Чужая жизнь

      Руперт с лёгкостью ломает установившийся график пересечений по выходным, неожиданно предлагая встретиться в середине недели.       Стоит прочитать сообщение, и пальцы тут же начинают набирать ответ. Вердикта, который вынесет мозг, отчаянно сопротивляющийся и упорно напоминающий, что сегодняшняя вылазка изрядно потрепала нервы, а потому дальше будет только хуже, не дожидаются. Поступок из серии: «сначала я делаю, лишь потом начинаю думать». Не жалею. Я бы всё равно ответил согласием.       Мне необходимо отвлечься, выскрести из мозгов липкую жвачку, называемую расследованием дела об исчезновении Эберхарда Зоммера. В противном случае она меня окончательно доконает, став причиной возникновения нервного тика и паранойи.       А ещё — расслабиться перед предстоящим испытанием.       Перестать впадать в панику, разработать новый план действий и выбраться — опять — сухим из воды.       В сочетании со стоящими на повестке уходящего дня приключениями формулировка звучит особенно занятно.       Всё, что я делаю, неразрывно связано с водой. Проведя несколько часов в бассейне, я начинаю ненавидеть всё, что относится к плаванью. И — моментами — себя за то, что рассказал Лотару о преступных шалостях Бруно. Снова отделался общими словами, не называя имён, но Лотару хватило и того, чтобы развить бурную деятельность.       Много шума из ничего.       Мы прибываем к зданию бассейна за несколько минут до закрытия. Лотар деловито бросает взгляд на наручные часы, хмурится, но не торопится упрекать меня за сорванную операцию. У него имеется универсальный пропуск, открывающий любые двери, в любое время суток. В этот раз осечек тоже не происходит.       Удостоверение превращает сотрудников бассейна из хмурых, несговорчивых индивидов в услужливых, законопослушных граждан, мечтающих оказать помощь следствию. Лотар тратит на переговоры всего ничего, машет рукой, предлагая следовать за ним. Нам позволяют войти в здание и пропускают непосредственно в бассейн.       Я хожу с невозмутимым видом по периметру зала, изображая озадаченность. Но, как всегда, по истечении времени, заявляю, что ничего толком не помню.       Воспоминания — отдельные вспышки. Я мечтаю найти ответы на все вопросы, но фрагменты не складываются воедино. Правда. Честно. Дело не во мне, а в скрытном подсознании. Оно заботливо оберегает меня от потрясений.       Оптимальный вариант для объяснения моей амнезии.       На самом деле, единственное, что приходит в голову за время прогулки по помещениям — осознание, насколько здесь всё круче устроено. И по размерам значительно превосходит мою спортивную альма-матер.       Не знаю, каким было это здание десять лет назад, но сейчас оно новенькое и блестящее, как на днях отчеканенный евроцент. Впечатляет.       Всё для подрастающего поколения.       — Мне жаль, — говорю, когда мы выходим на стоянку. — Я действительно помню всё исключительно в общих чертах. Никакой конкретики... Сплошной туман. Руки на моей шее и воду, заполняющую лёгкие. То, как я теряю сознание. Дальнейшие воспоминания обрываются.       Для достоверности сдавливаю виски и тяжело дышу. Так, словно у меня вот-вот случится приступ. Прямо как тогда, у стены, расписанной граффити.       — Ничего, — сдержанно произносит Лотар, похлопывая по раскрытой ладони газетой, свёрнутой в трубочку. — Я не тороплю тебя, Эбби. У нас немало времени в запасе. К тому же, есть реальные результаты! Положительная динамика, как видишь, на лицо. Несколько недель назад ты и этого не мог вспомнить.       — Не мог, — повторяю эхом, устраиваясь на пассажирском сидении.       Эти поездки — сплошная трата времени и нервов. Концентрированная головная боль. Жизнь ужа на сковородке не особо привлекательна, а я здесь выступаю именно в этом амплуа.       И перемен пока не предвидится.       — Когда следующая вылазка?       — Уже завтра, — невозмутимо отвечает Лотар.       — Завтра... Что?!       — Не волнуйся, это нетипичная вылазка, — успокаивает Лотар, а я уже сейчас, не зная подробностей, чувствую гигантскую подставу.       Она, естественно, не заставляет себя ждать.       — В каком смысле нетипичная? У нас будет пикник в Тиргартене? Последние краски осени? Попытка запечатлеть умирающую красоту?       — У тебя отличное чувство юмора, братец, — усмехается он. — Нет, никаких парков. Мы поедем в больницу. Давно следовало это сделать, но я откладывал до последнего. Дальше тянуть некуда. Тебе нужно пройти небольшое обследование, сдать кровь...       — Зачем?       — Затем, — резко отвечает он. — Не задавай глупых вопросов. Стандартная процедура, чистая формальность. Тебя не ведут на расстрел.       Ну-ну. А мне так не кажется.       Вышеозначенный способ казни, может, и не рассматривается, как приоритетный, но положения это не спасает. Похоронить меня заживо проще простого. Достаточно застегнуть наручники и столкнуть в воду. Выбраться я уже не сумею. Нет ни единого шанса на удачный исход предстоящей проверки.       У меня та же группа крови и тот же резус-фактор, что и у Эберхарда, но это не делает наш генетический код идентичным. Различия в ДНК есть даже у близнецов. Что говорить о постороннем человеке?       Если мне вдруг повезёт, я сумею отыскать расчёску с волосами Эберхарда, и отдать их на анализ. Но с кровью этот фокус никак не провернуть. Взять её неоткуда, а старшее поколение вряд ли дошло в своей любви к детям до того, чтобы хранить в доме капсулы с кровью каждого.       Я готов биться лбом о приборную панель, одну за другой сдавая крепости нахлынувшей панике, но внешне умудряюсь сохранить спокойствие.       Пока я перевариваю полученную информацию, мы успеваем преодолеть большую часть пути. До дома остаётся около десяти минут езды, когда на телефон прилетает сообщение, и я тут же хватаюсь за этот разговор, спасаясь от неизбежно накатывающей депрессии.       «Ужасная выдалась неделя. Как насчёт того, чтобы немного расслабиться?»       «Ужасная. И не хочу расстраивать, но она ещё не закончилась».       «Давай мыслить позитивно? Мы сегодня отвлекаемся от всего дерьма, и жизнь становится лучше».       «Идеи?».       «Хочу кое-куда с тобой выбраться. Согласен?»       «Не спрашивай. Ты знаешь ответ. Он не меняется».       «Тогда давай прямо сейчас?».       «Давай».       — Тайный друг по переписке? — интересуется Лотар.       Всё это время он наблюдает за мной исподтишка. Я чувствую это, но делаю вид, будто ничего не замечаю.       — Нет. Явный брат. По переписке и по жизни.       — Помнится, кто-то обещал, встретившись с Рупертом, не забывать об окружающих, — поддевает Лотар.       — Я не забываю, — вяло протестую.       Вроде бы возражаю, но отдаю себе отчёт в том, что это неправда. Остальные члены семьи Зоммер мало меня интересуют. Появись право выбора, с кем именно я могу общаться постоянно, я бы выбрал Руперта и занимал собой всё его свободное время.       — О чём треплетесь?       — Хотим выбраться кое-куда вместе.       — Опять?       — А что такого?       — Ничего, — отделывается коротким ответом Лотар.       — Ну да. Я почти поверил. Смотришь на перекошенное лицо, и сразу видно: ничего.       — Ты сам знаешь ответ. Не ребёнок, должен понимать, какая ответственность на тебе лежит. Но если считаешь меры предосторожности глупостью... Поступай, как знаешь. Больше никаких нотаций с моей стороны.       — Хочешь присоединиться к вылазке? — интересуюсь, игнорируя наставления.       — Что? Прямо сейчас?       — Да. Если не затруднит, подбросишь меня к Бранденбургским воротам?       — Оплата по стандартной ставке. Карточки принимаются, — хмыкает Лотар.       — Так ты присоединишься? — повторяю вопрос, оставшийся без ответа.       — Увы, вынужден отказаться. С удовольствием провёл бы время с обоими своими братьями, но у меня много дел.       — Тогда в другой раз, — выражаю притворное сожаление.       — Обязательно и с большой радостью. Нужно, наконец, разрушить этот обет молчания и собраться всем вместе. Устроить барбекю на заднем дворе... Думаю, родители на один вечер смогут засунуть свою гордость куда подальше. Надеюсь, что им удастся.       Третий — лишний. Не только в любовных историях. Ума не приложу, о чём разговаривал бы с Рупертом в присутствии стороннего наблюдателя.       Боюсь, ничего хорошего из посиделок на троих не получилось бы. Они бы вспоминали уморительные истории о том, как Эберхард писался в постель, не выговаривал какую-нибудь капризную букву и до десяти лет хранил под подушкой зуб для зубной феи, а я сидел бы и сгорал со стыда. За поступки другого человека.       — Да уж, его отношения с предками безоблачным не назовёшь. Насколько мама обожает меня, настолько же недолюбливает его. Отец с ней солидарен. А ты?..       — Я? Что я?       — Ты поддерживаешь с ним общение?       Задаю вопрос в качестве импровизации. Он получается неудобным. Молчание тому подтверждением.       Надо же.       Лотар казался мне человеком, спокойно переносящим известие о не совсем привычной ориентации. Видимо, впечатление это обманчиво. Он тоже не смог принять выбор Руперта? Или причина недовольства и разногласий кроется в других аспектах?       — Изредка созваниваемся. Ещё реже пересекаемся, — признаётся Лотар. — Я звонил ему, когда выехал за тобой в Гамбург. Не мог не поделиться радостью. Тут, как видишь, повод был, ещё какой. В остальном... Несмотря на родство, нам не всегда удаётся найти общий язык. Мы слишком разные, и это очень заметно. Пока ты находился здесь, мы были дружны, а когда исчез... После того, как ты пропал, наша идеальная семья распалась на составные части. Ты был связующим звеном. Тем, кто всех нас объединял. Без тебя всё рухнуло.       — Понятно, — киваю и тяжело вздыхаю.       Эберхард Зоммер.       Его имя — аналог клея «Момент». Поможет за считанные секунды склеить черепки чаши, когда-то называвшейся дружной семьёй.       Или не поможет, если вдруг они наткнутся на подделку вроде меня.       *       Обменом пламенными и искренними приветствиями братья себя не обременяют.       Лотар высаживает меня чуть раньше, не доезжая до места предполагаемой встречи. Часть пути я преодолеваю пешком. Издалека замечаю Руперта и поднимаю руку, надеясь, что от меня тоже увидит.       — Привет, Эббс, — выдыхает он мне в шею, обнимая и запуская ладони под куртку.       Контакт выходит непродолжительный, и я готов застонать от разочарования, когда Руперт отстраняется.       Мне понравилось, я бы не отказался постоять так ещё... сколько-нибудь.       — Куда сегодня отправимся? — осведомляюсь, немного склонив голову вбок.       — Хочу пригласить тебя в одно интересное место.       — Далеко?       — Минут двадцать или тридцать пешком. Пройдёмся или предпочитаешь прокатиться?       — Можно прогуляться.       — Отлично, — резюмирует он.       — У тебя, правда, был плохой день?       — Омерзительный. А у тебя?       — Омерзительный, — копирую в точности его ответ. — Мы с Лотаром ездили в бассейн. И я пытался вспомнить, кто едва не утопил меня. Несмотря на то, что мы там отирались почти три часа, так ничего и не вспомнил. Завтра день обещает быть не менее сумасшедшим.       — Лотару ещё не надоело?       — Полагаю, нет. Он горит идеей наказания виновных, словно фанатик.       — Это в его репертуаре. Не удивлён.       — Я не в силах ему помешать. К тому же, это его работа...       — Которую за них сделал ты сам. Они не смогли найти тебя, ты вернулся без посторонней помощи. Почему бы им просто не оставить тебя в покое?       — Спроси у него, — предлагаю.       — Боюсь, что этот разговор обречён с самого начала.       — Удваиваю.       — У нас часто сходились мысли, — замечает Руперт. — В детстве, в подростковом возрасте... Похоже, с годами ничего не изменилось.       — Похоже на то.       Прогулка занимает около получаса. Мы успеваем обсудить многое и сходимся на мнении, что Руперт с ролью сопровождающего в больницу справится гораздо лучше остальных. А ещё, на том, что ночевать мне лучше остаться у него. Дело за малым — предупредить родителей, чтобы не били тревогу и повторно не объявляли меня в розыск.       Этот вечер, определённо, начинает мне нравиться. И с каждым мгновением нравится всё сильнее. Кажется, он запредельно хорош. Награда за недавние страдания и бесконечные допросы, сидящие в печени.       — Боишься высоты? — спрашивает Руперт, когда мы, оставив верхнюю одежду в гардеробе, заходим в лифт.       Он полностью стеклянный и расположен с наружной стороны здания. Развлечение, сродни американским горкам. Всё на виду. Если смотреть вниз, пристально наблюдая за происходящим, становится не по себе.       Щекотка нервов, одна из форм получения адреналина. Мне не страшно, я люблю совершать поступки, после которых кровь начинает быстрее бежать по венам. Однако ответ выбираю другой. Проверяю теорию. Что сделает Руперт, если я испугаюсь? Как поступит? Какое лекарство от страха подарит?       — Не знаю. Не помню. Не уверен, — выдаю несколько коротких предложений подряд.       Руперт тихо смеётся, оказывается у меня за спиной и закрывает глаза ладонью.       — Тебе нечего бояться. Я всегда рядом. Теперь — точно всегда, — шепчет. — Я не позволю тебе исчезнуть.       Звучит волнующе.       Его голос затуманивает разум, подчиняет и лишает воли. Я ненавижу, когда мне закрывают глаза, чувствую себя в таких ситуациях до обидного беспомощным. Но, находясь рядом с Рупертом, не протестую. Не пытаюсь отойти в сторону.       Тяжело дышу, чувствуя, как по коже прокатывается горячая — обжигающая — волна, и слюна густеет, становясь вязкой. Пусть исчезнет лифт, это здание, эти люди, которых я вижу на улицах. Пусть вместо них появится комната с дверью, запирающейся на ключ. Не обязательна даже кровать. Я готов отдаться на голом полу, позабыв обо всём на свете. При условии, что это не односторонняя потребность.       Я хочу его. С каждым разом всё сильнее, сильнее и сильнее. И это... пугает.       Слишком сильно.       Запредельно.       Незнакомо.       Преступно ставить подобные ощущения в один ряд со всеми остальными похождениями. Преступно вообще думать о сравнении.       — Ты уже угощал меня лучшим в Берлине кофе и лучшей «Маргаритой». Что из лучшего на очереди?       — Виды из окна. Коктейли, впрочем, здесь тоже очень ничего. Но урбанистические пейзажи лучше.       Лифт привозит нас на 17-й этаж, и у меня появляется возможность оценить во всей красе знаменитый Solar Bar, спрятавшийся в укромном месте и не желающий показываться всем подряд. У него нет броской вывески, и отыскать это заведение может лишь тот, кто точно знает, куда идти.       Я читал о нём в каком-то из путеводителей — Гюнтер с непонятной целью коллекционировал макулатуру, периодически подсовывая её мне, — но побывать здесь доводится впервые.       Сам бар, как и лифт, стеклянный. Огромные панорамные окна занимают пространство от пола до потолка, позволяя посетителям наслаждаться потрясающими видами. Здесь нет столиков, как в ресторане, здесь ты чувствуешь себя так, словно находишься под открытым небом. Ходишь по воздуху, разглядываешь город с любопытством исследователя. Всюду зажигаются огни, выделяется на общем фоне телебашня, первой притягивающая мой взгляд.       Берлин, будто на ладони.       Подхожу к окну и застываю, заворожено глядя на город за стеклом.       К счастью, Руперт позаботился обо всём заранее, и места для нас зарезервированы. Одни из лучших. Не придётся довольствоваться тем, что осталось невостребованным. А риск такой для недавно прибывших есть — посетителей здесь действительно предостаточно. Несмотря на довольно высокие цены, место популярно. В ресторане, расположенном на этаж ниже, тоже не протолкнуться.       Не то заведение, в котором можно насладиться тишиной и одиночеством. Но практически идеальный вариант, чтобы затеряться в толпе, не проявляющей к тебе интереса и не отслеживающий каждый твой шаг. После дней, проведённых под пристальным наблюдением Лотара, эта возможность, словно глоток живительного кислорода.       Руперт возвращается быстро, протягивает мне разноцветный коктейль, позволяет нашим стаканам соприкоснуться. Пробует напиток, осторожно потягивая его через соломинку.       — Нравится здесь? — интересуется, стоя вполоборота и глядя вдаль.       — Приятное заведение, — признаюсь честно, стараясь использовать нейтральную формулировку, чтобы не выглядеть восторженным идиотом. — Интересная атмосфера. По ощущениям похоже на лондонские клубы. Я их примерно такими представляю. Или даже на модные заведения, расположенные на Манхэттене. Здесь стильно, но всё равно чувствуется именно берлинское влияние. Не знаю, как лучше объяснить. Ассоциации. Они всегда сами собой возникают, но не всегда поддаются логическому объяснению. Наверное, глупо звучит?       — Нет, ты прав. Похоже. Есть что-то и от первого, и от второго. Говорят, сюда иногда заглядывают американские селебрити, — замечает Руперт. — Натали Портман. Антонио Бандерас. Шакира. Не знаю, насколько эти слова правдивы. Сталкиваться с кем-то из них в очереди не приходилось.       — Часто тут бываешь?       — Раз в месяц или раз в два месяца. Не то, чтобы завсегдатай, но и не случайный гость. Знаешь, помимо прочего, мне Solar немного напоминает гонконгский Ozone. По общей атмосфере они очень схожи.       — Ты бывал в Гонконге?       — Случалось как-то, — произносит Руперт, закатывая рукава рубашки и перебрасывая пиджак через плечо. — Ненадолго заглядывал, буквально на несколько дней. Мечтал увидеть многое, но пришлось довольствоваться малым. Это было давно, сразу после получения диплома. Награда за труды от почитателей таланта.       — Родители? Лотар?       Он качает головой.       — Не угадал. Они-то как раз особого интереса к одному из главных событий в моей жизни не проявили.       — Тогда кто?       — Мой научный руководитель.       — Тот самый, — хмыкаю.       — Он был в восторге от блестящего выступления на защите и моих ораторских способностей, от самого материала и от подачи.       — Он ведь помогал тебе этот материал собирать, насколько я помню.       — Не без этого. Но анализом и переосмыслением я занимался в одиночестве. После того, как защита состоялась, а я стал дипломированным специалистом, мне предложили выбрать вознаграждение. Я остановил выбор на путешествии в Азию. Не то чтобы она меня сильно привлекала, но было интересно на собственном опыте прочувствовать разницу менталитета... Европейские города во многом похожи между собой. Туристам нравится, они в восторге от увиденного, но когда живёшь здесь постоянно, это приедается. Хочется разнообразия и экзотики.       — Расскажи? — предлагаю и тут же запинаюсь, не озвучив мысль полностью.       — О чём, например? О своих путешествиях? Или о годах учёбы? Или о научном руководителе?       — Вот, о нём, — говорю невозмутимо.       — Вроде я уже рассказывал.       — Да, но мало.       — Для «много» история наша слишком короткая. Из нас вышел отличный тандем. Талантливый молодой специалист, а рядом с ним отличный наставник и соавтор. Любви там особой не было, а делового партнёрства — сколько угодно. Оно и сегодня продолжается к удовольствию обеих сторон.       — Вы ещё и писали что-то вместе?       — Пособия по психиатрии. Три учебника уже увидели свет. Четвёртый на подходе. Он сейчас проходит этап корректуры. На этот раз действительно соавторство.       — А раньше?       — Первую работу я писал в одиночестве, он слегка редактировал мои наброски и помогал пробить дорогу наработкам, — поясняет Руперт. — Без него было бы сложнее пробиться. До меня очень многих завернули с их наработками, а мне вот посчастливилось вытащить выигрышный билет. И не разорвать его по дурости на клочки, а получить джек-пот.       — Не боялся, что все твои заслуги станут чужими?       — К чести его, он не пытался присвоить мои наработки, как это часто бывает в научной среде. А то, что мы жили под одной крышей, процесс работы в разы облегчало. Можно было обсудить всё на месте. Или там, или в кафе, расположенном на первом этаже...       — Расскажи, как прожил без меня эти десять лет, — говорю, прерывая рассказ о чудесном руководителе, наставнике, бывшем любовнике, обладателе ещё десятка регалий.       Непроизвольно облизываю губы.       Теряюсь в ощущениях, в мыслях, в умозаключениях. Коктейль не такой уж крепкий, но в сочетании с заинтересованным, слегка удивлённым взглядом бьёт по мозгам только так. И я окончательно попадаю в паутину, которой меня оплетают. Намеренно? Или это получается, независимо от желаний Руперта?       Пытаюсь дёргаться, но готов к тому, что меня отравят порцией парализующего яда. Съедят и не подавятся. Когда себя активно предлагают, отказаться способен далеко не каждый. Большинство соблазнится.       А я предлагаю. Пусть и сомневаюсь в разумности поступков. Меня мотает из стороны в сторону, как жалкий кораблик во время бури, и, кажется, вот-вот приложит волной о скалы.       То ли хочу, чтобы мой жест остался незамеченным. То ли, напротив, мечтаю, чтобы Руперт заметил. И не оставил без внимания, а отреагировал ярко, эмоционально и страстно.       Мне нравится слушать его рассказы.       Мне нравится слышать его голос.       Ещё больше мне нравится на него смотреть, понимая, что при поразительном внешнем сходстве мы очень разные.       Представлять его пальцы на своих губах. То, как они поглаживают, наталкивая на определённые мысли.       Думать о том, как он целует.       Смотреть до тех пор, пока глаза не начнут слезиться. Но и после — не отвернуться.       Идея о ночёвке в одной квартире, представлявшаяся прежде заманчивой, с каждой новой прожитой минутой всё больше напоминает фатальную ошибку. Ту, что приведёт к непоправимым последствиям, если не взять себя за горло в нужный момент. Не заставить выбросить всю дурь из головы.       Пожалуй, пара железных браслетов мне жизненно необходима. Приковать себя к изголовью кровати, чтобы не сорваться. В противном случае, я не смогу спать спокойно этой ночью. Приду к нему, прибегу, приползу и буду унижаться, умоляя трахнуть меня.       Касание кончиков пальцев к обнажённой коже, шорох ткани...       Смотрю на Руперта и не могу отделаться от мысли о пробуждении в его постели. О том, какой он любовник. О том, как буду кричать под ним. И сдохну счастливым, если это всё-таки случится в реальности, а не только в больной фантазии.       Залпом допиваю коктейль и прикрываю глаза. За что мне это наваждение? За что мне внезапная одержимость человеком такой же внешности? За что мне эта история с братьями Зоммер?       «Расплата за потраченные деньги Ганса», — отвечаю сам себе.       Логическая цепочка отлично прослеживается. Если бы я продолжал учёбу, а не клал на неё большой и толстый, ноги бы моей сейчас в Берлине не было. Не до того. Я бы днями напролёт корпел над дипломным проектом и пытался стать лучшим из лучших студентов.       К гулу голосов примешивается музыка.       Ах, да. В расписании есть пункт об этом. Ди-джеи играют сеты. Приходите послушать мастеров своего дела, ценители электронного звучания. Не пропустите, оно того стоит.       Из-за громкой музыки услышать друг друга практически невозможно. Руперт находит решение проблемы. Склоняется ко мне и на ухо повторяет недавний вопрос, благополучно прослушанный немногим ранее:       — Ещё коктейль? Или поедем домой?       — Ты обещал приготовить мне «Маргариту» по всем правилам, — припоминаю ему недавние слова. — Так, что она станет лучше прежнего и по вкусу будет, как амброзия. Всё ещё надеюсь попробовать.       — Раз обещал, приготовлю, — говорит он.       Знакомое ощущение.       Как там, на вечеринке. И действия схожие. Руперт отстраняется не сразу. Перед этим успевает парой простых действий превратить мои мозги в кашу.       Неудивительно. Действия эти, хоть и сдержанные, но всё равно за гранью, за всеми существующими рамками приличия, когда речь заходит об отношениях близких родственников. Мимолётный поцелуй в шею. Зубы, на миг сжимающиеся на мочке уха.       Однажды могло показаться.       Дважды — закономерность. Или галлюцинации. Ими я не страдаю. Значит, точно не они.       От неожиданности разжимаю руки, и опустевший стакан стремительно летит на пол. Руперт поражает скоростью реакции и ловкостью. Пока я торможу, ожидая услышать звон битого стекла и подсчитываю убытки, которые придётся возмещать владельцам заведения, он успевает подхватить стакан.       Это происходит буквально в последний момент.       Руперт протирает стакан о рукав пиджака, ставит на низкий столик. Намеренно отодвигает от края, чтобы не смахнуть по неосторожности.       — Не бей чужую посуду, — произносит назидательно. — Она ни в чём не виновата.       Руперт едва сдерживает смех. Видимо, моя реакция его забавляет. Смешно? Очень? Думает, не смогу сделать ответный ход?       Что ж, тогда он просчитался.       Вместо ответа на колкое замечание порывисто прижимаю его к одному из окон. С такой силой, словно жажду проломить им стекло, и под аккомпанемент звона-хруста спровоцировать совместный полёт.       Меня и без того не покидает ощущение, словно почву давно выбили из-под ног и продолжают методично продвигаться в выбранном направлении.       — Тише, Эббс, — говорит он. — Здесь не наша детская, и плюшевого ослика тут нет.       — Ослика? — переспрашиваю, слегка растерявшись.       Детали прошлого, на которых я могу погореть.       — Твой обожаемый осёл, которым ты лупил меня по голове, когда злился. Сейчас ты, кажется, не просто злишься. Ты в ярости.       — Заткнись, крошка Ру, — шиплю, сильнее вдавливая его в стеклянную поверхность. — И не беси меня.       Язык у него отлично подвешен, и болтать он может бесконечно. Подозреваю, наготове у Руперта огромное количество колкостей. Словесные иглы, которыми он может превратить меня в дикобраза, если начнёт втыкать их по одной.       Но я не собираюсь обсуждать с ним детство и плюшевых осликов, о которых имею смутное представление. Может, Эберхард и отреагировал бы на это замечание определённым образом, но мне эти ослики и трогательные моменты родом из детства до сиреневой звезды.       — Приложишь стаканом по голове?       — Буду бить в самое сердце, — усмехаюсь зло, прижимаясь к его губам и касаясь их кончиком языка.       Вкус на губах идентичен тому, что хранят и мои губы. Но ощущается он иначе.       Дело в восприятии. Исключительно в нём.       Каждый жест, каждое новое движение губ, каждое неуверенное прикосновение языка несёт в себе один единственный посыл. Здесь не может быть различных трактовок. Никакой двусмысленности. Отчётливая просьба? Требование? Что это вообще?       Возьми меня. Возьми, как можно скорее. Я ни о чём, кроме этого, думать не могу. Для меня никого и ничего, кроме тебя не существует.       Руперт не отталкивает. Не переводит всё в шутку. Не вмазывает мне по лицу. Не вспоминает о том, что его целует брат.       Он не знает о подмене. Уверен на сотню процентов, что я — Эберхард.       И... горячо целует в ответ.       Целует так, что кружится голова и подкашиваются ноги. Так, что дыхание перехватывает, а кровь несётся по венам в бешеном темпе. Так что мне самому нужна опора, чтобы не осесть на пол, когда Руперт меня отпустит.       Его ладонь ложится мне на шею. Он заставляет меня запрокинуть голову, не позволяя разорвать поцелуй.       Больно, грубо, отчаянно. Восхитительно.       Ещё немного, и я утону в этом чувстве, в этом человеке. Во всём, что он делает. Он — моя темнота и моя бездна, из которой не выбраться. Из которой не хочется выбираться.       Сейчас мне удаётся до глубины прочувствовать смысл, вложенный в слова, сказанные ночью на кухне. «Твой Руперт». Твой. Во всех отношениях.       Теперь секретов не остаётся.       — Наконец-то, — выдыхает Руперт, отстраняясь и с нежностью проводя по моим губам подушечкой большого пальца. — С возвращением, Эбби.