Чужая жизнь

      Он отвечает. Не пишет, но очень быстро, словно ждал какого-нибудь знака не меньше, чем я, перезванивает. Проболтав гораздо дольше, чем планировалось, мы договариваемся встретиться буквально через несколько часов.       За время бездействия и полной свободы от обязательств я успеваю привыкнуть к продолжительному сну, но теперь появляется мотивация, чтобы вытащить себя из кровати как можно раньше.       Осторожно, на цыпочках, спускаюсь на первый этаж и выскальзываю из дома. Побег остаётся незамеченным. Родители спят, Лотар — в кои-то веки! — ночует у себя, а не зависает на выходных в родительском доме и не достаёт меня расспросами о заполнении лакун в воспоминаниях. Действительно осознал, что его метод не приносит результата? Или это затишье перед бурей?       На улице меня встречает холодный воздух и лёгкий ветер. Всё для того, чтобы проснуться, как можно скорее.       Я закуриваю и медленно бреду к автобусной остановке, рассуждая про себя о том, как ненавижу ранние пробуждения и необходимость тащиться куда-то по такой погоде. Ещё о том, что есть всё-таки на свете обстоятельства, способные перебить мою ненависть и к первому, и ко второму.       Мы пересекаемся на территории парка, и я в который раз поражаюсь умению Руперта везде, всегда, в любое время дня и ночи выглядеть потрясающе. Несмотря на такое же раннее пробуждение, он бодр и свеж, в то время как я радую мир хмурым и помятым лицом.       Мне хочется убивать, а он в отличном настроении и совершенно серьёзен, когда говорит, что собирается заниматься. Плюс ко всему, планирует привлечь к занятиям меня. Бегать в одиночестве — приятно, но вместе с кем-то — приятно вдвойне. Интереснее за счёт азарта и желания одержать победу.       Утренние пробежки, как синоним страшного сна. Если я упаду и пропашу носом асфальт, виноват будет только он, никто, кроме него.       — Давай, — подбадривает он. — Соберись и побежали. Будь хорошим мальчиком, Эббс. За это я куплю тебе кофе. Взбодриться не помешает, выглядишь, как сонная муха.       — Дерьмовая у тебя мотивация, — ворчу. — То лакричные конфеты, то кофе. Я их сам купить могу, и для этого не придётся совершать насилие над собой.       — Но получать подарки приятнее, чем самому себе их презентовать. Разве нет?       — Приятно, когда речь идёт о чём-то масштабном, а у тебя ставки маленькие.       — Начинать нужно с малого.       — Пообещай подарить мне кабриолет «БМВ», и я тебе марафон с лёгкостью пробегу. Без подготовки и долгих размышлений.       — Обещаю, — хмыкает он. — Но ты должен будешь пробежать именно марафон, а не пару кругов.       — Вот, уже лучше. Я даже начинаю втягиваться, — говорю с воодушевлением.       — Догоняй, Эббс, — смеётся Руперт, — иначе замёрзнешь.       — Учитывая мою готовность к пробежке и через край льющийся энтузиазм, озвучу заранее одну маленькую просьбу. Похорони меня вот под тем деревом и помни, что я был отличным парнем.       — Почему именно под ним?       — Не знаю. Чем-то оно мне нравится. Достаточно скорбно выглядит, на мой взгляд.       — Если я тебя там закопаю, кому тогда дарить кабриолет? — уточняет Руперт.       — На благотворительность эти деньги пожертвуй.       — Окей, договорились.       Вряд ли спонтанное соревнование пройдёт удачно.       Да, у меня спортивное прошлое вкупе со званием кандидата в мастера спорта, и вроде как организм должен был привыкнуть к физическим нагрузкам, но, полагаю, принцип этот работает избирательно.       Мне по-прежнему нравится плавать время от времени, но всё остальное — в том числе, бег — я тихо ненавижу. Да и в бассейн лишний раз стараюсь не соваться, опасаясь, что воспоминания о попытке утопить меня нагрянут в самый неподходящий момент. А я впаду в прострацию и камнем пойду на дно. Так всегда бывает. Законы подлости стабильно срабатывают, а исключения из правил редки.       Руперт больше не ждёт меня. Переходит с быстрой ходьбы на бег, в то время как я плетусь сзади.       Смотрю на него и с шумом выдыхаю.       У него отличная подготовка. Если кто-то из нас двоих способен пробежать марафон, не запыхавшись и не матерясь, а продолжая беззаботно улыбаться, так это именно он. Пытаться догнать его — всё равно, что бежать наперегонки с ветром. Сколько не рвись, успеха не достигнешь. Утешать себя мысленно, подбадривать и снова скисать от осознания размеров пропасти.       Но глупо, наверное, опускать руки в самом начале, отдавая крепости без боя и даже не пытаясь пробудить внутри себя дух соревнования?       Собравшись с силами, всё-таки вступаю в соревнование.       «Дыши. Просто дыши. Ты же знаешь принцип. Вдох через нос, а выдох через рот. Вдох... Давай. Расправь крылья и полетели».       Я слышал множество мифов о правильной мотивации и силе самовнушения, помогающих сворачивать горы. Вначале стараюсь придерживаться выбранной тактики, но под конец машу рукой. Признаю: со мной этот метод не работает.       Мы пробегаем всего полтора — по мнению Руперта, самый минимум — километра, и этого достаточно, чтобы я вспомнил о недавней просьбе. Она всё ещё актуальна. Более чем.       Правильнее сказать, Руперт пробегает, а я проползаю, едва переставляя ноги, и в итоге, когда он останавливается, опускаюсь на колени, стараясь привести в порядок сбитое дыхание.       — Больше... никогда, — выдаю с паузой между словами. — Не проси, не требуй, не заговаривай со мной об этом.       Руперт протягивает руку, помогая подняться.       — А как же машина мечты? — спрашивает, подкалывая. — Это даже не марафон. Это намного меньше, а ты уже готов добровольно лечь под тем самым деревом.       — К чёрту! — решительно выпаливаю, стряхивая пыль с джинсовой ткани. — Она того не стоит. Ни одна машина в мире того не стоит.       — Многие бы с тобой не согласились.       — Их тоже к чёрту.       — Мне казалось, ты азартнее, и вызовы принимаешь с готовностью.       — Временами, но не тогда, когда на кону стоит моя жизнь.       — Не преувеличивай.       — Да я серьёзно. Это просто убийственно.       — Если ты будешь тренироваться постоянно, однажды пробежишь эту дистанцию с лёгкостью, — замечает Руперт, набрасывая капюшон на голову.       — Лучше я её проплыву. Кстати, как насчёт соревнования в бассейне? Или боишься проиграть?       — Не боюсь. Я точно знаю, что проиграю.       — Ничья, — подвожу итог.       Единственная польза от пробежки в том, что я, наконец, избавляюсь от сонливости. Остатки сна, как рукой снимает. Руперт прав, говоря о волшебном свойстве ярости — уничтожать апатию в один присест.       Пожалуй, стоит взять метод на вооружение и использовать его в общении с Лотаром. Перестать зажиматься и робеть перед ним, перестать изображать овечку. Вместо этого инициировать серьёзный разговор и расставить все точки над нужными буквами. Заявить, что в расследовании нет необходимости.       Мы проходим мимо кофеен, никуда не заглядывая по дороге. Направляемся прямиком к дому Руперта. Чем он ближе, тем сильнее меня охватывает тревога, а сердце начинает биться чаще.       Аномальная нервозность, словно я школьница, собирающаяся на первое в жизни свидание, а потому выматывающая километры нервов и себе, и окружающим. Она хочет, чтобы всё было идеально, но, как известно, идеальным ничто никогда не бывает.       Непроизвольно возвращаюсь в тот день, когда мы ехали вместе в лифте, поднимаясь на нужный этаж, лежали на кровати, разговаривая о его и Эберхарда прошлом, когда он признавался брату в любви. Я принимал его признания с королевской выдержкой и достоинством, поражался хитросплетениям чужих судеб, завидовал, жалел, что мне не дано почувствовать нечто схожее.       Давал обещания, которые собирался нарушить буквально через несколько часов. Нарушил, чтобы вернуться обратно и признать: я тоже умею привязываться к людям. Влипать в них. Отказываться ради них от привычных схем поведения. Не ставить рамок. Влюбляться, в конце концов, а не просто использовать приятного персонажа для удовлетворения потребностей, как эмоциональных, так и физиологических.       Каждый раз, когда я смотрю на Руперта и вижу лицо человека, похожего на меня в мелочах, приходится одёргивать себя, напоминая: это всего лишь оптическая иллюзия. Он старше меня на несколько лет, и, возможно, то, что привлекает меня, совсем не интересно ему.       У них с Эберхардом было множество общих воспоминаний, у меня вместо этого — чистый лист перед глазами. Я совсем его не знаю, он меня — тоже. Будь у меня другая внешность, он бы не посмотрел в мою сторону и не проявил ни малейшего интереса. Весь его мир замкнут на одном человеке, и это совсем не я.       С другой стороны, занимая место рядом с ним, я никого не обманываю. Я сказал правду в телефонном разговоре. Над ней посмеялись, посчитав проявлением бурной фантазии. Опровергать эти слова я не стал.       Эберхард, значит, Эберхард.       Буду жить под его именем, пока окончательно не устану от лицедейства. Потом посмотрим.       — Чем планируешь заниматься сегодня? — спрашиваю, проходя в квартиру.       Вешаю куртку в шкаф и усмехаюсь, вспоминая, с какими ощущениями покидал это место в прошлый визит. Зашкаливающий пафос и трагизм ситуации.       Не зарекайся и не разбрасывайся громкими словами. В противном случае, жизнь заставит неоднократно отречься от данных обещаний.       — Работать, — отвечает Руперт, снимая кроссовки. — Не смотри на меня так. Иногда случаются форс-мажорные обстоятельства в жизни, как моей, так и моих пациентов. Отказать им я не могу, приходится жертвовать свободным временем.       — Я мешаю?       — Нет, ты мне не мешаешь никогда, — качает он головой. — В противном случае, я не стал бы соглашаться на встречу, а отделался словами о занятости. Если хочешь, можешь присоединиться ко мне.       — Не уверен, что смогу принести пользу. В психиатрии я полный ноль, — говорю, пряча руки в карманы и следуя за Рупертом.       Он проходит на кухню. Насыпает молотый кофе в турку, заливает водой, ставит на огонь.       — Не люблю кофе-машины, вкус совсем не тот, — поясняет, продолжая орудовать ложечкой. — Присмотришь за напитком? Даже не думай отказываться. Ты всё ещё должен мне один чёрный кофе. В прошлый раз я так его и не дождался.       — Твою мать.       — Что такое?       —Умеешь бить по больному. Обязательно нужно напоминать о моих промахах?       — Обязательно. А что касается матери... Она у нас одна, между прочим, потому осторожнее со словами, — хмыкает Руперт, передавая ложку мне.       Проводит ладонью по шее, разминая, тянет молнию на свитере. Легко, свободно, естественно, не замечая моего пристального взгляда или успешно его игнорируя.       — А ты?..       — В душ. Потом выпью кофе, соберу необходимые вещи и отчалю.       — Отчалю? — переспрашиваю. — Куда?       — По делам. Пациентка живёт в Гамбурге, — поясняет Руперт. — В большинстве случаев удаётся ограничиться консультацией её родственникам по скайпу, но тут особая ситуация. Потому личное присутствие обязательно.       — То есть... Ты предлагаешь мне уехать вместе с тобой, никого не поставив в известность?       — Бинго! Именно это я и предлагаю. Или спонтанно отправиться путешествовать в одиночестве интереснее, чем с братом? — Руперт не устаёт отпускать шпильки в мой адрес, и я, ощущая волнение, едва не пропускаю момент готовности кофе.       Ещё немного, и он пролился бы на плиту, но я успеваю снять турку раньше. Буквально за секунду до возможной бытовой аварии.       — Нет. Просто...       — Что?       — Догадайся, — закатываю глаза, забыв, что его здесь нет, и мою реакцию он не видит.       — Лотар и его стремление найти истину?       — Точно.       — Скажи ему, что истина всегда где-то рядом, — иронизирует Руперт, расстёгивая джинсы, перебрасывая полотенце через плечо и скрываясь за дверью ванной. — Искать её не обязательно. Сама когда-нибудь выплывет наружу. Всему своё время.       — Эй, а кофе? — кричу вдогонку.       — Можешь выпить сам, а мне сварить новый. Или оставь, пусть остывает. Выпью холодный. Это даже лучше.       — Конечно, — соглашаюсь, убирая турку и пакет с молотым кофе на место.       Чашку держу в руках, гипнотизируя напиток.       Делаю небольшой глоток, представляя, как Руперт пьёт этот кофе, и его губы идеально совпадают с отпечатком моих губ. То, что романтично именуется непрямым поцелуем. То, что заставляет вспоминать вкус слабоалкогольного коктейля, семнадцатый этаж пригламуренного бара, панораму Берлина и наш единственный поцелуй, не получивший продолжения. О чём я не перестаю жалеть, но и не тороплюсь напоминать.       Слишком зыбкая и неоднозначная тема.       — Если я откажусь от поездки, придётся взять такси?       — Нет. Мы, в любом случае, заглянем к родителям на огонёк. Либо останешься там, либо возьмёшь всё необходимое и вернёшься ко мне.       Либо у меня слуховые галлюцинации, либо он действительно выделяет интонационно последние два слова, заставляя моё нарочитое спокойствие рассыпаться на кусочки.       — Ты поедешь? — спрашивает Руперт, нарушая возникшую паузу.       — Уверен, что я не буду мешать и отвлекать?       — Не думаю, что случай настолько критический, чтобы приковать меня к пациентке и продержать рядом с ней все выходные кряду. Сегодня разберусь с существующими проблемами, завтрашний день смогу посвятить тебе. Прогуляемся немного по городу, оценим красоты родной страны за пределами Берлина, заглянем на свет красных фонарей... — тянет мечтательно.       Для меня этот мир, увиденный не только снаружи, но и изнутри, интереса не представляет. Туристы туда, конечно, постоянно заглядывают, да и местные периодически пасутся. Те, у которых нет противных ассоциаций. Моё желание посещать Рипербан отпало сразу после того, как я вырвался из комнаты Карлы. Зато появилось стремление — забыть его навсегда и даже в мыслях, не говоря о реальности, туда не возвращаться.       С тех пор, как мы расстались на не самой приятной ноте, прошло немного времени. Наверняка Карла продолжает трудиться на ниве секс-услуг, а, значит, может вспомнить, как, когда и при каких обстоятельствах пересекалась с пидором, уделавшим кровищей её комнату. Впрочем, слабо представляю, какие события должны случиться в её жизни, чтобы она бросилась ко мне, как к родному и близкому, а не скользнула равнодушным взглядом и отвернулась, поняв, что ничего не светит.       В Гамбурге не только Карла. Там ещё и Гюнтер. Столкновение с ним не сулит ничего хорошего.       С другой стороны, кто сказал, что я обязательно буду натыкаться на каждого старого знакомого, оказавшись в пределах города?       — Так ты поедешь? — повторно интересуется Руперт.       — Да.       Без вариантов. Кто бы сомневался? Если меня приглашает он, я поеду. Конечно, я поеду.       И плевать, что будет потом. О последствиях необдуманных и безалаберных поступков я подумаю завтра.       *       Умение оказываться в неловких ситуациях, как стиль жизни. Всё, как известно, познаётся в сравнении, потому с уверенностью могу сказать, что это — не самая плохая особенность. Бывает и хуже, в разы. А неловкость — не смертельно. Быстро проходит, если не акцентировать на ней внимание и не накручивать себя понапрасну.       Оставив чашку на столе, я бесцельно слоняюсь по комнатам. Недолго. Занятие по душе находится за считанные секунды. Любопытство с долей ревности, несмотря на недавние заверения о коротком романе. Скорее, не о романе, как таковом, а интрижке, вылившейся во взаимовыгодное сотрудничество. Пробежавшись взглядом по корешкам всех изданий, снимаю одно из них с полки наугад.       Говоря, что в области психиатрии я — полный профан, нисколько не преувеличиваю. Прав был Лотар, заявив, что в этом тёмном лесу любой несведущий человек ногу сломит. Половина терминов, высыпающихся на меня уже в первой главе, ставит в тупик, а донимать телефон бесконечными «окей, гугл» как-то не с руки.       Перелистываю страницы, не вникая в суть написанного, но объёмом проделанной работы восхищаюсь. Судя по восторженной реакции Иоланды, Руперт действительно известен в медицинских кругах, и его литературные труды считаются одними из лучших. Наверное, Эберхард гордился бы братом, если бы знал о его успехах.       «Может, он, правда, знает и гордится?», — задаюсь вопросом.       Ответ мне не нравится. Он реалистичный, но печальный. Ежедневно в мире пропадает огромное количество людей. Далеко не у всех потеряшек истории завершаются на счастливой ноте.       Вероятность того, что настоящий Эберхард Зоммер жив, здоров и невредим, просто не считает нужным ставить в известность родственников, ничтожно мала.       — Прости, — уже привычно повторяю я и закрываю глаза, прижимая книгу к груди.       Направление мыслей меняется со скоростью света; от одного к другому — стремительно.       Не могу не думать; ассоциации выстраиваются в очередь, и затягивают в свою сеть. Не сопротивляюсь, к тому же, обстановка располагает. А под сомкнутыми веками вспыхивают сцены того, что быть могло, но чего не случилось. Со мной. И то, что, вероятно, было с другими. С этим самым научным руководителем, под чуткими наставлениями которого Руперт создал прекрасную дипломную работу, с Эберхардом, до того, как он исчез. С какими-то другими мужчинами, о личностях которых Руперт не распространялся, но дал понять, что они были.       Я бы и сам догадался, без подсказок. Не поверил бы, что он за свои годы спал всего с двумя людьми. С одним — по большой любви, с другим — от нечего делать и немного — самую чуточку — из чувства благодарности.       За закрытой дверью шумит вода. А я думаю о том, что никогда не видел Руперта полностью обнажённым. У меня есть шанс — исправить это прямо сейчас, но вместо того, чтобы пойти туда, я продолжаю терзаться сомнениями и предпочитаю реальным действиям сублимацию.       Просто. Очень. Слишком.       Вместе с тем — тяжело. Опять же слишком.       Сродни навязчивой идее.       Хочу знать, какой он в постели. Когда берёт кого-то. Когда кому-то отдаётся. И оба варианта проверить на себе. Сложно определить, чего больше. Я готов лечь под него и дать ему по первому же требованию, если только он попросит. Как фанатки, желающие раздвинуть ноги перед кумиром, с поправкой на то, что притягивает меня как раз не слава, деньги и прочие составляющие привлекательности медийных персон, а сам человек. Однако увидеть, как он стонет подо мной, хочется не меньше.       Узнать всё. Вплоть до мелочей. Что говорит, как прикасается, что любит, от чего по тем или иным причинам отказывается.       Мне хочется войти к нему, не говоря ни слова, опуститься на колени и взять в рот, разбивая образ вечно сдержанного, отстранённого и стеснительного Эберхарда. Пристально смотреть в глаза или же, напротив, закрыть их, наслаждаясь ощущениями.       С лёгкостью представляю, как отсасываю ему, попутно трахая пальцами. Горячая и влажная от слюны головка скользит по припухшим губам, когда я отстраняюсь. Мне нравится это ощущение, сама поза. Целую бёдра, прикусываю тонкую нежную кожу на внутренней стороне, оставляя слабый след, невидимый глазам посторонних людей, но о существовании которого будем знать и помнить мы оба. Почти безумие, алое марево перед глазами. Желание, затмевающее сознание и способность мыслить здраво. Только напряжение, находящее выход разве что в ежедневной — ежевечерней — дрочке. Гаснущий выдох, имя, растворяющееся в тишине комнаты, застывающее на закушенных губах. Боязнь ненароком проговориться, простонать громче положенного, привлекая внимание.       Лёжа в постели Эберхарда, я каждый раз думаю о том, как они с Рупертом, оставшись наедине, закрывали дверь на ключ и целовались там. Или не только целовались. О том, как Эберхард неуверенными, робкими движениями снимал с брата одежду, целовал его живот, касался члена, собирая кончиками пальцев смазку. Как растягивал себя, жмурясь и тоже кусая губы, как это сейчас делаю я. Как медленно опускался сверху, цепляясь в плечи Руперта и оставляя на них следы ногтей. Быть может, эти ранки были маленькими и незаметными. А, может, не успевали заживать, обновляясь постоянно.       Я быстро вытесняю Эберхарда из видений, заменяя их собой. Его уже нет, есть лишь я. Мои запястья перетянуты галстуком, моё тело чувствует прикосновения этих рук, мои губы саднят от поцелуев, а спина помнит острое и обжигающее прикосновение плети или стека, оставляющего красные полосы. Они сойдут однажды, а впечатления останутся. Как и тянущее чувство желания, концентрирующегося внизу живота, мучительного. От которого хочется избавиться, а вместе с тем — продлить, как можно дольше.       И это не Эберхард прикусывает край подушки, выливая на пальцы смазку и вставляя их в себя. Не он. Я.       — Грёбанная нимфоманка, — смеялся Гюнтер после нашего первого секса. — Кажется, я нашёл, наконец, то, что искал. Стопроцентное попадание и идеальное сочетание. Красивая мордашка, шустро соображающие мозги и сексуальный голод. Мы — идеальная пара, детка.       — Нимфоманка из другой оперы, — откликнулся тогда я. — У мужчин это называется сатириазис.       — Один хрен. Главное, что суть понятна.       Остаток ночи мы провели в спорах о том, насколько сильно различие между нимфоманками и сатирами. К единому знаменателю так и не пришли. А потом и вовсе забыли о причине перепалки, стоило скользнуть пальцами по его слегка вставшему члену, обхватить, несколько раз провести вверх и вниз. Спросить:       — Хочешь?       Он хотел. Это было очевидно. Хотел и доказывал это на практике. Драл меня так, что перспектива свести ноги под утро казалась довольно фантастичной. Оды узкой заднице, блядскому рту, поведению конченой шлюхи и прочие клише из дешёвого порно прилагались, но мне доставляло.       Я любил такую примитивную пошлость, любил, когда меня трахали без сентиментальных витиеватых фраз о глазах, покоривших с первого взгляда, и улыбке, мелькавшей во снах. Это было само собой разумеющееся явление. К чему нам лишние слова и потерянное время?       Просто похоть, просто ярость, инстинкты, эмоции, иногда — грязь.       Клубные туалеты, квартиры, в которых полно людей, а укромное место приходится искать с большим трудом. Одним рывком сдёрнутые штаны, ладонь, надавливающая на поясницу, и предложение нагнуться. Ноги на ширине плеч, обдолбанная улыбка в мутном зеркале, скрежет фаянса под ногтями.       Пару раз под кокаином и с разноцветной каруселью в мозгах. Пару раз в ебанутом коротком платье, расшитом пайетками, когда и сдёргивать ничего не надо, достаточно задрать подол и разорвать кружевные тряпки, надетые по случаю. Иногда без смазки, до боли и воя, но всегда с резинкой, несмотря на уверения, что без них всё ощущается в разы круче.       Гюнтер испаряется из мыслей слишком быстро.       Его место занимает Руперт. Он прикасается ко мне, задирает футболку, лижет живот, лижет повлажневшую ткань нижнего белья. Тянет его вниз, прихватив зубами...       Мысли выходят из-под контроля, а возбуждение действительно становится невыносимым.       Отложив книгу, прикасаюсь к застёжке, с силой проводя ногтями по ней, надавливая. С трудом расстёгиваю молнию. Так и есть. Нижнее бельё в смазке. Её много. Скользко, мокро и безумно возбуждающе. Я запускаю ладонь под резинку, обхватываю напряжённый член ладонью. Выгибаюсь, запрокидывая голову.       Книга падает на пол с тихим стуком, но эта мелочь не заставляет меня отвлечься. Стук проходит где-то на втором плане, заставляя усомниться: было или нет. На мгновение. И тут же улетучивается из памяти.       Три вопроса. Три варианта.       Постараться уложиться в мизерное количество времени, сделав всё быстро, исключительно ради разрядки, которой насладиться не получится? Просто, чтобы была, чтобы не приходилось отвлекаться и смотреть затуманенным взглядом, пропуская чужие фразы, по несколько раз переспрашивая в попытках уловить смысл. Или не торопиться, не думать о том, что Руперт может появиться в любой момент, и удовольствие растянуть? Сделать всё так, чтобы он увидел обязательно?       Я слышу шаги. Или только кажется? Мне не стыдно. Наоборот. Это как снимать фильм категории XXX для кого-то одного. Не для безликой толпы, а для самого желанного зрителя. Сам себе режиссёр, оператор, сценарист и исполнитель главной роли, лелеющий надежду, что действия не останутся незамеченными, что возымеют должный эффект и заставят присоединиться.       Повернув голову в сторону двери, я вижу Руперта. Он неспешно потягивает кофе из чашки, промакивая волосы полотенцем. Рубашка, брюки, часы на запястье. Невозмутимый и максимально собранный. Он почти готов к отъезду. Осталось просушить волосы феном, прихватить чемодан и отправляться в путь.       Он снова делает глоток и понимающе улыбается. Задаёт глупейший из вопросов.       — Чем занимаешься?       — Постигаю основы клинической психиатрии, — отвечаю саркастично, намекая на раскрытую книгу рядом с кроватью.       Полотенце ложится на спинку стула. Чашка приземляется на столешницу. Руперт наклоняется, подхватывая своё творение, и внимательно его рассматривает, будто видит впервые в жизни.       — Никогда бы не подумал, что результат нашего с Карлом творчества способен породить такую реакцию. В следующий раз, когда мне скажут, что текст подан скучно и во время чтения их клонит в сон, вспомню о тебе и не поверю им на слова. Похоже, в нашей книге больше секса, чем во всех трудах Зигмунда Фрейда. Это повод задуматься.       Руперт резко захлопывает книгу. Кладёт её на стол и пристально смотрит на меня.       — Продолжай, — говорит тихо, и я слышу, как испаряется насмешка из его голоса; зато появляется кое-что другое.       Он теряет самообладание, хотя пытается остаться невозмутимым. Ему нравится то, что он видит. Он жаждет досмотреть шоу до конца. Возможно, принять в нём участие.       Я провожу языком по губам.       Всё, что у меня есть, готов отдать за поцелуй. За поцелуй и немного любви этим утром.       Хочу, чтобы Руперт наклонился ко мне, чтобы кончики мокрых волос мазнули по коже, оставляя влажные следы. Чтобы он опустился сверху, прижимая меня к постели. Сделает это, а я расставлю ноги шире. Он толкнётся вперёд, имитируя проникновение, прижимаясь через несколько слоёв жёсткой ткани. Я подамся навстречу, потираясь задницей о его пах, предлагая взять меня без промедления. Пусть он поцелует меня. Будет достаточно простого касания губ, чтобы меня накрыло, и я кончил. Запах, вкус, тактильные ощущения...       Хочу, хочу, хочу.       И если он ничего не сделает, я взвою.       Он делает. Подходит ближе. Склоняется ко мне, опираясь одной рукой на подушки. Кончики пальцев пробегаются по члену. Невесомые прикосновения. Скользят по смазке от основания до головки и обратно.       Дразнит, насмехается. Считает, что всё под контролем.       Заблуждайся. Это продлится недолго.       — Продолжай, — громче, чем в первый раз, повторяет Руперт. — Давай, Эберхард. Сделай это, не останавливайся.       — А ты будешь смотреть? — спрашиваю, приподнимаясь на локтях и разочарованно вздыхая, когда он убирает руку.       — Если тебе нужен наблюдатель, — отвечает он.       — Нет. Мне нужен второй участник.       Движения выходят стремительными, порывистыми, немного нервными. Но я точно знаю, что делаю. Сотни возможностей обдумать уходят, остаётся принятое финальное решение.       Резко разворачиваю стул спинкой к столу. Подталкиваю Руперта к нему, заставляя сесть, опускаюсь сверху, устраиваясь у него на коленях. Одной рукой обнимаю за шею, второй касаюсь губ. Пальцы в солёной смазке оставляют поблёскивающие следы на коже.       — Давай, — шепчу, водя пальцем по его губам. — Попробуй меня на вкус.       Обхватывает, вылизывает, посасывает, неотрывно на меня глядя, и жар растекается вдоль позвоночника. Он обращается так с пальцами, и я уже готов кончить. Если он однажды возьмёт у меня в рот, я знаю, кому отдам звание короля минета, и на фоне кого в момент померкнут все остальные мои любовники.       Его ладони забираются под футболку. Прохладные. Контраст с моей горячей кожей. Я вздрагиваю, но не протестую.       Выпускает мои пальцы изо рта, прижимается губами к шее, прикусывает кожу на ней. Запрокидываю голову. План «хранить молчание» проваливается; выстанываю его имя. Тихо. Пока тихо. Но, не сомневаюсь: ещё буду выть.       Трусь задницей о его твердеющий член, шумно сглатываю. Хочу его в себе. Чтобы растягивал, заполнял...       Мы отлично сработаемся. Если не сегодня, то когда-нибудь... обязательно.       Расстёгиваю молнию на его брюках, оттягиваю ткань. Он отстраняет мою ладонь.       — Поцелуй меня, — шепчет, прикусывая мочку уха.       Что угодно. Если ты подаришь мне разрядку, а не продолжишь мучить, я тебя поцелую. Ещё, ещё и ещё раз. До бесконечности. Только позволь... Только...       Мне сложно поверить, что это происходит впервые. Кажется, это уже было сотни, тысячи раз. Иначе, откуда ему знать, что и как со мной делать. До мелочей. Без единой осечки. Он выучил меня, как свои пять пальцев. Нет никаких тайн. Работает на опережение. Ничего не нужно говорить. Он знает. Как касаться, что шептать, в каком темпе водить рукой по члену, чтобы это было не просто приятно, а крышесносно. Чтобы меня вело, чтобы мозги затягивало туманом, чтобы все остальные мысли терялись и не имели значения. Чтобы я полностью находился в его власти и охотно выполнял любые приказы.       Обхватываю его лицо ладонями, целую отчаянно. Позволяю трахать свой рот языком.       Мало, мало, мало. Мне мало Руперта. Мне слишком мало его. Слишком.       Кончаем одновременно. Сперма выплёскивается на ладонь. Частично пачкает мою футболку, частично — его парадно-выгребную рубашку, сводя на нет весь официоз и торжественность.       Сегодня я готов взять свои слова о скучных цивилах обратно. Некоторые из них горячи, как дороги в аду, выложенные тлеющими углями. Но это точно не про Ганса и иже с ним. Пока мне встретилось одно исключение из правил. А больше и не нужно. Мне хватит этого.       Влажные от спермы пальцы оказываются у меня во рту. Я вылизываю всё, подчистую, Руперт целует меня. Семя и слюна смешиваются. Я глотаю без сомнений. Он тоже.       — Развратная сука, — произносит шёпотом, убирая волосы от моего лица. — Хочу нагнуть тебя и трахнуть прямо на этом столе.       — Вот как? А что там раньше было насчёт любимого брата и заботы о нём? — спрашиваю, слегка прищурив глаза.       — Одно другому не мешает, — сомнительная философия в исполнении гуру психиатрии.       — А ты романтик, — хмыкаю, закусывая губу. — Одно радует, у тебя есть вкус. Выбирать дрочных мужиков умеешь.       — Ты вроде тоже.       — Стол?.. — начинаю не слишком уверенно. — Да или нет?       — Не сейчас. Надо ехать. Я обещал своей клиентке, что не стану задерживаться, а нам ещё нужно заскочить домой и взять твои вещи.       Ну да. Любовь любовью, ебля еблей, а работа и пациенты с их проблемами — превыше всего. Что ж, попытаюсь совместить приятное с полезным. И с опасным тоже, но как-то наплевать.       — Окей, — говорю, улыбаясь, застёгивая джинсы и одёргивая футболку. — Не будем тратить время впустую. Поехали. Так и быть, отсосу тебе в машине.