Чужая жизнь

      Десять лет назад. Конрад       — Милый, я вовсе не хочу тебя обидеть, но и ты попытайся войти в моё положение, — говорит мама, когда мы сидим за столом.       Она копается в разномастных цветах, собирая их в затейливые композиции, я раскладываю пасьянс, исподтишка наблюдая за её действиями.       Слова, прозвучавшие только что, не вселяют оптимизма.       Мы обсуждали это неоднократно и ни разу не пришли к соглашению.       Мама действует по одному и тому же принципу. Внимательно выслушивает меня, всегда позволяет выговориться, соглашается с доводами, понимающе кивает, а после выдаёт несколько своих аргументов.       Все они обычно «против» при полном отсутствии тех, что «за», и мне приходится мириться с её решением. Потому сейчас я не жду перемен, всё очевидно и понятно. Мне снова отказали. Я напрасно потратил время на уговоры. И ради чего? Исключительно ради того, чтобы меня щёлкнули по носу, подарив призрачную надежду, а после — убив её с неизменной улыбкой на мастерски подкрашенных губах.       Цветок к цветку, несколько молниеносных движений садовых ножниц, подстригающих стебли. Сдержанные цвета, красивые прозрачные вазы. Мама делает несколько одинаковых букетов, которые в течение недели будут стоять практически во всех комнатах нашего дома. В пятницу вечером она снова сядет за этот стол, разложит на столешнице хрупкий материал и будет тренировать фантазию, соревнуясь в мастерстве с профессиональными флористами.       Занимаясь цветами, она обычно находится в приподнятом настроении, а потому завести с ней разговор на ту или иную тему довольно просто. Нужно только не щёлкать клювом и не начинать общение с требований. В большинстве случаев, в этих простых правилах заключается секрет успеха. И лишь в одном постоянно случаются сбои.       — Значит, нет? — спрашиваю, сгибая карту посредине, и разочарованно вздыхаю.       — Нет, — отвечает мама, щёлкая секатором и обрывая несколько пожелтевших листочков.       — Так и знал. Спасибо, что уделила время. Я весьма признателен.       — Ты знаешь, почему я отвечаю так, — замечает она. — Не пытайся бить на жалость, дорогуша, и не строй из себя жертву. Со мной этот номер не прокатит.       — Да, — говорю, собирая карты в стопку и откладывая в сторону. — Разумеется, знаю. Далеко не первый наш разговор. Тут даже дурак поймёт, а я и подавно.       — Я не хочу тебя задеть или как-то оскорбить отказом... — тянет она. — Но и ложных надежд давать я тоже не хочу.       — Знаю, — повторяю недавний ответ и ухожу.       Совсем не прельщает идея развивать тему, заходя на ещё один виток бессмысленных обсуждений.       Меньше всего на свете мне нравятся скандалы, возникающие на пустом месте и разрастающиеся до невероятных масштабов. В этом вопросе всегда есть риск перешагнуть черту и начать бросаться обвинениями.       Глупо было рассчитывать, что однажды мама сменит гнев на милость. В одном она права: ответы её действительно очень предсказуемы и известны заранее. Я выучил их наизусть ещё с первого раза и могу повторить без запинки, если кто-нибудь, — что сомнительно, — попросит.       «Дорогой ребёнок, пожалуйста, прекрати упрямиться и постарайся войти в моё положение.       Кошки — это шерсть, царапины на мебели и лужи на паркете. Всегда есть риск, что тебе попадётся бракованный экземпляр, необучаемый и неподдающийся дрессировке. Мне не нужно такого счастья.       Собаки — это строгий распорядок дня, необходимость прогулок. Снова шерсть. Ободранные двери, испорченные вещи, обкусанные провода. Если мы заведём собаку, ты первый взвоешь и будешь обеими руками голосовать за то, чтобы её вернули обратно в приют. Точно тебе говорю. Когда она перегрызёт провод от твоих наушников или какое-нибудь зарядное устройство, ты моментально растеряешь уверенность в том, что собаки — очаровательные существа. Поверь моему опыту, я знаю, о чём говорю.       Аквариумные рыбки? О, нет. О них и не заикайся. Маленькая банка с парой камешков, стоящая на столе — это издевательство над рыбами. Им нужен простор и забота. Это очень затратное хобби. Во-первых. Во-вторых, с ними слишком много мороки, а я не уверена, что хочу взваливать заботу о твоих питомцах на свои плечи.       Крысы? Хомяки? Морские свинки? Начнём с того, что они уродливые? Или начнём с чего-нибудь другого? В любом случае, их в нашем доме тоже не будет. Не хочу, чтобы где-то здесь было это шумное, дурнопахнущее существо. От них всё равно нет никакого толку. Так зачем добровольно добавлять в свою жизнь лишние хлопоты?       Мальчик мой, послушай... Я сама когда-то была ребёнком и тоже мечтала о домашнем питомце. Устраивала скандалы, закатывала истерики, требовала, чтобы с моим мнением считались.       Надо сказать, добилась своего.       Но потом поняла, что родители были правы. Так вышло, что питомца они завели для себя, а не для меня. Я обещала, что буду самостоятельно заботиться о домашнем животном, но быстро обо всём забыла. Ты тоже забудешь, и мне придётся заниматься тем, что мне не нужно и не интересно. Вот вырастешь, начнёшь жить отдельно, тогда и заводи, кого хочешь».       Дело близится к закату, но на улице всё ещё светит солнце, и я, прихватив из спальни недочитанную книгу, снова спускаюсь вниз. Преступно в такую славную погоду сидеть взаперти, словно заправский сыч. Раскрываю зонтик, устраиваюсь в шезлонге, стоящем возле дома, и пытаюсь сосредоточиться на чтении.       Книга интересная и захватывающая, неудивительно, что накануне я с трудом заставил себя оторваться от сюжета и хотя бы немного поспать. Но сегодня слова не желают складываться в предложения, приходится по несколько раз перечитывать, чтобы уловить смысл.       Мне это быстро надоедает, и я решаю отыскать причину, мешающую насладиться приключениями героев. Точнее, причина и без того известна — характерный шум, доносящийся с заднего двора. Набравшись храбрости и наглости, я иду туда, чтобы со всем разобраться.       Сосед замечает меня ещё издалека, приветственно машет рукой и радушно улыбается.       — Вечера, парень, — говорит, закуривая, и подставляя раскрытую ладонь, предлагая хлопнуть по ней. — Что с лицом? Выглядишь озадаченным и не особо счастливым.       Мои родители из той породы людей, которых принято именовать не иначе, как пугаными воронами, приходящими в ужас от малейшего шороха. Примерно так они воспитывали и меня.       Кажется, с самого раннего возраста они не уставали напоминать, что с незнакомыми людьми на улицах разговаривать не стоит. Неизвестно, чем может обернуться мимолётный обмен фразами. Одни спокойно разойдутся, а кого-то затолкают в машину и увезут в неизвестном направлении. Кроме того, родители советовали не принимать угощение из чужих рук, не соглашаться смотреть на котят, не ходить в темноте по безлюдным переулкам.       Всё то, что принято говорить детям, ограждая их от возможной опасности. Но там, где одни предки выдают краткий свод правил единожды, искренне веря в благоразумие своих чад, мои решили действовать по методу бесконечного повторения.       Они буквально вбивали мне в голову эти знания. Удивительно, как не отвели в тату-салон и не попросили мастера набить каждое предложение у меня на лбу. В качестве подстраховки, чтобы каждый раз, глядя в зеркало, я вспоминал и не думал нарушать.       — Да особо нечему радоваться, — говорю, толкая калитку и без приглашения проходя на территорию смежного дворика.       Сосед не возражает. Каждый раз, завидев меня, предлагает заглянуть на огонёк и чувствовать себя, как дома. Угощает сладостями и имбирным лимонадом, в то время как сам потягивает пиво и травит смешные байки.       Он один из немногих людей, сумевших целиком и полностью расположить моих родителей к себе.       Мама угощает его печеньем и частенько приглашает на ужин, отец обсуждает машины, и иногда они вместе зависают в нашем гараже или выбираются поиграть в бильярд.       Летом они устраивают пикники на заднем дворе, слушают «Modern Talking» и обсуждают плачевное положение футбольного клуба Штутгарта в турнирной таблице. Клуб успехами похвастать действительно не может, но болеть за него всем сердцем и душой этим двоим такой расклад нисколько не мешает.       Мама в футболе не разбирается от слова «совсем», разве что красную карточку от жёлтой в состоянии отличить, но всегда внимательно слушает обсуждение.       Меня сосед покоряет своими рассказами и умением разрешать проблемы, кажущиеся на первый взгляд безумно сложными. Стоит поговорить с ним, получить небольшой совет, и всё сразу становится просто и понятно.       Он вообще удивительно легко вливается в ритм нашей жизни и становится не просто соседом, а как будто членом семьи. Иногда мама забывается и, обращаясь к нам троим, говорит «мои мальчики». Им с отцом он становится ещё одним сыном, а я давно воспринимаю его в качестве старшего брата, мудрого и понимающего, к которому всегда идёшь за утешением после стычки с родителями.       — Вообще-то я пришёл попросить, чтобы ты выключил газонокосилку. Но, кажется, уже не актуально.       — Ага, на сегодня с полевыми работами покончено, — отвечает он, убирая технику в сарай и отряхивая руки. — Так что с просьбой ты немного опоздал. Я, знаешь ли, дипломированный волшебник, сумел предугадать желание. Но кислый ты ведь не из-за мешающего шума? Есть ещё какие-то проблемы?       Не уверен, что хочу выносить за пределы дома вялотекущий конфликт. Однако обеспокоенный взгляд, направленный в мою сторону, располагает к откровенности.       Сосед сметает пыль со ступеней, садится прямо на них. Хлопает ладонью, предлагая устраиваться со всеми удобствами и не стесняться. Поколебавшись немного, я всё-таки сажусь рядом, зажимая ладони между коленей.       Неловко от осознания, что я собираюсь нагрузить постороннего человека своими проблемами, вывалив на него ворох хотелок. Но он сам предлагает. Почему не воспользоваться шансом?       — Давай, — говорит он, щёлкая меня по носу. — Рассказывай, в чём причина тоски. Проблемы перестают быть таковыми, когда ты делишься ими с кем-то, а не носишь в себе.       — Не всегда.       — Но в большинстве случаев это работает.       — Мечтаю завести питомца, — выдаю лаконично. — А родители...       — Ничего слышать об этом не хотят? — играет на опережение он.       — Точно. Было легко догадаться, правда?       — Элементарно. Знакомая ситуация. Мне, в своё время, тоже никого не разрешили привести в дом.       — И как ты это воспринял?       — С пониманием. Вообще-то питомцы — это большая ответственность, и нести её готов не каждый подросток, несмотря на проявляемый энтузиазм. Решение должно быть взвешенным, понимаешь? Ты должен быть на сто процентов уверен, что сможешь уделять ему внимание и...       — Я на все двести уверен. Сомневаются только родители, — произношу мрачно, прихватывая пучок срезанной травы и подбрасывая его вверх.       Травинки осыпаются, часть оседает на волосах. Выгляжу форменным придурком, наверное.       Над нами воцаряется тишина. Настраиваю себя мысленно и готовлюсь после непродолжительной паузы услышать прежние доводы из уст другого человека. Но он умудряется удивить меня, предложив компромиссное решение.       — Как насчёт небольшой проверки?       — В смысле? — спрашиваю, слегка растерявшись.       — У меня есть знакомые в приюте для животных, — с воодушевлением говорит он. — Там всегда свободных рук не хватает, так что придёшься ко двору. Могу предложить твою кандидатуру в качестве помощника. Попробуешь себя в роли волонтёра, и если работа придётся по душе, с уверенностью скажешь родителям, что готов к появлению в доме питомца. Опыт общения с животными и ухода за ними будет. Это весомый аргумент в споре.       — Слушай... Отличная мысль!       — Согласен? Замолвить за тебя словечко?       — Конечно, конечно, конечно, — киваю активно, будто китайский болванчик. — Разумеется, я согласен. Спасибо огромное!       — Да ладно, — отмахивается. — Не стоит благодарности.       Он достаёт телефон, набирает чей-то номер. Разговаривает с невидимой собеседницей обо мне, расхваливая и описывая так, что, будь я владельцем приюта, сам бы себя с руками оторвал.       До сих пор не верится.       Я в растерянности, вместе с тем — бесконечно счастлив. У меня появится возможность попробовать себя в роли заботливого хозяина. Я на шаг ближе к исполнению маленькой, но важной мечты.       А сосед, похоже, действительно волшебник, хоть и говорит, что слова о магическом даре всего лишь шутка.       *       Два месяца, брошенных на достижение цели, не такой огромный срок. В то время как некоторым людям приходится потратить половину жизни, мне достаточно шестидесяти дней, по истечении которых родители меняют гнев на милость, посовещавшись и придя к выводу: я готов к появлению в доме питомца.       — Знакомься, — говорят они, поставив на стол в моей комнате большую картонную коробку. — Твой новый приятель.       Я слышу шорох внутри коробки и пулей лечу к столу, чтобы извлечь из неё кролика. У него красные глаза, а шубка похожа на лоскутное одеяло, в котором преобладают оттенки коричневого.       — Нравится? — спрашивает мама.       — Очень, — выдыхаю я, прижимая новое приобретение к груди и поглаживая его между ушей.       — Уже придумал, как назовёшь друга? — интересуется отец.       — Рэнсид, — отвечаю первое, что приходит на ум. — Или Франки. Скорее, второе.       — Почему Франки?       — Он похож на творение Франкенштейна, — отвечаю со смехом.       — Что за ребёнок?! — всплёскивает руками мама. — Дорогой, скажи ему, что так нельзя.       — Что сказать? Почему нельзя? — удивляется отец. — Он, правда, похож.       Некоторое время они препираются, но вскоре заключают перемирие и начинают общими усилиями обустраивать место для Рэнсида Франкенштейна в моей комнате. Клетка, кормушка, поилки, сено.       В приюте для животных мне доводилось ухаживать не только за собаками и кошками. Несколько кроликов там тоже было, потому я нисколько не переживаю о дальнейшей судьбе Рэнсида. Он находится в надёжных руках. Мы обязательно станем друзьями.       — Смотри, что мне подарили! — с восторгом выпаливаю, показывая Рэнсида соседу через забор.       — Какой красавец, — говорит он, протянув руку и погладив мягкое пушистое ухо.       — Это Рэнсид. Рэнсид фон Франкенштейн.       — Как официально.       — Мне это показалось довольно милым.       — Мне тоже. Приятно познакомиться, Рэнсид, — теперь сосед пожимает мистеру Франкенштейну лапу, поддерживая игру.       Ночью я долго сижу рядом с клеткой.       Почти весь день провёл в заботах о кролике, но до сих пор не верится, что он у меня появился, и это не игры подсознания. Реальность. Исполнившаяся мечта. Мой собственный питомец, о котором я грезил едва ли не с пелёнок.       Рэнсид уморительный и невероятно очаровательный. К нему невозможно не проникнуться тёплыми чувствами. Неудивительно, что он очень быстро становится всеобщим любимцем, появлению которого в нашем доме радуюсь не только я, но и родители, некогда заверявшие, что питомцы — сплошная головная боль, и ничего, кроме неё.       То, что однажды он исчезает, становится настоящей трагедией. Точно помню, что, уходя в школу, тщательно проверил и запер клетку. Однако, вернувшись домой, нахожу её открытой. Дверца распахнута, а Рэнсида и след простыл.       Я оббегаю дом несколько раз, пластаюсь по полу, заглядывая под кровати, комоды и тумбочки, перерываю содержимое шкафов, провожу внеплановую ревизию в прачечной и кладовке. Переворачиваю всё вверх дном, но Рэнсида нет.       Обыскиваю двор, забывая о лени и заставляя себя прошерстить каждый укромный уголок. Его нет ни в зарослях жасмина, ни в розовом саду, ни на клумбе с однолетниками, украшенной садовыми гномами.       Его нет вообще нигде, будто он растворился в воздухе.       — Рэнсид! — кричу в отчаянии, открывая одну дверь за другой. — Рэнсид, где ты?       Выбегаю за калитку, глядя на дорогу. Если он выбрался сюда, его вполне могла сбить машина. Но и здесь нет ни намёка на присутствие моего кролика.       — Рэнсид, — шепчу, обхватив себя руками, и чувствуя, как в носу начинает пощипывать.       В отчаянии пинаю одного из садовых гномов. Они, конечно, ни в чём не виноваты, но мне необходимо выместить агрессию, чтобы она — на пару с отчаянием — не разрушили меня изнутри. Боль от удара резкая, ослепляющая, но я этому рад.       Редко плачу, но сейчас слёзы меня буквально душат, и боль позволяет им выйти наружу. Так получилось, что я очень быстро привязался к Рэнсиду, и потерять его всё равно, что потерять друга. Наверняка со мной многие не согласились бы, а кто-то даже посмеялся, узнав о потере — это всего лишь питомец, Конни, прекрати разводить сырость! — но взять себя в руки не получается. Я в отчаянии и на грани истерики.       В таком состоянии и находит меня сосед, возвращающийся с покупками из магазина.       — Что-то случилось? — спрашивает обеспокоенно.       — Всё нормально, — отвечаю, вытирая сопли, ручьём льющие из носа.       — Ну, нет, парень. То, что я вижу сейчас, это совсем не норма, — парирует он. — Признавайся, что стряслось?       — Рэнсид пропал, — кое-как выталкиваю из себя признание. — Его нигде нет. Обычно, когда я возвращаюсь из школы, он сидит в клетке. Стоит открыть её, тут же несётся к моим ногам. А сегодня клетка пуста, и он исчез. Он...       Снова захожусь в рыданиях.       — Не реви, — бросает сосед, нахмурившись. — Что-нибудь придумаем. Родители не могли его забрать? К ветеринару для плановой вакцинации или что-то в этом роде?       — Нет. Все прививки уже сделаны, потому...       — Не реви, — повторяет сосед, крепко сжимая мою руку. — Ничто не появляется из ниоткуда и не исчезает в никуда. Найдётся твой кролик. Куда он денется?       Поисковая операция заходит на второй круг. Мы начинаем обыскивать дом, но теперь уже вместе. Осматриваем все комнаты, сад и двор соседа. Следов Рэнсида по-прежнему нет, и только распахнутая настежь дверца клетки напоминает о существовании кролика.       Пока мы бегаем, словно ошалелые, по участку, опускается темнота. В других домах зажигается свет. Но мои родители возвращаться не спешат. Судя по записке, оставленной на холодильнике, они сегодня задержатся, у них плановая романтика и совместный выход в театр. Затем — ресторан. И только потом — дом, милый дом.       Обыскав всё и не достигнув успеха, мы снова сидим на ступеньках. Сосед вытирает пот со лба, я кусаю губы, чтобы не завыть сильнее прежнего.       Мою трагедию ломает громко — слишком, неприлично громко — урчащий живот. На время беготни я забываю о еде, теперь организм напоминает: неплохо бы перехватить что-нибудь. Сосед тоже слышит и смотрит на меня с ухмылкой.       — Проголодался? — спрашивает, пряча в карман платок.       — Что? Нет, нет...       — А, по-моему, да, — хмыкает он, поднимаясь и направляясь к двери. — Идём, позабочусь о тебе.       — Но...       — Составишь мне компанию. Вдвоём ужинать приятнее, чем в одиночестве. К тому же, у меня давно всё готово, нужно только разогреть. Отличный фамильный рецепт. Рагу с апельсиновым соусом. Пальчики оближешь. Уверен, тебе понравится.       — Спасибо, я признателен, — отвечаю, поднимаясь, и следуя за ним.       Ужинать мы садимся на кухне, из окон которой видна подъездная дорожка моего дома. Потому без проблем увижу, когда вернутся родители.       Сосед что-то тихо напевает. Заваривает чай по всем правилам, насыпает печенье, раскладывает салфетки. Расставляет тарелки и достаёт из духовки противень. Воздух наполняется сумасшедше-прекрасными ароматами. Пряности, апельсины, жареное мясо.       Кладёт на тарелку внушительную порцию, демонстрируя щедрость. Впрочем, неудивительно. Услуга за услугу. Когда он приходит к нам на ужин, мама обычно тоже не жадничает. И периодически сетует на то, что наш сосед слишком худой. У него отменный аппетит, но он действительно весьма сух и поджар. О таком обмене веществ, наверное, многие девушки мечтают.       — Я столько не съем, — говорю, глядя на море подливки, растекающейся по белоснежному фарфору.       — Тебе кажется. Попробуй. Потом за уши не оттащишь.       Я макаю кусок хлеба в подливку, пробуя предложенное блюдо. И как-то незаметно расправляюсь со всем, что лежит на тарелке. Он прав, это действительно что-то фантастическое.       — Спасибо большое, — снова благодарю.       — Понравилось?       — Очень. Давай в благодарность вымою посуду?       — Дерзай, — отвечает он, бросая мне губку и включая телевизор.       Посуды немного, я разделываюсь с ней быстро. Открываю настенный шкаф, собираясь поставить чистые тарелки на место, но пальцы разжимаются, и посуда выпадает из рук. Усеивает пол фарфоровым крошевом.       Причина моей косорукости — лента с колокольчиком. Светло-голубая в любое другое время. Светло-голубая в кровавых пятнах — сегодня.       Она лежит на полке, притягивает взгляд и не оставляет простора фантазии.       Дрожащими руками открываю нижний шкаф, тот самый, где лежат пищевые отходы. И крик застревает в горле. Знакомая шкурка в пятнах... Это не ошибка. Это не может быть ошибкой.       — Р-Р-Рэнсид, — заикаясь, произношу, сжимая в ладони ленточку и отступая на несколько шагов назад. — Чем ты меня накормил? Это же...       Желудок сжимается, прежде чем содержимое его устремляется обратно.       — О, — невинно интересуется сосед, — так это был твой кролик? Прости, я не узнал его.       Я смотрю на человека, ещё недавно называвшего себя нашим другом, расширившимися от ужаса глазами. Меня с ног до головы окатывает кипятком. В воображении, естественно, а не наяву, но я всё равно удивляюсь: как так вышло, что кожа держится на месте, а не слезает пластами. Одно событие окончательно состыковывается с другим. Сосед не отрицает вины.       Я, наконец, ясно и чётко понимаю, что же мне подсунули на тарелке.       Сорвавшись с места, бегу к выходу. Меня никто не останавливает, не пытается догнать. Лишь хохочет безумно, продолжая сидеть на месте.       Дверь ударяется о косяк, я поскальзываюсь на влажной траве, падаю на четвереньки и больше не сопротивляюсь.       Меня рвёт прямо на эту идеально подстриженный газон. Рвёт апельсинами, рвёт хлебом, рвёт... моим Рэнсидом.       Ещё вчера я трепал его за уши и, лёжа на полу, держал на вытянутых руках, а сегодня обгладывал кости, не подозревая, что в тарелке не просто рагу в апельсиновом соусе, а мой преданный и верный друг.       — Тварь, ублюдок, сволочь, — шепчу я в перерывах между приступами. — Как ты мог так поступить? Как?..       Тошнота подкатывает к горлу в очередной раз, и я теряю сознание.       Последнее, что вижу — ленточка с пятнами крови, расплывающимися на ткани под дождём. И сосед, швыряющий мне отрубленную коричневую лапку.       — На счастье, — говорит он.       Лапка приземляется рядом с моей головой, и свет меркнет.       *       Настоящее время       У него была недолгая даже по кроличьим меркам жизнь. Он прожил гораздо меньше, чем мог бы, если бы не его тяга к путешествиям и вечное стремление — выскочить на дорогу в самое неподходящее для этого время.       Он пробыл в нашем доме всего ничего, с тех пор ни я, ни мама не пытались повторно взять в дом животных. Нам хватило Пантуфля, погибшего прямо у нас на глазах.       Я помню серебристого цвета «Опель», выруливающий из-за поворота, и меховой комочек, летящий прямо под колёса. Пантуфль, зарекомендовавший себя, как на редкость апатичный кролик, в тот день развил поистине завидную скорость, и это вышло ему боком. Машина сбивает его один раз, он поднимается и вместо того, чтобы отбежать в сторону, снова бросается под колёса. От удара его подбрасывает в воздух, я кричу, но ничего не могу изменить.       Вторая попытка суицидально-настроенного питомца увенчалась успехом, а для меня закончилась апатией и ощущением опустошённости.       Когда водитель «Опеля», в котором без труда узнаю одного из жителей нашей улицы, выходит из машины, я набрасываюсь на него с кулаками и кричу, что есть сил. Претензий много, и они не всегда обоснованны. Но ярость ослепляет, и я не слежу за словами. Мне хочется выкричать свои страхи, избавившись от них.       Потом, когда силы и фонтан обвинений иссякают, сижу на обочине, держа остывающую тушку на руках. С безразличием наблюдаю, как по ним растекается кровь, изредка икаю, хохочу, рыдаю. До тех пор, пока мама не отвешивает мне пощёчину.       — Прости, — говорит. — Кажется, это был единственный способ вернуть тебя к реальности.       Сосед, осознающий свою причастность к происходящему и не нападающий в ответ, соглашается помочь нам и роет яму для Пантуфля. Мы кладём кролика в неглубокую могилу, присыпаем землёй, а сверху бросаем несколько сорванных тут же цветов.       — Нескоро я решусь завести нового питомца, — замечает мама, прижимая мою голову к своему плечу.       — Никогда, — выдыхаю, продолжая рассматривать свои руки.       По большей части, ни я, ни она стараемся не вспоминать о погибшем кролике — последнем подарке отца, пережившим его всего на несколько месяцев. Но сегодня всё происходит само собой.       Очередная стадия проекта «Ассоциации» начинает работу, когда я, перетряхивая содержимое рюкзака, внезапно обнаруживаю среди своих вещей талисман в виде кроличьей лапки. Дешёвая штука из магазинчика магических товаров, которую я не покупал. И не крал. Я и в магазины эти во время пребывания в Берлине ни разу не заходил.       В Гамбурге однажды случалось. Я ходил туда не в одиночестве, самому бы мне и в голову не пришло искать спасения и защиты у бумажек с надписями или заговорённых мешочков, набитых травами и песком. В это королевство сомнительных вещиц я наведывался, как обычно, за компанию. Во время пребывания в Гамбурге я вообще частенько становился бесплатным приложение к фонтанирующему безумными идеями любовнику, и этот раз не стал исключением.       Гюнтер долго околачивался рядом с хозяйкой салона, задавая ей странные вопросы и заставляя меня испытывать неловкость. Тот случай, когда отчаянно хочется сделать вид «Этот придурок не со мной, знать его не знаю». Из магазина он вышел нагружённый ворохом всякой магической ерунды и с серьёзным видом заявил, что этим вечером мы будем проводить ритуал.       Вся его псевдооккультная деятельность в итоге свелась к сексу в круге из красных свечей, и к поливанию меня какой-то липкой гадостью, по виду напоминавшей кровь. Во время этого действа я думал исключительно о том, чтобы свечи не упали, и комната не занялась пламенем. Гюнтеру, кажется, доставляла сама атмосфера, он видел что-то большее, чем простое проявление идиотизма.       — Не бойся смерти, — воодушевлённо шептал он, проводя красными пальцами по моей щеке и рисуя на ней замысловатые узоры.       На следующее утро он подарил мне охранный талисман, закончивший свой путь в ближайшей корзине для бумажного мусора. Никаких лапок в качестве подарка замечено не было. Подари он её, она бы составила компанию талисману.       Так откуда она взялась?       Разброса вариантов не наблюдаю. Единственный ответ напрашивается сам собой. Его мне могли только подкинуть, и если это действительно так, то личность дарителя очевидна. Господин полицейский. Вильгельм, собственной персоной.       Что он хотел донести до моего сведения?       Что он хотел этим сказать?       Он знает, что я не Эберхард? Делает намёки о прошлом и Пантуфле, давно истлевшем в Аахене?       Вряд ли.       Тогда, что это вообще? И зачем?       Я возвращаюсь к подарку перед сном. Вновь беру его в руки, медленно раскачиваю из стороны в сторону, словно маятник. Лапка, как лапка.       Не обнаружив ни одной стройной теории, прячу талисман в карман рюкзака и тянусь к телефону. Раз у меня есть талисман, значит, и немного удачи тоже должно появиться. Я не верю во всё это. Я патологически не суеверен, тем не менее...       «Руперт, знаешь, братик, две недели молчания — это слишком».       Мне их хватило с лихвой, чтобы понять, насколько я успел увязнуть в общении со старшим из близнецов Зоммер. И насколько унылы дни, в которых его нет.       «Я скучаю по тебе. До безумия».       Пишу, отправляю и шепчу, прикрывая глаза:       — Ответь мне, Руперт. Ответь, пожалуйста.