Чужая жизнь

      Слов на ветер я, конечно, не бросаю. Обещание планирую выполнить. Мы почти добираемся до дома, когда я кладу ладонь на бедро Руперту и как будто невзначай поглаживаю.       — Прекращай, — коротко бросает Руперт.       — Почему это?       — Мне не нужна авария, а при таком раскладе мы обязательно врежемся во что-нибудь.       — Останови машину, — советую, подаваясь ближе, выдыхая эти слова ему в шею и оставляя на коже невесомый след поцелуя. — Так я смогу сделать, что собирался, и никто не пострадает. Много времени не займёт, потому, учти, отговорки о спешке не подействуют. Быстро и качественно. С удовольствием для нас обоих.       Пальцы ловко цепляют болты, расстёгивают молнию.       Знакомая улица в поле зрения. Дальше тянуть некуда. Если только совершенно съехать с катушек и устроить небольшое раскованное выступление прямо под окнами родного дома близнецов Зоммер. Боюсь, в этом случае, без жертв не обойдётся. Либо представителей старшего поколения хватит удар, либо они попытаются придушить кого-то из нас, а, может, и не кого-то, а сразу обоих. Сама мысль о том, чтобы быть застигнутыми врасплох, подливает масла в огонь, но... Я бы предпочёл обойтись без лишних провокаций и хождения по лезвию.       — Эберхард, — шепчет Руперт.       — Не спорь, — советую, даря ему короткий поцелуй.       И мысленно праздную победу, когда машина останавливается, не доезжая до нужного дома.       Выходя из машины, спустя несколько минут, я закрываю нижнюю часть лица шарфом. Небольшая подстраховка, более или менее удачная попытка скрыть от окружающих покрасневшие, припухшие губы.       Жаль, нет тёмных очков. В глазах всё ещё неестественный блеск возбуждения. На языке солёный привкус. В мыслях — образ Руперта. Сначала демонстративно грубого, хватающего меня за волосы и подтаскивающего к своему члену, а после — расслабленного и удовлетворённого.       Руперт и без дополнительных манипуляций с одеждой выглядит невероятно спокойным.       Невозмутимый. Непоколебимый. Живое воплощение безмятежности.       Восхищаюсь такой стремительной переменой настроения. От недавнего «Хватит, прошу тебя», до нынешнего «всё совершенно нормально и естественно» в кратчайшие сроки.       — Руперт? — удивляется Тиль, завидев старшего близнеца в доме. — Какими судьбами?       — С подачи Эберхарда. Не по собственному желанию, — отвечает Руперт, не пытаясь изображать доброжелательность, как и в разговоре с Гертрудой.       — На это я и не рассчитывал. Видеть тебя здесь... неожиданно.       — А я и не собирался приезжать, но обстоятельства вынудили, — говорит Руперт, уделяя больше внимания ключам от машины, нежели отцу. — Не переживай, папа. Надолго я не задержусь, и вам не придётся делать хорошую мину при плохой игре. Не хотелось бы, чтобы вы снова обвинили меня в похищении Эбби, потому решил поставить вас в известность. Я забираю его на пару дней.       — Погоди, как это? — вклинивается Лотар, которого я сначала не приметил. — У нас с Эберхардом запланировано много дел на сегодня, он не может всё бросить и сорваться хрен знает куда. Исключительно потому, что тебе вдруг этого захотелось.       Лотар выходит из кухни, с кружкой кофе в руках. Ну да, конечно. Уже готов к приключениям и к вылазке, на которую я счастливо кладу большой и толстый хер, отправляясь в спонтанную поездку.       — Могу, — отвечаю, не отнимая от лица шарфа. — Я не собираюсь снова ехать на место преступления. По крайней мере, не сегодня. Извини, что сорвал операцию, но мне так будет спокойнее. Пойду. Соберу вещи.       Когда я покидаю прихожую, атмосфера там оставляет желать лучшего. Удивительно, что не звучат раскаты грома и не вспыхивают одна за другой молнии.       Предложение Руперта о спонтанном выезде, похоже, вдохновляет только меня, а всех остальных раздражает. И они не пытаются это скрывать.       Причина их агрессии мне не совсем понятна. Зная о привязанности Эберхарда к Руперту, они должны были догадаться: кому будет отдано предпочтение после возвращения. К кому Эберхард потянется в первую очередь.       Так почему они против этого? Считают, что общество близнеца для меня губительно? Или представляют, что стоит нам выбраться куда-то вдвоём, как мы тут же кинемся в ближайший гей-клуб на поиски приключений? Пить, принимать наркотики и отклячивать задницу перед каждым, кто посмотрит в нашу сторону? При этом заключим пари и станем вести счёт, у кого будет больше сексуальных контактов за один вечер?       Интересное у них, конечно, видение ситуации.       Или они всё-таки знали — как вариант, догадывались? — что их детей связывает нечто большее, чем стандартная родственная привязанность? Закрывали на это глаза, убеждая себя, будто ничего не было? Или старались бороться с неправильными жизненными установками, добились каких-никаких результатов, а теперь опять вернулись на исходную позицию и находятся в замешательстве?       — На выходных нужно отдыхать, Лотар, а не гоняться за событиями, покрывшимися пылью, — спускаясь, слышу голос Руперта. — Говорят, отвлекаться от основной деятельности хотя бы на время полезно. Вы ещё успеете покататься туда и обратно. А мы с Эберхардом не виделись больше двух недель и почти не общались. Это много. Я собираюсь наверстать упущенное.       — Куда вы собираетесь? — в голосе Лотара недовольство.       — По делам, — размыто отвечает Руперт, не давая конкретных пояснений. — Брось, Лотар и не смотри на меня волком. Это не вселенский заговор и не очередной случай из твоей практики. Мы просто немного прокатимся, развеемся и наберёмся новых впечатлений. Тебе не придётся за нас вступаться и использовать служебные связи.       — Куда? — повторяет Лотар; отсутствие внятного ответа приводит его в бешенство.       Он предпочёл бы держать руку на пульсе и контролировать каждый шаг. А его пытаются водить за нос и ни во что не ставят.       — В Бремен, — не моргнув глазом, врёт Руперт, перестав отвлекаться и крепко зажимая ключи в ладони.       Бремен? Как же так? Он оговорился? Или сделал это намеренно? Точно помню, что в его утреннем предложении фигурировал Гамбург. Вряд ли он забыл, куда собирался.       Или в первом, или во втором случае он солгал. Я не осведомлён о причинах перемен, но на всякий случай решаю стать его алиби и следовать выбранным курсом.       — Зачем?       — Да иди ты к чёрту! Мы не на допросе, и я не обязан перед тобой оправдываться, — говорит Руперт.       Направляется к выходу, и я жду, когда дверь с шумом хлопнет о косяк. Самая распространённая реакция человека, находящегося на взводе. Тем не менее, Руперт умудряется удержать эмоции под контролем и не выказать раздражение через поступки. Он тихо притворяет дверь, а Лотар остаётся в прихожей в одиночестве.       Родители Эберхарда в перепалке участия не принимают. Из гостиной доносятся голоса телеведущей и её гостей. Гертруда и Тиль смотрят субботнее шоу. Они так каждый раз делают, боясь пропустить любимую передачу. Как будто, если они его не посмотрят, жизнь пойдёт под откос. Консервативны во всём. Кажется, если они позволят себе немного импровизации, их мир рухнет.       Лотар из их породы. А вот близнецы не вписываются в эту картину мира. Во всяком случае, Руперт.       Каким был Эберхард, сказать сложно. Руперт утверждал, что с ним особо не церемонились и считали разочарованием. Лотар говорил обратное. Заявлял, что Эберхарда здесь любили и носили на руках. Не только после возвращения. Всегда. Он был паинькой и светом в окошке, в то время как Руперт постоянно пытался устроить переворот локального масштаба.       — Вы, правда, едете в Бремен? — спрашивает Лотар, запрокидывая голову и пристально глядя на меня.       Самое время махнуться местами с Рупертом и почувствовать себя преступником, оказавшимся в комнате для допросов. Один на один со злым полицейским, что вот-вот швырнёт тебя на пол и примется бить по рёбрам, по животу и по лицу.       Холодный взгляд сканирует. Ощущая его на себе, так и тянет рассказать правду, выдав все пароли и явки.       Приходится постараться, чтобы взять себя в руки и перестать дрожать, будто лист осины, оставшийся на ветке в гордом одиночестве.       — Да. А что? — произношу обыденно, перебрасывая дорожную сумку через плечо и спускаясь к подножию лестницы.       — Ничего, — раздражённо бросает Лотар. — Просто... Будь осторожнее, Эбби.       — Ты не доверяешь Руперту?       — Доверяю, но, знаешь, Эббс, всегда есть некие обстоятельства. Его поведение в последнее время кажется мне подозрительным, — Лотар потирает переносицу, приглаживает волосы и снова их лохматит. — Мне не хочется думать, что он был причастен к твоему исчезновению в прошлый раз. Но я не отрицаю вероятность подобной версии. Можешь не верить мне, сомневаться, посмеяться даже, однако...       Он замолкает, не договорив.       Я киваю.       — Если ты чего-то не помнишь, это не означает, что ничего не было. Иногда наша память способна героически затирать самые неприятные воспоминания, отгораживая от потрясений. Не настаиваю, но вдруг это твой случай?       — Понятно. Буду. Обещаю.       Он ничего больше не говорит, но выходит проводить нас. Под его пристальным наблюдением я спускаюсь по ступенькам, толкаю калитку, дохожу до машины. Машу рукой на прощание. Он салютует мне кружкой кофе и едва заметно улыбается. Забираюсь на заднее сидение вместо привычного пассажирского.       Слова Лотара заставляют насторожиться и всерьёз задуматься. Что он имел в виду?       — Планы меняются, — со вздохом говорит Руперт, когда машина трогается с места.       — Твоя пациентка переедет в Бремен, и вы встретитесь там?       — Нет. Придётся взять машину в прокате. На этой, подозреваю, мы далеко не уедем.       — То есть? Хочешь сказать...       — Ты плохо знаешь Лотара, если сомневаешься в серьёзности его намерений — помешать нам выбраться за пределы города. Временами у него случаются приступы паранойи, и он начинает видеть опасность везде, где только можно и нельзя. Сейчас он уверен, что я собираюсь снова украсть тебя и увезти далеко-далеко отсюда. От дома, от семьи, от заботливого брата. Посадить на цепь в тёмном подвале и замучить до смерти. Он объявит план-перехват, и вместо Гамбурга мы проведём эти выходные за решёткой по подозрению... В чём-нибудь. Любой повод для предъявления обвинений подойдёт.       — Например?       — Проще простого, — говорит Руперт, перехватывая мой взгляд в зеркале заднего вида и зло усмехаясь. — Нас остановят, попросят выйти из машины, а потом подсунут в личные вещи пакетик с героином. И попытайся объяснить, откуда он у тебя, людям, которые ничего не хотят слышать. На подобном горят многие. Мне не хотелось бы пополнить статистику, потому предпочту перестраховаться.       — Как всё запущено, оказывается, — произношу задумчиво.       — Ты даже не представляешь, насколько. Может, и хорошо, что не.       — Может, — соглашаюсь.       — А в Бремен мы всё-таки заглянём — подводит итог Руперт. — Но завтра. Сегодня у нас, по-прежнему, на повестке дня Гамбург. Ты готов?       — Всегда.       — Обожаю в тебе это качество.       — Которое?       — Ты всегда и во всём меня поддерживаешь.       *       Гамбург, практически второй дом.       В отличие от Берлина, в котором я живу без году неделю, он мне знаком. Здесь прошла большая часть моей свободной от условностей жизни, и мы почти полюбили друг друга. Полюбили и дополнили, насколько вообще уместны подобные определения в отношениях между человеком и городом.       Судя по тому, что Руперт отлично ориентируется на его улицах, он здесь тоже часто бывает. Мы могли встретиться гораздо раньше, столкнуться на улице. Я бы прошёл мимо, не придав значения происходящему, а он замер на месте от удивления и шока. После — бросился догонять меня, называя именем брата. Я бы сказал, что он ошибся и пошёл дальше, а он остался стоять посреди улицы.       Растерянный, удивлённый, подавленный.       Тогда у меня ещё был запас денег в кармане, и сообщение о пропаже Эберхарда не попадалось мне на глаза. Я бы подумал, что этот человек — сумасшедший. И сам бы бросился за помощью к полиции.       Вместо знакомого «Мерседеса», к которому я успел привыкнуть, стандартный, непримечательный «Фольксваген». Отличный способ слиться с толпой, а не выделяться из неё. Одна из самых распространённых марок автомобилей на дорогах Германии, хотя среди жителей других стран широкую известность получило заблуждение, будто тут каждый второй катается на «БМВ» или тех самых «Мерседесах». При всей известности марок, на родине ими пользуются немногие.       Руперт — да, но сегодня в рамках программы маскировки ему приходится отказаться от любимого автомобиля.       За месяц моего отсутствия здесь мало что изменилось, но я смотрю на город иначе. Как будто с момента расставания прошла целая вечность. Знакомые улицы, дома, достопримечательности.       — Высади меня здесь, — прошу, заметив тот самый супермаркет, в котором меня схватили сотрудники полиции.       — Уверен?       — Да. Прогуляюсь немного, подожду, пока ты закончишь со своими делами, и поедем в Бремен.       — Почему именно это место? — спрашивает Руперт.       Да, не знай я предыстории, тоже бы удивился выбору. В Гамбурге немало интересных мест, в которых можно зависнуть на целый день. От многочисленных музеев и огромного ботанического сада до гамбургской темницы, в которую с особым извращённым удовольствием таскал меня Гюнтер. От «Миниатюрной страны чудес» до знаменитого порта, когда-то покорившего меня с первого взгляда и на всю жизнь. Но сейчас я не прошу подбросить меня туда. Вместо этого выбираю самый обычный магазинчик, которых по всей Германии сотни и тысячи.       — Меня здесь поймали на краже. Отвезли в участок, а оттуда прямо в руки Лотару передали. Если бы не этот магазин, возможно, я бы так и не вернулся обратно.       — Вот как, — произносит. — В таком случае, спасибо этому магазину.       — За то, что меня запихнули в участок?       — За то, что мы снова вместе, — говорит Руперт, целуя меня в висок, и я крепко сжимаю воротник его пальто в руке.       Не хочется отпускать, но над нами Дамокловым мечом нависают дела, и, судя по всему, действительно важные. Не имею права задерживать и отвлекать. Выторговав на прощание ещё один поцелуй, я отпускаю Руперта.       — Позвони, как освободишься, — выдыхаю и отстраняюсь.       — Обязательно, — обещает он.       Выхожу из машины, вдыхаю полной грудью и осматриваюсь по сторонам.       Немного жалею, что мы приехали сюда в выходные, и магазин не работает. Мне отчаянно хочется реванша. Прийти, набрать полную корзину товаров и с гордо поднятой головой пройти на кассу. В прошлый раз меня выпроводили отсюда с позором, в этот раз я стал бы дорогим клиентом.       Конечно, это никакая не месть, и хуже я никому не сделаю, но чувство глубокого морального удовлетворения стоит немало. Именно его я бы и приобрёл, заглянув сюда с карточкой, а не c пустыми руками, на ловкость которых надеялся, хватая еду с полок и пряча её в сумку.       Перед глазами успевают пронестись все события, предшествовавшие переменам. Здесь они воспринимаются по-особенному остро, словно происходили вчера, словно я всё ещё стою в вонючей комнате, гашу недокуренную сигарету в раковине, заляпанной кровью, а в дверь яростно бьёт кулаками Карла, жаждущая объяснений.       До того, уходит, хлопая дверью, Гюнтер. И не с пустыми руками, а с моей дорожной сумкой.       От воспоминаний, связанных с этими людьми, меня передёргивает.       На хер пошли из моей головы.       И он. И она.       Дань прошлому. В настоящем для них нет места. Не хочу думать о них. У меня есть куда более приятные поводы для рассуждений. И люди, от мыслей о которых не хочется блевать, долго, основательно и со вкусом.       Ассоциации с городом приходят отнюдь не такие сладкие, как представлялось вначале. Нет тёплого и щемящего чувства в груди, равно как и тоски по сгоревшим дням. Ностальгия, как класс, в моей истории отсутствует. И сожаления о прошлом — тоже.       Свалил отсюда? Вот и замечательно.       Пока Руперт занимается своими пациентами, я успеваю обойти немало памятных мест, предусмотрительно избегая квартала красных фонарей, чтобы ненароком не столкнуться со старыми знакомыми. Последняя точка на карте города — почтовое отделение. О том, что они в субботний день тоже не работают, я вспоминаю с запозданием, ткнувшись в закрытые двери.       Было бы неплохо, если бы хоть какие-то чудаки на почте решили сегодня поработать сверхурочно, но таких энтузиастов не находится. И мне снова приходится попрощаться с идеей об открытке, которую я обещал отправить матери.       Я долго стою напротив здания почтамта, тяжело вздыхаю и ухожу ни с чем.       Логично, что под мои желания никто подстраиваться не станет. А жаль. Помнится, именно здесь продавали чудесные открытки. Я бы отправил рождественскую, заранее.       До праздника осталось немного, совсем скоро в каждом городе откроются тематические ярмарки...       И только в моей жизни ничего не изменится. Я продолжу, как идиот, ездить в сопровождении Лотара на место преступления, не наслаждаясь наступающими праздниками, а пытаясь схватить несуществующего преступника за несуществующий же хвост.       Интересно, будет ли однажды у меня хоть что-то нормальное, как у людей? Или мне подобная роскошь недоступна?       Ответа нет. Впрочем, как и всегда.       *       Созвонившись, мы договариваемся встретиться в порту, и я немедленно еду туда. Пожалуй, морские ворота Гамбурга — то редкое место, что не утратило для меня привлекательности. Я с трепетом вспоминаю дни, проведённые там, яркие световые шоу, классическую музыку, сменявшую рок, обычно звучавший в наушниках, прогулки на корабле.       Стоя на пристани, обхлопываю себя по карманам в поисках сигарет. Нахожу пачку и зажигалку и замираю, услышав приближающиеся торопливые шаги. Плохое предчувствие берёт меня за горло и поднимает, заставляя бестолково болтать ногами в воздухе, в то время как в реальности тяжёлая рука опускается на плечо, и голос, вызывающий отторжение, произносит:       — Здравствуй, радость моя. А я подумал, что ты меня кинул и свалил из города. Скучал по мне?       Блядь.       Первое, последнее и вообще единственное, что приходит на ум. До того, как этот мудак открыл рот, у меня возникали сомнения, мелькала призрачная надежда, что я обознался, а интуиция дала сбой и среагировала без причины. Но нет. Я говорю это постоянно, и сегодня вынужден повторить. Закон подлости работает.       Какова вероятность, что во втором по величине городе Германии, с населением в — без малого — два миллиона человек, я обязательно столкнусь лицом к лицу с любителем мистики, страшных историй и тупых розыгрышей?       Естественно, стопроцентная.       Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто стоит рядом и только что до меня доебался.       — Язык от счастья проглотил? — интересуется Гюнтер, хватая меня за рукав и резко дёргая на себя. — Думал, мы не встретимся? Этот город хоть и кажется огромным, на деле — большая деревня. Однажды мы должны были столкнуться. Так ты скучал, любовь моя? Или быстро забыл, как весело мы проводили время?       Не ожидавший нападения, я едва не падаю, лишь чудом удержав равновесие.       — Прошу прощения, — произношу так, словно я аристократ в десятом поколении, отпрыск интеллигентной семьи, не имеющий представления о том, что разговаривать с людьми можно на повышенных тонах. — Не могли бы вы отпустить меня? Мне, правда, очень неловко. Кажется, вас кто-то обидел, и вы на него рассержены, но я не имею ни малейшего представления, кто бы это мог быть. Я вижу вас впервые в жизни, и потому...       — Слушай, кончай прикалываться. Может, я и отбил тебе мозги тогда, но это было не со зла. Небольшая профилактика, в воспитательных целях. За это время они уже должны были встать на место.       — Отпустите, или я позову на помощь, — говорю твёрже прежнего. — Я не знаю, кто вы. И не понимаю, что вам от меня нужно. Не распускайте руки.       — Решил под сумасшедшего закосить, сука? — зло рычит он; его ладонь вплетается в волосы и тянет до боли. — А то я не помню, какой талантливый актёр в тебе подыхает. Другим мозги еби, а я тебя, как облупленного знаю.       Шиплю, сквозь стиснутые зубы и готовлюсь к повторению сцены в комнате Карлы.       По тому же закону подлости сегодня здесь малолюдно. И люди, ставшие свидетелями наших «небольших разногласий» не спешат на помощь. Они вообще проходят мимо, сделав вид, будто ничего не замечают. Или действительно не замечают. Не хотят добавлять себе хлопот; стычка между двумя случайными прохожими — не их забота.       — Дела у тебя, как посмотрю, пошли в гору. Шмотки неплохие, да и сам отлично выглядишь, — растягивает губы в хищной улыбке Гюнтер. — Полагаю, кто-то перестал отмораживаться и прислушался к моему совету. Нашёл себе очередного поклонника таланта и тянешь из него деньги. А раз так, то побудь хорошим мальчиком и вытяни ещё немного. В вашу сказочную историю любви я, так и быть, вмешиваться не стану, но в обмен на молчание попрошу оказать небольшую услугу. Мне нужны деньги. Совсем немного, на первое время... В конце концов, если бы не мой гениальный бизнес-план, где бы ты сейчас был?       Да-да.       Знаю я его представления о «немного» и о «первом времени». Если отстегнуть хоть евроцент сейчас, то потом он станет ходить за подаяниями, как на работу. А то и чаще, при этом деньги будет не зарабатывать, а требовать, пытаясь шантажировать меня прошлым. Его аппетиты никогда не пойдут на спад, напротив, начнут расти в геометрической прогрессии.       — Может, ты ещё не понял, но я держу тебя за яйца, детка, — шепчет он.       Я нервно сглатываю.       Горячий язык проходится по щеке в пошлом жесте, оставляя противный мокрый след.       — Твои бумажки всё ещё у меня, — говорит Гюнтер. — Хотел выбросить, но рука не поднялась. Я подумал: глупо разбрасываться вещами, которые могут пригодиться. Не хочешь, чтобы на тебя повесили что-нибудь? Тогда действуй и не думай отказываться. Ты мне деньги, я тебе — документы.       — Отпусти... те, — выдыхаю я. — Понятия не имею, о каких документах речь.       Пытаюсь вырваться из захвата. Получается. Он разжимает руки, и я отшатываюсь, но облегчения от полученной свободы не испытываю.       Он прав.       Оставлять документы в его руках — опасно, но и забрать их невозможно. Он держит меня за яйца. И не просто держит — сдавливает до боли, выкручивает, а то и вовсе собирается наступить на них с размаха. Или подвесить за них же. Или...       Какой я дурак, что однажды на него повёлся. Идиот, позволивший связать себя по рукам и ногам.       Здесь даже любовью не прикроешься, потому что её в наших отношениях не было. Страсть в постели, страсть к приключениям, но не помутнение рассудка. Понятно, когда люди совершают глупости на фоне огромных чувств, но когда позволяют собой манипулировать, просто потому что...       — Лети, птичка. Больше не держу, — говорит он, делая шаг вперёд.       Не удивлюсь, если он собирается столкнуть меня в воду и попытаться утопить, как это когда-то делал Бруно. Моя ошибка очевидна: я не умел держать язык за зубами и рассказывал определённые случаи из жизни тем, в чьей компании следовало молчать. Он знает, что если сделать это, я не смогу сопротивляться. По реакции он поймёт, что я — это я, а не другой человек, как пытаюсь доказать.       — Что тебе нужно от моего брата?       Голос, что звучит громом среди ясного неба. Синхронно с Гюнтером поворачиваемся, и я прикусываю щёку изнутри, чтобы сохранить внешнее спокойствие.       Руперт.       Мне кажется, что я вот-вот упаду. Ноги подкашиваются то ли от усталости, то ли от ужаса, нахлынувшего в момент появления Гюнтера.       — Брата? — удивлённо переспрашивает Гюнтер, постепенно понимая суть происходящего, переводя взгляд с меня на Руперта и обратно.       Подозреваю, не хуже меня вспоминает ту программу, во время трансляции которой делился со мной сексуальными фантазиями о близнецах.       В отличие от меня, Руперт производит впечатление. Лишний раз с ним связываться не хочется.       Он стоит рядом с машиной, прислонившись к капоту и закуривая.       Мой взгляд цепляется за огонёк зажигалки, а затем — сигареты, которую он держит в руках. За общий облик. Классический костюм, пальто, шарф.       Жаль, «Мерседес» пришлось бросить на стоянке конторы по прокату автомобилей.       Руперт похож на мафиози из классических фильмов. Не карикатурно — впечатляюще. Не оставляет мысль, что он вот-вот достанет оружие и без всяких сантиментов пустит пулю в лоб неугодному человеку.       — Эберхард, кто это? — спрашивает Руперт, останавливаясь рядом со мной и внимательно разглядывая Гюнтера.       Знакомое напряжение в сотни тысяч вольт. Искры во все стороны и готовность убивать того, кто рискнёт поднять руку на близнеца. Вижу подобное впервые, и меня пробирает. Основательно так. Не хотел бы я оказаться на месте Гюнтера. Он, похоже, тоже сожалеет, что оказался на этом месте. Ошалело смотрит на нас.       — Эберхард? — повторяет эхом. — Тебя зовут Эберхард?       — Да.       — Какая неприятная ситуация, — заискивающе улыбается Гюнтер. — Неловко получилось. Мне показалось, что я встретил старого знакомого, но на самом деле просто обознался. Они немного похожи, вот я и подумал. Решил поприветствовать, вспомнить прошлое, но... Значит, ты нашёлся?       Это уже мне.       То есть, не мне. Эберхарду.       — Да, — в его присутствии я немногословен.       Давлю в себе порыв — спрятаться за спину Руперта.       Внутри что-то мелко и часто дрожит. Я балансирую на канате, то и дело срываясь вниз, но умудряясь цепляться и не падать. С переменным успехом, но получается.       — Рад за тебя, — продолжает стелиться ковриком Гюнтер.       — Откуда тебе известно о его исчезновении? — хмурится Руперт.       — Видел сюжет в программе по телевидению.       — Да неужели? Слабо верится.       Твою мать. Принесла нелёгкая этого ублюдка в порт. Нельзя было устроить променад в другой день? Обязательно было выбираться именно сегодня? Обязательно было напоминать мне о событиях, которые хочется скорее позабыть?       — Эберхард, иди в машину, — говорит Руперт, заметив моё полуобморочное состояние и вкладывая ключи мне в ладонь. — А ты... Как там тебя? На пару слов. Всё-таки интересно узнать, многое ли тебе известно об исчезновении моего брата. И действительно ли ты всё видел исключительно по телевизору.       Не дожидаясь повторных указаний, я иду к припаркованному неподалёку автомобилю. Оказавшись в салоне, прижимаюсь затылком к сиденью. Сильно, до мимолётной боли. День, начавшийся отлично, превращается в сюрреалистический спектакль, и не скажу, что мне это нравится.       Гюнтер рисуется до тех пор, пока чувствует превосходство над собеседником. Когда появляется кто-то, способный надавить на него, самодовольство мигом улетучивается, сменяясь страхом. Он начинает заикаться, мямлить и мочиться в штаны, опасаясь, что его размажут по стенке.       Если Руперт сделает это, я не стану плакать.       Вместе с тем, очевидно: Гюнтер ничего не знает об Эберхарде. Но много знает обо мне и обязательно расскажет, при каких обстоятельствах нас свела жизнь.       С другой стороны, результаты анализов показали стопроцентное совпадение с образцами крови Эберхарда, и это — неопровержимое доказательство, играющее в мою пользу.       Я смотрю на экран мобильного телефона. Отсчитываю минуту за минутой. Через пять в душу закрадывается тревога. Через десять — страх. Через пятнадцать дверь открывается, и Руперт устраивается на водительском сидении.       — Поговорили? — спрашиваю, передавая ему ключи.       — Это была не очень продуктивная беседа, — хмыкает он. — Ничего не знаю, ничем помочь не могу, никогда не видел.       — И к какому заключению пришли?       — С ним? Ни к какому.       — С кем тогда, если не с ним?       — С тобой.       — Правда? Что-то я не помню никаких соглашений между нами. Просветишь или это сюрприз?       — В Бремене никаких прогулок в одиночестве. Больше того, я куплю наручники и пристегну тебя к себе.       Смеюсь, окончательно расслабляясь, и, крепко перехватив его запястье, говорю:       — Отличное предложение. Я не возражаю.