужое неправильное желание ощущается так сильно и больно, что от осознания хочется выть не только ему, но и мне.       Где-то на периферии сознания ехидный внутренний голос отпускает ремарку, что в самое ближайшее время знания, полученные в разговоре, мне вовсе не понадобятся. Как только к докторам попадёт моя кровь, как только появятся результаты анализов, и пробы не совпадут с пробами Эберхарда, всё разрушится. До основания. Без надежды на возрождение.       Хорошо, если после дачи признательных показаний мне позволят уехать в неизвестном направлении, а не потащат к Лотару, не сдадут на руки и не попросят закрыть в камере. Когда это случится, я могу складывать руки и идти на дно, не предпринимая попыток выплыть. Всё равно не получится.       То, что я выдавал себя за другого человека, окажется самым безобидным поступком. Цветочки на фоне воровства, мошенничества, игр с клофелином и прочих «грандиозных» заслуг.       Мы покидаем бар вскоре после неожиданного завершения моего эксперимента и всю дорогу проводим в молчании. Говорить Руперт начинает, когда мы поднимаемся в квартиру, и разговор этот продолжается до сих пор.       — Ты ведь помнишь всё не хуже, — произносит Руперт, открывая дверь и пропуская меня внутрь квартиры. — Потому вовсе не обязательно задавать вопросы о том, как прошли эти десять лет. Ты и сам знаешь, как я прожил их без тебя.       «Неожиданного ли?» — одёргиваю себя.       Признаю. Вполне ожидаемого.       Нечто подобное мелькало в его словах и поступках ещё после первой встречи. С каждым новым пересечением ощущение, будто между близнецами существует не только братская привязанность, а нечто большее, усиливалось. Теперь достигло пика и окончательно расставило всё по своим местам.       Руперт с давних пор отчаянно влюблён в своего близнеца.       Эберхард...       Судя по тому, что мне довелось услышать, не в его стиле было проявлять инициативу. А ещё он был куда рациональнее в своих поступках и до последнего пытался удержаться в рамках, не переступая грань приличий, допустимых обществом.       Того же хотел и от старшего брата.       У Руперта выдержки оказалось на порядок меньше, а целеустремлённости в попытке добиться желаемого — значительно больше.       Он делал всё, чтобы отношения стали реальностью, и в итоге получил то, чего так отчаянно хотел. Его счастье продлилось недолго. Буквально через пару месяцев Эберхард исчез в неизвестном направлении.       — После возвращения ты как будто слегка изменился, — говорит Руперт, а я с трудом проталкиваю комок в горло; знал бы ты, насколько, не немного, а очень сильно, кардинально. — И отношение твоё тоже выглядело непривычно. Отстранённый, отчуждённый. Нас словно отбросило назад, и всё, к чему мы когда-то пришли, пошло прахом. Тогда я подумал... Возможно, спустя годы, ты действительно начал смотреть на жизнь иначе. Провёл переоценку ценностей и окончательно пришёл к выводу, что эти отношения были ошибкой. Я не хотел принуждать тебя. Убеждал себя, что смогу держаться на расстоянии, делать вид, что между нами никогда не было ничего большего, но в итоге не смог. Пожалуй, даже не захотел бороться со своими чувствами. Потому продолжал настаивать на встречах и...       Он замолкает, но его голос всё ещё звучит в ушах.       Я не могу его забыть. Не могу забыть, как он произносит эти слова, тщательно подбирая каждое и боясь сказать что-то не то.       Удивительное ощущение, удивительная история.       Я никого и никогда не любил так сильно, как любит он. И как, вероятно, любил Эберхард.       С другой стороны, у меня и близнеца никогда не было, а потому чувства их для меня — тёмная ночь.       — Теперь я снова с тобой, — произношу, положив свою ладонь поверх его и сильнее её прижимая. — Теперь я никуда не денусь.       — Я люблю тебя, — говорит Руперт, прихватывая прядь моих волос.       Целует в лоб, притягивает к себе, и мы постепенно засыпаем, обнявшись.       Я больше не уйду. Всегда буду рядом...       Интересно, как бы он отреагировал, узнав, что я совсем не тот, чьё имя теперь называю всем и каждому? Не тот, кого он, на самом деле, продолжает любить. Насколько бы его шокировало известие о подмене? Насколько бы он меня возненавидел?       «На все сто, — отвечаю сам себе. — Никак не меньше».       Кто сказал, что обманывать людей непросто? Легче лёгкого. Правда, некоторые виды лжи причиняют боль не только тем, кто обманут, но и тем, кто обманывает. Ложь во благо, ложь во спасение, как принято её называть. Кажется, я только что отыскал неплохое новое название для этого явления.       Обоюдоострая ложь.       *       Нужно было накануне отказаться от коктейлей. Следовало брать водку, виски или ещё что-нибудь такое, с отвратительным вкусом, большим количеством градусов, позволяющее в короткий срок отключить мозги, снимающее любые блоки и убивающее страхи. И не ограничиваться одной порцией. Пить до тех пор, пока мир не начнёт качаться, вращаться и подрагивать, а Руперту не придётся выносить меня из здания на руках.       Довольно паршивый номер, не самая удачная из моих импровизаций, но она вполне справилась бы с поставленной задачей, отложив день казни. С утра я бы жаловался на головную боль, одаривал Руперта умоляющими взглядами и не отправился бы ни в какую больницу. Быть может, остался бы здесь, как следует, а не на бегу рассмотрел его квартиру и...       Что потом?       Рано или поздно мне всё равно пришлось бы поехать и сдать эту грёбаную кровь, разрушающую мою легенду, чтобы в итоге услышать приговор.       Потянув замок вверх, я закрываю глаза и наяву представляю далеко не самую вдохновляющую из возможных картин. Ту, в которой Руперт, получив на руки результаты анализов, долго, пристально и очень внимательно разглядывает поданные бумаги, а потом поворачивается ко мне и спрашивает:       — Что это значит?       Ответить мне, разумеется, нечего. Подобный инцидент не переведёшь в шутку, не назовёшь его розыгрышем, не сумеешь придумать благородную легенду. Как ни крути, я всегда остаюсь в проигрыше.       Вспоминаю утренний поцелуй со вкусом крепкого кофе — сам я, конечно, ничего, кроме воды, не пью и не ем, — и сопоставляю реальность, в которой нахожусь сейчас, с той, что будет потом.       Он схватит меня за ворот свитера, с грохотом обрушится стул, на котором Руперт сидел, разлетятся по полу бумаги. Он буквально отшвырнёт меня к стене и прошипит, продолжая сдавливать горло:       — Что это, чёрт побери, означает? Потрудись объяснить, братишка. Кто ты? Как ты узнал о нашей семье?       Готов поспорить на сотню евро, что так всё и будет. Это совсем не весело и не иронично. Хотел бы я, чтобы мои «воображение» и «реальность» совпадали в других жизненных ситуациях, но только не в этой. Однако... Кто меня спрашивает?       Никто не заставлял называться этим именем, да? Да. Сам решил провернуть афёру, сам и виноват. Нечего теперь валить всё с больной головы на здоровую.       Прежде, чем выйти из машины, я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, чем привлекаю внимание Руперта. Он услужливо открывает дверь, а после опускается передо мной на корточки, наплевав на то, что полы пальто подметают асфальт. Берёт за руки, крепко сжимает, словно давая почувствовать поддержку, и слова тут даже не нужны — достаточно жеста.       — Ты в своём репертуаре, Эббс, — произносит. — Сколько бы раз ты ни приезжал в больницы, они всегда вызывают схожую реакцию, с раннего детства и до сих пор. Помнишь, однажды мама привела нас к отцу на работу, а ты увидел в одной из палат пациентку и свалился в обморок?       — Зачем ты мне об этом рассказываешь? — спрашиваю глухо.       Так, что не узнаю собственного голоса. Обычно он звучит гораздо увереннее, без сомнений и страхов, а тут — тысячи их.       — Ты похож на привидение, — замечает Руперт, выпрямляясь в полный рост и потянув меня за руку. — И я не удивлюсь, если сейчас ты повторишь любимый трюк родом из детства, потеряв сознание прямо у входа.       — Близко к истине, горячо, я бы сказал.       — Не переживай. Это совсем не больно, — утешает он.       И я вполне представляю, как он разговаривает со своими пациентами, мнящими себя Наполеонами и прочими спорными фигурами всемирной истории; не удивлюсь, если под его руководством они самостоятельно, с радостью глотают все предложенные лекарства. Обычно его голос действует так и на меня. Обычно, но не сегодня.       Я не боюсь боли, она не заставляет меня лишаться чувств в мгновение ока. Она пробуждает ответную ярость и желание хоть как-то ответить противнику, независимо от того, равны наши силы в борьбе или всё-таки нет. И сдать анализ не составит труда, потому что это, действительно, не больно. Но меня страшит совсем другое.       Можно закатить истерику в присутствии медицинского персонала, придумать ещё один фрагмент жизни в плену, неразрывно связанный со шприцами. Солгать, что меня там насильно пичкали снотворным или наркотиками, потому большую часть времени я и проводил, словно в тумане или кошмарном сне. Можно, но я этого не сделаю.       В голове проясняется, и я понимаю, как поступлю. Нарушу обещание, данное вчера. Нужно извернуться немного, избавиться от сопровождения и бежать, как можно дальше. В мыслях выстраивается блестящая логическая цепочка. Мозговой штурм проходит на редкость успешно, и я всё-таки вижу свет в конце тоннеля.       — Будешь хорошо себя вести, куплю тебе лакричных конфет по дороге домой, — обещает Руперт.       — Мне двадцать восемь. Не то, чтобы меня реально было соблазнить сладостями. И вообще-то, да будет тебе известно, я ненавижу лакрицу, — выдаю поспешно, и тут же прикусываю язык.       То, что её ненавижу я, вовсе не означает, что настоящий Эберхард солидарен со мной в этом вопросе. Вполне вероятно, он был в восторге от сомнительного лакомства, а я выстрелил вхолостую, проехавшись по его вкусовым предпочтениям.       Руперт не хмурится, не смотрит на меня с подозрением. Ему весело.       — Знаю. Ненавидишь, — подтверждает. — Именно поэтому и предложил. Когда ты злишься или раздражаешься, страхи отступают хотя бы частично.       Я выжимаю в ответ довольно жалкую улыбку. Дальше тянуть некуда. Добро пожаловать на эшафот, дорогой мой обманщик. Здесь тебя попытается казнить тот, кто ещё вчера целовал в лоб и признавался в любви.       Двери открываются, возвращается знакомое чувство. Примерно такими ощущениями была наполнена поездка с Лотаром. Заключённый и его конвой, наблюдающий в оба. Сбежать не получится. Однажды это уже было сделано, с тех пор конвоиры стали в разы предусмотрительнее.       Во время поездки в лифте меня продолжает потряхивать, но стоит дверям открыться, сразу приходит бесконечное спокойствие. Кажется, я умудряюсь словить дзен, смирившись с обстоятельствами.       Да, я снова поступлю плохо. Я уже поступил так, дурно обойдясь с людьми, которые мне доверяли. Да, я просто омерзительная сволочь, думающая исключительно о себе, а не о чужих чувствах.       Мне должно быть стыдно, а угрызения совести однажды уничтожат меня, обглодав до косточек. Но это как-нибудь потом, в глубокой старости.       Мир вообще штука жестокая и устроенная по принципу «либо ты, либо тебя».       Я всё это понимаю, признаю, смиряюсь, но продолжаю разыгрывать перед Рупертом настороженность. Он качает головой, признавая, что брат его неисправим и безнадёжен, после чего берёт ситуацию в свои руки. Сам стучит в дверь, сам её открывает, не позволяя мне сбежать отсюда, как можно раньше.       Прежде чем переступить порог, я успеваю прочитать имя доктора, ведущего приём, и меня прорывает на нервный смех. Иоланда Мессер. Отличная фамилия, лучше просто не придумать.       Ей бы с такой фамилией в хирургию податься, а не иголками в людей тыкать.       — Добрый день, — произносит она; на долю секунды отвлекается от компьютера, одаривает нас дежурной улыбкой и затем снова утыкается носом в экран. — Эберхард Зоммер и...       — Это он, — Руперт подталкивает меня немного вперёд, и я послушно делаю шаг к столу.       — А вы?..       — Группа поддержки для большого мальчика. Мой брат до жути боится больниц, людей в белых халатах и вообще всего, что связано с врачебной практикой, несмотря на то, что у него было немало возможностей привыкнуть ко всему перечисленному выше, — поясняет Руперт, присаживаясь на стул.       Он, как всегда, выглядит идеально. И даже наброшенный на плечи белый халат, которому, судя по недавним ремаркам, отведено место триггера в моей жизни, его облик нисколько не портит.       Очередная неизведанная сторона. Мной. Многие, несомненно, видели его в таком виде. По сути, он ходит в этой одежде постоянно. Просто я как-то не задумывался и не пытался представить его во время общения с пациентами. Мысли о тоне и способности влиять на каждого отдельно взятого индивида — не в счёт. Это лишь одна небольшая составляющая.       В клинике наверняка нет места его любимым костюмам, зато есть для специальной рабочей формы. И сейчас у меня появилась уникальная возможность — увидеть всё своими глазами, в первый и, очевидно, последний раз.       — Боитесь? — удивляется Иоланда, обращаясь ко мне. — Почему?       — Понятия не имею, оно само, — бормочу не слишком разборчиво.       — Травматические воспоминания родом из детства, — замечает Руперт, глядя на меня с улыбкой. — Наш отец тоже имеет непосредственное отношение к медицине. Эберхард увидел его, выходящим из операционной, и эта картина навсегда осталась в памяти впечатлительного ребёнка. Наверное, тогда он подумал, что на отца кто-то напал и пытался убить, потому он в крови. Этот вариант отложился в памяти и выдал такую ассоциацию. При желании, у любых страхов можно выявить первопричину. На пустом месте они обычно не возникают.       — Похоже, вы в этом разбираетесь?       — Похоже на то.       Иоланда слегка прищуривает глаза, а Руперт смеётся. У меня, несмотря на их фоновый, располагающий к расслаблению трёп, окончательно избавиться от напряжения не получается. Звук, с которым Иоланда натягивает латексные перчатки, бьёт по нервам. Взгляд цепляется за упаковку с одноразовым шприцем, за стеклянные пробирки, в которых скоро появится биологический материал, выводящий меня на чистую воду.       — Зоммер! — восклицает Иоланда, едва не захлопав в ладоши от восторга; надо же, какой экстаз, словно голливудскую звезду встретила. — Руперт Зоммер! Автор книг по клинической психиатрии, если не ошибаюсь.       — Именно так. Автор книг и практикующий психиатр, — добавляет Руперт. — В какой-то степени, мы коллеги.       Они обмениваются ещё несколькими фразами, в суть которых я не вслушиваюсь, поскольку в медицине разбираюсь столь же великолепно, как в программировании. То есть, никак. И отмираю после того, как Иоланда, продолжая улыбаться, но уже не дежурно, а вполне искренне, произносит:       — Позвольте вашу руку.       Я выполняю её просьбу. Вдыхаю острый запах антисептика и прикусываю губу, когда игла вонзается под кожу. Стандартные манипуляции и ворох мурашек, пробегающих вдоль позвоночника.       Эй, выпустите меня отсюда! Немедленно!       Шприц наполняется кровью, и её насыщенный цвет — единственное, что я могу видеть. Всё остальное расплывается перед глазами, а голоса сливаются воедино и наталкивают на мысли о звучании похоронного марша, нарастающего с каждым мгновением.       — Вот и всё, — говорит Иоланда, запечатывая пробирку. — Простейшая процедура. Вы напрасно опасались.       — У страха глаза велики, — замечает Руперт.       — И это совсем не редкость, — соглашается Иоланда. — Я повидала достаточно людей, которые впадали в истерику, лишь завидев кончик иглы. В сравнении с некоторыми ваш брат повёл себя, как храбрец. Результаты будут готовы через пару часов. Можете подождать их сегодня. А можете заехать в понедельник.       — Мы подождём, — решает за двоих Руперт, отнимая у меня последний глоток воздуха, внезапно предложенный доктором Мессер. — Правда?       — Да, конечно, — киваю, не желая вступать в спор; к тому же, не покидает мысль, что моё мнение здесь мало кого волнует, вопрос задан исключительно для проформы.       — Хорошо, — отвечает Иоланда, и мы с Рупертом незамедлительно покидаем её кабинет.       Оказавшись в коридоре, Руперт снимает халат, тщательно встряхивает и снова набрасывает его на плечи. Явно собирается сказать мне что-то, но не успевает. Звонок телефона спасает положение, дарит несколько минут форы. Пока Руперт будет занят, я смогу ускользнуть. Или попытаться это сделать.       — Схожу за кофе и бутербродами. Не люблю пропускать завтраки, а тут пришлось, — сообщаю, поднимаясь и прихватывая рюкзак. — Тебе что-нибудь взять?       — Чёрный кофе. Просто чёрный кофе. Заранее спасибо, Эббс, — говорит Руперт, улыбаясь, и после отвечает на звонок.       — Всегда пожалуйста, — произношу с глупой ухмылкой, когда он треплет меня по волосам.       Успеваю заметить, чьё имя отражается на дисплее, и тревога снова начинает набирать обороты. Лотар. Сегодня они, конечно, будут единомышленниками и начнут работать сообща. Сегодня у них есть повод для телефонного разговора и даже для встречи. Результаты анализов — важная составляющая расследования.       В принципе, Лотар мог поймать меня и на несовпадении отпечатков пальцев с отпечатками Эберхарда. Легко. Легче лёгкого. Не верю, что полицейский не знает об этом. Наверняка он пытался снять отпечатки пальцев в моё отсутствие, но так и не достиг успеха. Спасибо моей юношеской любви к детективным романам, без знаний, почерпнутых оттуда, я попался бы только так. Если бы не моя привычка в его машине не снимать перчаток, а дома — протирать всё, к чему прикасаюсь, с меня бы давно, что называется, сорвали маску и призвали к ответу.       Долгое время мне несказанно везло, этого не отнять, но вечно обман длиться не мог.       Если Лотар подтянется сюда в ближайшее время, мне не жить. Значит, нужно бежать, не оглядываясь и не раздумывая. Обналичить и выбросить карточку, избавиться от телефона, чтобы меня по нему не отследили, поймать попутку и поехать... Куда-нибудь. Определюсь по ходу. Пока мне нужно выбраться из Берлина, а куда подамся — другой вопрос. Главное — замести следы, не подставлять себя, не светиться на автовокзалах или в аэропортах.       А ещё — не позволять сентиментальности тормозить меня.       То, что я вопреки прежним принципам, помогавшим мне жить без лишних проблем и головной боли, начал влюбляться в Руперта, ничего не меняет. Узнав правду, он не погладит меня по голове, он захочет сломать мне челюсть. И, наверное, я не стану осуждать его за это стремление. Если бы кто-то так же использовал моё имя, как я использую имя Эберхарда, реакция не заставила бы ждать. И была, отнюдь не восторженной.       Прежде, чем втиснуться в лифт, я замираю на мгновение и оглядываюсь, ища Руперта среди персонала и посетителей. Разумеется, без проблем его нахожу. Взгляд непроизвольно цепляется за этот образ, прилипает намертво.       Руперт стоит спиной ко мне и не оборачивается, полностью сосредоточившись на разговоре со старшим братом.       «Хватит. Иди уже», — приказываю себе.       В последний раз смотрю на Руперта и успеваю запрыгнуть в лифт за мгновение до того, как двери его закроются.       «Эй, приятель, — думаю, прикрывая глаза и видя под сомкнутыми веками события ушедших вечера и ночи, — наверное, бессмысленно об этом говорить, но я всегда буду помнить твоё признание в любви, несмотря на то, что адресовано оно было другому человеку. И всегда буду жалеть, что всё-таки не мне».