Чужая жизнь

      На первых порах мне везёт. Я покидаю клинику без проблем. Выскальзываю на улицу, ловлю такси, посещаю несколько точек, разбросанных по карте города.       Магазин спортивных товаров, где можно купить сумку, и банкомат, чтобы обналичить деньги, хранящиеся на карточке Эберхарда. Я не снимаю всё, только часть. Во мне с опозданием просыпается благородство, перечеркивающее порыв: поиметь великодушную семейку Зоммер на приличную сумму.       Всё-таки мне не за что на них обижаться. И причин для ненависти тоже нет. За то время, что я провёл рядом с ними, они зарекомендовали себя неплохими людьми, заботливыми родителями и любящими братьями.       На первое время обналиченных денег хватит, а потом я придумаю способ, чтобы добыть ещё средств. Может быть, снова буду подмешивать снотворное в чай, может, окончательно сойду с ума, сделаю вид, что искренне раскаялся, и вернусь домой. Может быть, мне даже удастся избежать гнева Ганса, и всё обойдётся.       Я снова поступлю в университет, постараюсь доучиться, а не бросать всё на середине пути, стану хорошим, прилежным, старательным парнем, на которого принято равняться в учёбе, в спорте, в студенческой самодеятельности.       Подамся в волонтёры, начну подрабатывать в ближайшем «Маке», жарить бургеры, задыхаясь от запаха жира, использованного не меньше сотни раз, носить униформу, дружелюбно относиться к любым посетителям, независимо от того, трогательно они улыбаются или отчаянно хамят, отдавать свою зарплату в благотворительные фонды, чтобы отбелить репутацию и очистить карму.       Картина будущего представляется не слишком привлекательной, скорее, унылой, безрадостной и до ужаса рутинной, но хотя бы предельно прозрачной и честной. Больше никаких нарушений закона и никакого обмана.       Но это потом. Я буду думать об этом, когда Берлин останется за спиной.       Получив на руки деньги, снова ловлю попутку и, устроившись на заднем сидении, закрываю уши наушниками.       Нужно выбросить карточку, предварительно стерев с неё отпечатки пальцев, отключить и швырнуть под колёса автомобиля свой телефон. Это то, что необходимо сделать. Это то, чего я не делаю. И то, что в итоге становится главной причиной моего отказа от принятого решения. То, что привязывает меня к Берлину крепче каната.       Я отключаю телефон лишь на время.       Вечером, когда опускается непроглядная темнота, и связь с прошлым как будто бы уже разорвана, зачем-то снова включаю. Ненадолго, как сам себя уверяю. Включу, снова выключу и действительно избавлюсь от гаджета.       Дальнейший путь распланирован на несколько дней вперёд. Я сижу на автобусной остановке в центре Брауншвейга. Завтра доберусь до Эрфурта. Ещё через пару дней буду во Франкфурте. Задержусь там или двинусь дальше — покажет время.       Я ещё не определился, куда именно направляюсь. Может, так и не определюсь. Может, до последнего продолжу порхать глупым мотыльком из одного города в другой, пока кто-нибудь не набросит на меня сачок, не обломает крылья и не насадит на иголку. Может, однажды в моей жизни всё-таки появится то, что принято именовать определённостью и стабильностью.       Стоит выйти в сеть, и на меня обрушивается лавина сообщений, как обычных, так и о пропущенных звонках. Все от Руперта. От него же несколько голосовых сообщений. То, что я решаюсь их прослушать, в итоге уничтожает мой пыл и заставляет обернуться. Главный принцип того, кто жаждет убежать — не оглядывайся. Я его нарушаю. Сам подрезаю крепления моста, по которому собирался пробежать. Подрезаю и падаю с громким воплем, чтобы в итоге очутиться не на дне пропасти, а в чужих объятиях.       «Это из-за меня? — спрашивает он. — Из-за моих слов? Они снова тебя напугали? Они заставили тебя сорваться с места?».       Я стираю каждое прочитанное сообщение. Голосовые не слушаю. Но телефон оживает в моих руках, я вижу номер, отражённый на дисплее, и, поколебавшись немного, отвечаю. Готовлюсь слушать обвинения, обещания, что при личной встрече мне сломают шею, выпустят кишки, а потом обмотают ими и на них же повесят, требования назвать настоящее место пребывания Эберхарда. Что угодно. Но получаю совсем другое. Вопрос. Прямо с порога.       — Десять лет назад я стал причиной твоего побега?       Ни предисловий, ни обвинений, ни криков. Только один вопрос и мёртвая тишина после. Безлюдная остановка, залитая светом фонарей, кажется мне зловещей, и порождает опасения. Я натягиваю шапку до глаз, устало проводя по лицу свободной рукой.       — Нет. Не ты. Конечно, не ты. Это не твоя вина, Руперт. Дело...       — В чём?       — В ком.       — И в ком же?       — Во мне.       «Десять лет назад мы не были знакомы, и я знать тебя не знал. Десять лет назад я бродил по улицам Аахена, отлёживался на больничной койке после покушения, ходил в школу. За компанию с одноклассниками разглядывал порнографические журналы. Впечатления они на меня не произвели, о чём я предпочёл тактично умолчать. Обычная такая жизнь среднестатистического немецкого подростка...».       — Почему ты сбежал сегодня, Эберхард? — с отчаянием в голосе спрашивает он. — Где ты сейчас?       — Лотар ещё не объявил меня в розыск? Не назначил награду за мою голову? — спрашиваю с долей болезненной иронии.       Острой в сложившейся ситуации выходит не только ложь, но и попытки в сарказм. По традиции, меня они задевают сильнее, чем того, к кому обращены.       — Нет, — короткое, твёрдое и холодное.       — Решил, что случай безнадёжный, и отпустил с миром?       — Он ни о чём не знает. Я не сказал ему, что ты в очередной раз сбежал, — со вздохом произносит Руперт. — И лучше, если он останется в счастливом неведении. В противном случае, он приставит к тебе охрану, и они будут следить за каждым твоим движением, не позволяя ни шагу свободно ступить. Я этого не хочу. Да и тебя перспектива вряд ли воодушевляет.       — Ты прав. Вообще не.       — Просто ответь, почему ты это сделал сегодня? — повторяет Руперт. — Мне важно знать.       Невидимые руки душат меня, и я не могу придумать ничего лучше, чем сказать правду. Повстречав на жизненном пути огромное количество самых разных людей, обведя вокруг пальца многих из них, я вывел для себя определённые правила. Некий феномен, уникальное открытие. Стоит солгать, и тебе безоговорочно поверят, а стоит сказать правду, как тут же обвинят во лжи и поразятся размаху воображения. Хотя бы потому, что жизнь иногда подбрасывает множество настолько лихо закрученных сюжетов, что людям и не снилось. Они не поверят, пока сами не окажутся в схожих ситуациях. Будут посматривать с неодобрением и искать в словах подвох.       Никто не обещает, что в случае с Рупертом система сработает. В то же время, никто не говорит, что попытка провалится с треском.       — Из-за результата анализов, — говорю, прижимаясь лбом к прохладному пластику.       — И что с ними?       — Они не совпадут с образцами Эберхарда.       — Почему?       — Потому что я — не он. Другой человек, другая кровь.       — А кто?       — Не имеет значения, — усмехаюсь. — Просто прими этот факт. Мы чертовски похожи, и лица у нас до шокирующего идентичны, но я не твой брат. Я тебя... И не только тебя, а всех обманул. Я тебе вообще не родственник и прежде никогда не бывал в Берлине, потому все эти попытки отыскать похитителя успехом не увенчаются. Я ничего не знаю о твоём брате, кроме имени, и того, что мы с ним слишком похожи.       — У тебя всегда была бурная фантазия, Эббс, — невозмутимо произносит Руперт.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Они уже совпали. Заключение находится у меня в руках, и я со всей уверенностью заявляю: идеальное, стопроцентное совпадение. Ты тоже можешь на них взглянуть, если захочешь. Но для этого нам нужно хотя бы пересечься. Или... Хочешь, скину фото в «WhatsApp»?       Ответа не дожидается. Присылает обещанный снимок. Слов у меня снова нет. Теперь уже на фоне изумления. Просматриваю файл, снова и снова гипнотизируя взглядом. Фото, разумеется, остаётся неизменным.       — Как видишь, я не лгу. То, что мы думаем, не всегда соответствует тому, что есть на самом деле. В твоём случае, всё именно так.       — Но... Как же так? Я ведь... — слабо протестую и тут же затыкаюсь на фоне недостатка аргументов.       — В нашей жизни был период, когда ты отчаянно жалел о наличии родственных связей. И мечтал, чтобы между нами не было родства. Думаю, не имеет смысла пояснять, почему тебя посещала подобная мысль. Но ты никогда не заходил настолько далеко в своих фантазиях. Прежде. Теперь вот проникся мыслью, и она стала доминирующей, — подытоживает Руперт и тут же меняет тему разговора, не давая ни слова произнести. — А теперь скажи, где ты находишься? Я приеду и заберу тебя.       — Далеко.       — Очень?       — Три с половиной часа езды от Берлина, — говорю, постукивая ногтями по едва заметным трещинам на хрупком пластике. — Я собирался уехать ещё дальше, но запала хватило только, чтобы добраться до Брауншвейга. Здесь же планировал бросить вещи. Может, даже на этой автобусной остановке...       — Что случилось потом? Что остановило?       — Всё просто, — дёргаю плечом. — Я включил телефон, увидел сообщения, прочитал их. И ответил на твой звонок.       — Спасибо, что до Мюнхена или Мангейма не прокатился с выключенным телефоном, в противном случае придумать легенду о причинах затяжного молчания было бы в разы сложнее, — хмыкает Руперт. — Жди меня. Я приеду и заберу тебя.       — Жду, — отвечаю коротко и обрываю вызов.       Состояние далёкое от спокойствия. Бумаги, что находятся в руках Руперта, настораживают, обескураживают и заставляют впасть в прострацию. Как же так? Как это получилось?       У меня есть около четырёх часов в запасе, чтобы найти ответ. Все они улетают в пустоту, а озарение так и не снисходит. Я слушаю музыку, убиваю время, играя в какую-то дурацкую аркаду без особого смысла, снова и снова проигрываю в мыслях разговор, который вполне мог быть ловушкой. Капканом, расставленным опытным охотником и сработавшим ровно в срок. Да и пусть.       Через четыре часа меня ослепляет свет приветливо подмигивающих фар. Вижу знакомую машину. Замечаю Руперта, смотрящего прямо на меня через стекло.       Незадолго до этого он звонит мне ещё раз, и я описываю место, в котором нахожусь. Он неплохо — отлично, я бы сказал — ориентируется на местности и не заставляет себя ждать.       Он улыбается и без слов даёт знак, поманив меня пальцем. Со стороны выглядит двусмысленно, вызывающе, почти пошло. Меня снова накрывает с головой огненной волной, и я понимаю: сколько не бегай, убежать от него не получится никогда. Во всех смыслах.       Перебросив сумку через плечо, иду к нему. Не могу не пойти. Прежние задумки и уверенность рассыпаются в прах, стоит очутиться с Рупертом лицом к лицу.       На пассажирском сидении меня ожидает тонкая папка. В ней — сведения о результатах анализов. Все они, в один голос, утверждают: моя кровь идентична крови Эберхарда. Он — это я, а я — это он.       И здесь даже теория о близнецах или тройняшках, насильно разлучённых в детстве, в лучших традициях мыльных опер и индийского кино, не пройдёт.       У Эберхарда и Руперта генетические коды разные. А у меня и Эберхарда — одинаковые.       И что прикажете думать?       *       Если бы мне однажды предложили написать роман о собственной жизни, я бы не стал хвататься за предложение обеими руками. Я бы взял время на раздумья и неоднократно взвесил все «за» и «против».       Может, в моей жизни и случалось немало примечательных событий, может, она и представляла интерес для широкой публики, но не уверен, что хотел бы делиться своими переживаниями и неприглядными выходками с большим количеством людей.       Если бы я однажды всё-таки решился и написал его, я бы потратил огромное количество дней на продумывание названия, и всё равно ни одним не удовлетворился. Перечитав нетленку, удалил бы её со всех носителей, а распечатанный вариант без сожалений отправил в шредер. Или сжёг. Или сначала отправил в шредер, а затем — сжёг.       А ещё я точно знаю, как озаглавил бы одну из частей, посвящённых встрече с семьёй Зоммер и приключениям в главном городе Германии. «Не спеши прощаться». И то, какой была бы первая строчка, я тоже знаю. Простая истина, о которой наслышан, наверное, каждый.       Хочешь насмешить небеса? Поделись с ними своими планами! Поделись, не смущайся, и уже в следующий момент поймёшь: ничего у тебя не выйдет.       Как только продумаешь пути к отступлению и переменам, случится нечто, ломающее идеальные — и не очень — планы, переворачивающее их с ног на голову и заставляющее пересмотреть отношение к ситуации.       Следующая после попытки побега глава, несомненно, называлась бы «Смена караула». А дальше...       На этом моменте фантазия заходит в тупик, и мысли о жизни-книге исчезают в неизвестном направлении. Я остаюсь. Потираю переносицу, попутно наблюдая в оконном стекле за отражением.       Мой сопровождающий, заметив наблюдение, тут же отворачивается. Я откидываюсь на спинку сидения и тяжело вздыхаю. Сильнее прижимаю к нижней части лица воротник куртки, надеясь, что приятный аромат одеколона перебьёт стойкий запах пота, мочи и перегара, распространяющийся по салону от бездомного, сидящего через пару сидений от меня.       Мимо проносятся ставшие привычными глазу улицы, в салоне я замечаю несколько относительно знакомых лиц. Пассажиры, что едут по этому маршруту каждый день.       За время пребывания в городе я успеваю выучить список остановок наизусть, и, наверное, при необходимости смогу пройти этот участок с закрытыми глазами, нигде не споткнувшись и не притормаживая в нерешительности. В картах теперь тоже нет необходимости.       Привет, Берлин. Кажется, пару недель назад кое-кто собирался с тобой попрощаться. Но как-то не случилось у нас трогательной разлуки.       Я всё ещё брожу по твоим улицам, катаюсь по знакомому маршруту, пытаясь вспомнить, какие события предшествовали похищению Эберхарда Зоммера, и понять, что со мной происходит.       Как я очутился в этом сюрреалистическом пространстве, почему роль всё ещё закреплена за мной, и никто, потрясая в воздухе документами, не называет меня неудачной заменой?       Как так вышло, что после проверки пробирки с моей кровью ни один из представителей семьи Зоммер не поднял вой и не потребовал немедленного наказания для мошенника? Как так вышло, что моя кровь оказалась идентичной крови Эберхарда? Как так получилось, что никто не заметил подмены?       Мы с ним ведь не можем быть одним и тем же человеком. Или можем?       У меня возникают сотни вопросов, но ни один из них не озвучиваю. Во избежание разного рода неприятных последствий. В разговорах я не поднимаю эту тему, остальные члены семьи со мной солидарны. Но я уверен: молчание — не решение проблемы. Всего лишь временная мера, способная на определённый период пресечь любопытство, вспыхивающее в дальнейшем с новой силой, но не уничтожить его окончательно.       Мысленно я возвращаюсь в день неудавшегося побега, и снова проматываю все, до единого, события. Складываю их, будто мозаику. Никак не могу довести начатое дело до логического завершения. Вечно какой-то кусочек выпадает, изображение — закономерно — страдает от неумелых действий и искажается.       Восстановив хронологию, закрываю лицо обеими руками, шиплю сквозь стиснутые зубы.       Несмотря на то, что мне позволено перемещаться по городу, чувствую себя птицей в клетке. Открывается она строго по расписанию, а время прогулок чётко регламентировано. Лотар то и дело напоминает об опасности, о существовании которой нельзя забывать. Моё желание послать его ко всем чертям крепнет с каждым новым разом, но я почему-то всё ещё храню молчание.       Моего нового сопровождающего зовут Вильгельм. Он молод, но весьма инициативен и отчаянно влюблён в свою грязную, трудную работу. Достойный преемник, подрастающий на смену Лотару. А, может, его будущий напарник. Возьмут себе в помощники собаку и станут такой же отличной, слаженной командой, как Мозер и Штокингер. Будут раскрывать преступления, щёлкая их, как семечки и ввергая в ужас всю преступность Берлина.       — Для меня важно раскрыть это дело и наказать виновных, — говорит Лотар накануне знакомства с очередным сотрудником полиции, — но я не могу заниматься исключительно им. У меня много дел накопилось, и нужно с этим что-то делать. Придётся слегка скорректировать наше расписание и придумать решение.       «Например, оставить меня в покое?» — мысленно предлагаю, но вслух задаю другой вопрос.       — Приостановим проведение следственных экспериментов? Всё равно ничего нового я так и не вспомнил. Только два незначительных эпизода. От них нет толку...       — От них есть толк, — возражает Лотар. — И ты знаешь это не хуже меня.       Он сидит в кресле-качалке, медленно потягивая пиво из бокала, я стою напротив, сложив руки на груди и со скепсисом, отражённым на лице, слушаю показательно-вдохновенные речи.       Мотиватор из Лотара посредственный. Его слова не подталкивают к новым свершениям и открытиям. Они укрепляют желание — перенять тактику поведения устрицы. Захлопнуть створки и лежать в тишине. До тех пор, пока её не оставят в покое. Лотар, правда, не похож на человека, готового это сделать. С большей долей вероятности, он возьмёт в руки большой камень и постарается расколоть раковину. Ему плевать, что осколки вонзятся в тело, и я начну биться в агонии. Может, того и добивается.       Несмотря на полученные результаты, меня не покидает ощущение: он сомневается во мне. И в чистоте эксперимента — тоже. Видит меня насквозь и однажды заломит руки за спиной, вжимая лицом в пол. А потом устроит допрос с пристрастием, начав выпытывать, где находится настоящий Эберхард? Что я с ним сделал, когда решил занять это место?       — Я так не считаю.       — Мы продолжим работу в выбранном направлении, — говорит Лотар, пропустив моё замечание мимо ушей.       — Ты клонируешь себя, чтобы оказываться одновременно в нескольких местах? — спрашиваю с плохо скрываемой иронией.       — К сожалению, это невозможно, потому я не стану изобретать велосипед и ограничусь небольшой рокировкой. Компанию тебе будет составлять сотрудник из моего отдела. Он толковый парень и, думаю, вы с ним быстро найдёте общий язык.       — А, вот как, — произношу безразлично.       — Вы сработаетесь, — уверяет Лотар и салютует бокалом. — За ваше плодотворное сотрудничество!       — Конечно.       Сработаемся или сделаем вид, что сработались. Мне не привыкать. Партнёры меняются, я остаюсь. Роль моя, в общем-то, тоже не сильно подвергается изменениям. То, что я выдаю в разговорах с Лотаром, буду выдавать и в общении с новым надзирателем. Если верит первый, второй тоже проглотит без сомнений. Есть шанс, что он проникнется моей историей и переживаниями сильнее Лотара.       Человеческая душа, как музыкальный инструмент. Нужно лишь настроить его под себя и играть, что вздумается.       Во время одной из вылазок меня посещает шальная идея. Я подумываю, что соблазнить его было бы легко и приятно. Он не гей, судя по всему, но меня бы это не остановило.       Я не рассчитываю на длительные отношения и любовь до гроба. Всего-то необременительная игра, попытка развлечь себя подручными средствами и такими же людьми. Может, быстрый перепих в сортире торгового центра, а потом — прощание без слёз и сожалений. Забавная перспектива, но желание влезть в эту авантюру быстро сходит на «нет». Я начинаю игру, но сливаюсь много раньше, чем наступает финал.       Вспоминаю о Руперте, решившем уйти в тень и не напоминать о себе, и мысли о развлечении испаряются. После них остаётся неприятный осадок, похожий на мутную воду с остатками взвеси, что болтается на дне стаканчика при проведении эксперимента. Наступает период тоски и отчаянной рефлексии. Или рефлексии отчаяния.       Он думает, что причина моего побега, на самом деле, кроется в желании избежать повторения ошибки прошлого.       Руперт не знает и не догадывается: именно он заставил меня вернуться. Если бы не он, меня бы здесь не было. Если бы не сомнения, посеянные внезапными, как снег в июне, документами о родстве, я бы запрыгнул к нему в постель и не захотел оттуда выбираться. Пока я мучаюсь сомнениями, мне просто нужно слышать его голос и знать, что Руперт не ненавидит меня. Доказательств отсутствия ненависти у меня нет. Молчание убивает.       Вильгельм, в отличие от Лотара, весьма общителен и вопросы задаёт не только те, что в списке. У него в почёте импровизация. Он рассказывает о моментах своей жизни, ненавязчиво подводя разговор ко мне. Все его истории — это не желание узнать лучше человека, рядом с которым приходится отираться. Это тактика «откровенность в обмен на откровенность».       Я раскусываю его с лёгкостью, но делаю вид, что пребываю в счастливом неведении. Пичкаю его отвлечёнными историями о замечательном детстве, которому позавидует каждый второй, о неземной любви к обоим братьям, но как только речь заходит о десяти годах отсутствия, замолкаю и поддерживать разговор отказываюсь.       Кажется, ещё немного, и он начнёт меня за это ненавидеть. Или уже.       Автобус останавливается, двери открываются. Часть пассажиров высыпает из салона на улицу. Среди них — мы.       — Есть успехи, герр Зоммер? — учтиво спрашивает Вильгельм.       Я кусаю губы и качаю головой. Забавно, когда человек, который явно старше, обращается к тебе по всем правилам официоза. Я свободно ему «тыкаю». Он не возражает. Видимо, авторитет в лице Лотара заставляет закрыть глаза на панибратское отношение со стороны едва знакомого человека.       — Увы. Всё, как всегда. Кажется, эти поездки — пустая трата времени и сил, — замечаю, проводя по асфальту носком ботинка и демонстративно хмурясь. — Воспоминания приходят ко мне сами собой, неожиданно, а не по расписанию, я не могу заставить их появиться. Мне жаль, что тебе приходится тратить время на меня время. Прости.       — Вам не за что извиняться, герр Зоммер, — произносит он, а я улыбаюсь ободряюще. — Если бы мне было тяжело справляться с поставленной задачей, я бы обязательно сказал об этом. Но мне вовсе не тяжело.       — Даже приятно, — хмыкаю, пряча руки в карманы.       — Именно так, — подтверждает Вильгельм. — Гораздо приятнее, чем копаться в трупах, устраивать облавы на наркопритоны или сталкиваться с очередным проявлением бытового насилия.       — Похоже, ты в своё время выбрал не ту профессию.       — Нет-нет! — горячо протестует он. — Я обожаю свою работу, но не стану отрицать: на психику она давит. И справиться с этим давлением может не каждый.       — А, ты в этом смысле, — выдаю ровным тоном.       С тех самых пор, как Руперт подобрал меня на одной из автобусных остановок в центре Брауншвейга, и на руки мне выдали шокирующие результаты, не оставляет навязчивая мысль о небольшой проверке. Я думаю о ней с раннего утра до поздней ночи. Засыпаю с ней, с нею же просыпаюсь.       Напоминание о том, что мне всё ещё не удалось провернуть задуманное, саднит, будто свежая рана, политая спиртом или присыпанная солью. Идея не кажется мне глупой. Я хочу сделать то, что крутится в мозгах, я в этом уверен, но за две недели мне ни разу не удалось сделать решающий рывок. Сегодня собираюсь сломать незавидную традицию и, наконец, пересечь финиш, срывая алую ленту, маячащую впереди.       — Как насчёт чашки кофе? — спрашиваю, притормаживая и оборачиваясь к Вильгельму, идущему в отдалении.       — Если вы хотите, то, может... — не слишком уверенно отвечает он.       Понятно. Должностных инструкций на этот счёт ему не давали. Короткий инструктаж. Погрузить в машину, выгрузить из машины, доставив в место назначения. Ни шага вправо, ни шага влево.       — Хочу. Присоединяйся, я угощаю, — заявляю уверенно, сворачивая с выбранной дороги и направляясь в сторону Курфюрстендамм.       Рядом с ней, в тихом месте, на Уландштрассе расположено кафе «Berliner Kaffeerösterei». В том, что мне знакомо это заведение, тоже заслуга Руперта. Именно там, в уютном зале, стилизованном под библиотеку, мы с ним завтракаем в последний раз. Минута радости перед расставанием, о котором меня не посчитают нужным предупредить.       Здесь, по словам Руперта, лучшие завтраки, бранчи и пирожные. Я пробую и снова верю сказанному. Может, здесь действительно отменно готовят десерты, а, может, свою роль играет тот факт, что Руперт кормит меня с ложечки, пока никто не видит.       Несомненно, я хотел бы вернуться сюда вместе с Рупертом, но раз его нет на горизонте, приходится довольствоваться компанией другого человека.       Мы занимаем место уже в знакомой и полюбившейся мне части кафе. Почти не разговариваем, сосредоточившись на еде. Где-то в середине бранча наступает мой звёздный час. Оставив вещи на месте, я отправляюсь в уборную.       Скрещиваю пальцы в надежде на удачу. Мне нужен всего один человек. Случайный прохожий, который окажется столь великодушным, что позволит совершить один звонок с его телефона.       Человек, найдись. Найдись, пожалуйста!       Человек находится. Стоит у раковины, ополаскивая руки. Оцениваю беглым взглядом. Пожалуй, подойдёт. То, что нужно. Средних лет, средней внешности, среднего положения в обществе.       — Прошу прощения, — начинаю, привлекая внимание.       Он стряхивает воду в раковину, отрывает несколько бумажных полотенец.       — Да?       — Очень неловко просить об этом, — говорю, опуская глаза и понижая голос, — но мне необходима помощь. Не могли бы вы оказать мне небольшую услугу? Не просто так, разумеется. Я оплачу все затраты.       — Что вам нужно? — спрашивает он, поправляя воротничок.       — Позвонить в другой город. К сожалению, я не могу воспользоваться собственным телефоном, потому что мой брат...       Стоит начать, и дело идёт, как по маслу. Рассказ набирает обороты, я в красках и с огромным воодушевлением расписываю тяготы своей жизни. Брата-параноика, с маниакальной одержимостью отслеживающего каждый мой шаг, жизнь в пределах четырёх стен, бесконечное наблюдение, проверку контактов, распечатку сообщений и наказание за любое неповиновение.       Возможно, в своих фантазиях я перегибаю палку. Настолько, что девять из десяти человек, услышавших рассказ подобного толка, тут же бросятся наутёк, только бы не оказаться связанными с тёмной историей, но мне везёт. То ли он не робкого десятка, то ли жаждет славы спасителя, оттого готов рискнуть и посодействовать перепуганному парню с подрагивающими губами и глазами полными слёз.       Мужчина протягивает мне телефон, а я вкладываю в нагрудный карман его достаточно измятого пиджака две купюры по двадцать евро. Наверняка в месяц он тратит на оплату мобильной связи меньше. Или столько же, но не больше.       — Не нужно, — отказывается он, пытаясь вернуть мне деньги, но в итоге всё-таки забирает вознаграждение.       Я по памяти набираю знакомую комбинацию цифр и жду ответа. Мне нужно знать правду. Мне нужно удостовериться: эти люди реально существуют, они — не игра моего больного воображения. Они были, есть и будут.       Время течёт медленно, каждый новый гудок — удар по натянутым нервам. Каждая потраченная впустую секунда напоминает выстрел, убивающий мою надежду.       — Швайгер у телефона, — отвечают на том конце, и я с облегчением выдыхаю, прислоняясь спиной к стене.       Мне не приснилось. Мне не привиделось.       Я ненавижу его, сколько себя помню. Но в данный конкретный момент обожаю и до одури счастлив, что могу слышать его голос. Он всё ещё с мамой. Он всё ещё носит её на руках, слащаво признаётся в любви и дарит красные розы.       Надеюсь, что так.       — Ганс? Привет, — произношу тихо. — Можешь позвать Эмму?       — Это ты? — с изумлением произносит он, и я сразу вспоминаю его перформансы с красными пятнами на роже и астматическим дыханием; если есть в мире что-то постоянное, так это приступы гнева у Ганса, спровоцированные фактом моего существования. — Ты?!       — Я.       — Объявился наконец-то! Думаешь, тебе всё запросто с рук сойдёт? Да я сейчас полицию позову, а не Эмму! — орёт он так, что мне приходится убрать телефон от уха, чтобы не оглохнуть от безумного вопля. — Если ты считаешь, что можешь так свалить на несколько лет, а потом вдруг позвонить, и все тут же кинутся тебя облизывать и в задницу целовать, то ты глубоко ошибаешься. Если ты...       — Не пренебрегай рекомендациями лечащего врача, Ганс. Не нервничай так сильно, — говорю, пытаясь вклиниться в его экспрессивный монолог. — И передай маме... Нет, пожалуй, ничего не передавай. Я пришлю ей открытку.       Он продолжает поливать несносного пасынка словесными помоями, призывая на мою голову все кары небесные, но я уже не слушаю и обрываю звонок. Чищу список набранных номеров.       — Спасибо. Вы меня выручили. Буквально спасли жизнь, — произношу, покидая туалетную комнату и отдавая телефон незнакомцу.       После чего, значительно повеселев, возвращаюсь в зал и с чувством полного морального удовлетворения допиваю свой кофе.       Я не сумасшедший. Никогда им не был. Какое счастье.