Чужая жизнь

      Десять лет назад. Ханна       Что чувствует животное, загнанное в угол? Понимает ли оно, чем ему грозит приближающийся человек, в руках которого находится оружие? Как оно должно поступить, почувствовав опасность: перестать сопротивляться и позволить быстро прикончить себя или же пытаться бороться до последнего? Ломать зубы и когти, рвать до крови, не задумываясь о последствиях? Не думать ни о чём, кроме собственной жизни? Действовать, руководствуясь в поступках инстинктом самосохранения?       Что чувствует загнанный в угол человек? Отчаяние, страх, перетекающий или стремительно переплавляющийся в ужас, неизбежность, боль. Я могу ответить на этот вопрос без запинки.       Знаю, о чём говорю.       До сегодняшнего дня я не устаю подтрунивать над Руди и его патологическим страхом перед отчимом. Меня удивляет и немного смешит его реакция.       Как ты можешь быть таким пугливым, будто лесной оленёнок. Чуть что и бросаешься в чащу, желая укрыться от посторонних глаз. Чуть что, и место под кроватью становится твоим спасением.       На самом деле, ему только кажется.       Его не спасает игра в прятки, а место, в котором он лежит, дрожа от страха и едва сдерживаясь, чтобы не намочить штанишки, зачастую становится ловушкой. Капканом, захлопывающимся ровно в срок и с хирургической точностью впивающимся в пострадавшую уже неоднократно плоть.       Я посмеиваюсь над ним до поры, предлагая различные варианты избавления от обузы, но всё меняется. Иногда достаточно пары секунд, чтобы жизнь встала с ног на голову и превратилась в кошмар наяву.       Прости, Руди, я больше никогда не буду над тобой смеяться. Теперь мы оказываемся на равных. Теперь он тоже может подколоть меня, если захочет, но он не из тех людей, что остры на язык и любят самоутверждаться за счёт посторонних.       Он не станет потешаться над моими страхами и болью. Он позволит положить голову ему на колени, будет гладить по волосам и обещать, что однажды наша жизнь наладится. Знаю, именно так он и сделает. Конечно, если я выживу. Если сумею выбраться из своего капкана, а не останусь лежать здесь, как тот парень, истекающий кровью в оранжерее.       У меня в анамнезе сотни и тысячи просмотренных фильмов криминальной тематики, и все они лгут. В каждом из них выстрелы звучат настолько оглушительно, что рвутся барабанные перепонки, а соседи дома или квартиры, в которой проходит перестрелка, моментально хватаются за телефон и звонят в полицию.       Всё это чушь собачья, не имеющая ничего общего с реальными делами.       Когда в ловушке оказываются главные герои киноленты, всегда можно надеяться на помощь, что придёт со стороны. Либо на то, что у самого героя внезапно проснётся море талантов, помогающих избежать опасности и выйти из патовой ситуации с минимальными потерями.       Когда в ловушке оказываешься ты сам, в большинстве случаев, срабатывает вовсе не инстинкт самосохранения, а правило ненужного ступора, и ты мечешься между нескольких огней, то и дело натыкаясь на каждый из них. До тех пор, пока не упадёшь замертво, понимая: вот он, конец. Бесславный и абсолютно не героический.       Вместо бесконечно повторяющихся звуков выстрелов, я слышу характерные хлопки. Срабатывает предусмотрительно использованный глушитель. Никто не пытается остановить меня, стреляя по ногам. Просто я не могу забыть две пули, выпущенные в тело моего несостоявшегося насильника.       Перед глазами его одежда, а на ней — бордовые пятна. Я представляю, как подхожу ближе, вижу его стеклянные глаза, безразлично глядящие в потолок, и к горлу тут же устремляется тошнота. Как вовремя! Как замечательно...       Мысли в голове отказываются упорядочиваться. Они лихорадочные, почти безумные. Пока я бегу по коридору, думаю, что мне нужно добраться до лестницы. Первым делом к ней и бросаюсь, но в тот же миг понимаю, что при таком раскладе моя комната станет мне могилой. Для брата не составит труда — туда попасть. Даже если я снова подтяну комод к двери, он приставит лестницу и проникнет внутрь через окно. А я буду жаться к стене и дрожать, словно трусливый суслик.       Нужно бежать. Бежать отсюда, как можно скорее. Как можно дальше.       Хорошая мысль, традиционно, приходит с опозданием, когда время выходит, и ничего изменить уже, априори, невозможно.       Я хватаюсь за ручку входной двери, толкаю её и терплю фиаско. Она не распахивается настежь, позволяя выскочить на улицу. Она заперта. И ключей поблизости нет. Наверняка они у того, к кому я не решусь подходить. У того, от кого пытаюсь убежать.       «В доме полно окон», — напоминаю себе.       Собираюсь воспользоваться запасным планом и снова оказываюсь проигравшей стороной. Пока я безуспешно билась с дверью, проявляя никому не нужную настойчивость, брат успел меня догнать. А потому, обернувшись, я вижу его. И дуло пистолета, на меня направленное.       — Что-то ищешь? — интересуется брат насмешливо. — Не это твоя потеря?       В руках связка ключей. Один из них, естественно, тот, что мне необходим. Но мне его не получить.       Брат недобро усмехается, подбрасывает связку, ловит и прячет в карман.       Мы замираем друг напротив друга, словно дуэлянты, приняв исходные позы и выставив вперёд оружие. Я продолжаю упорно цепляться за осколок бутылки, несмотря на то, что в сравнении с пистолетом он выглядит жалко. А скорость моей реакции не позволит обезвредить брата раньше, чем это сделает он.       — Ты убил его, — говорю чуть севшим голосом.       Мне хочется, чтобы он звучал уверенно и непоколебимо, скрывая любое проявление нервозности, но голос мой — враг мой. И брат всё отлично понимает. Читает меня и мои переживания, будто открытую книгу. Они его забавляют.       — А ты ударила бутылкой по голове.       — Только не говори, что выстрелил, отстаивая мою честь, а не потому, что вы с ним что-то не поделили.       — Не скажу. Но, знаешь, тебе о своих наблюдениях тоже лучше лишний раз не распространяться. В противном случае, ты пожалеешь о неумении держать язык за зубами.       — К чему ты клонишь?       — Все знают, кто приложил его бутылкой. Свидетелей множество. Свидетель выстрела всего один, да и тот... Достоверным этот источник информации никто не назовёт. Потому лучше не пытайся меня утопить, если не хочешь, чтобы это случилось с тобой.       Его спокойствие и уверенность в собственной правоте убивают. Десять минут назад он выстрелил в человека. Держит другого на прицеле и не испытывает ни капли раскаяния. Считает, что поступил так, как следовало.       — Он пытался меня шантажировать, — говорит, подходя ближе. — Как видишь, ничем хорошим для него эта инициатива не закончилась. Не повторяй его ошибок и не пытайся мне угрожать.       — Меня тоже убьёшь?       Похоже, мои слова его веселят. Он смеётся заразительно и громко, словно услышал лучшую шутку года, а то и десятилетия.       — Боюсь, родители не простят, если я стану причиной смерти их умницы. Да, мне всегда было обидно знать, что именно ты их любимый ребёнок, а я, своего рода, экспериментальный образец, но избавиться от тебя — слишком опрометчиво.       Надо же. А мне вот начало казаться, что для него и это — не проблема. Хоть своих, хоть чужих. Всего-то... Выпусти пулю в лоб и живи дальше, переступив через труп, словно через раздавленного таракана. Ни сожалений о содеянном, ни сочувствия к погибшему. А самолюбования столько, что хватит на десятерых.       — Что тогда?       — Не советую лишний раз открывать рот и совершать резких движений, иначе...       Он делает ещё несколько шагов вперёд.       У меня дрожат руки. Меня колотит так, словно я провела несколько часов на морозе, и я не знаю, как избавиться от этого ощущения. Нужно взять себя в руки, встряхнуть, отвесить мысленно пощёчину и перестать трястись, доставляя удовольствие этому ненормальному.       Нужно.       Я понимаю это, но в теории многое проще, чем на практике.       Соберись! Соберись же, Хани. Не позволяй уничтожить тебя и морально раздавить. Ты всё ещё жива, значит, есть какая-то надежда. Если бы он собирался прикончить тебя за компанию с тем парнем, как ненужного свидетеля, он бы давно это сделал. Раз позволяет торговаться, ты ему нужна.       Тяни время, пытайся вырваться и не бойся. Ничего не бойся. Если страшно смотреть на пистолет, зажмурься. Думай, что это сон, и вскоре ты проснёшься. Ваше противостояние не может длиться вечно, и труп лежать здесь вечно тоже не может. Это понимаешь и ты, и твой брат. Ему придётся отвлечься, а у тебя появится реальный шанс сбежать.       — Позволь мне уйти, — прошу. — Я никому ничего не скажу. Никто не узнает. Я буду молчать. Только разреши мне подняться в комнату и...       — Ещё чего, — хмыкает он. — За дурака меня держишь? Думаешь, я не понимаю, что у тебя на уме? Я отворачиваюсь, ты тут же несёшься в полицию и сдаёшь меня с потрохами. Я не позволю себя одурачить. Ты пойдёшь со мной, будешь выполнять все указания и...       — Нет, — качаю головой. — Даже не думай. Я не стану тебе помогать. Я не прикоснусь к нему. Я не...       Жалкие сантиметры расстояния. Сейчас дуло прижмётся ко лбу, я почувствую его холод и заскулю, словно избитый щенок, что забивается в угол и тщится зализать раны.       Брат пытается схватить меня за руку.       Я делаю выпад, неосознанно, на одних инстинктах, желая избежать печальной участи. Брат режется об острые края, кровь капает на пол прихожей. Брат приходит в ярость. Кладёт пистолет на пол, отшвыривает его ногой назад, чтобы я при случае не дотянулась. Бросается на меня, не боясь напороться повторно.       Окровавленное стекло его не пугает; время торга закончилось, начинается стадия принятия неизбежного. Руку прошивает болью, когда её заламывают, пальцы разжимаются, спасительное стекло выпадает и разбивается.       Лестница. Мне нужно добраться до лестницы. Раз уж из дома не выбраться, придётся прятаться здесь.       Я пинаю его по коленям, вонзаюсь ногтями в кожу, они ломаются, оставляя глубокие царапины, но он почти не реагирует на это. Его не пугает моя ярость. Она его раззадоривает, добавляет адреналина, придаёт особый вкус ситуации. Пикантный вкус крови. То, что нужно охотнику.       Мне удаётся вырваться на миг, и я бегу к лестнице. Чуть ли не взлетаю по ней, удивляясь небывалой скорости и ловкости, но момент триумфа длится недолго. Брат настигает меня почти на самом верху. Хватает за ногу, тянет назад. Удержать равновесие не получается. Я падаю. Прикладываюсь щекой, ударяюсь носом. Слышу хруст, ощущаю нереальную боль. Из носа, заливая лицо и ступеньки, хлещет кровь. Уговоры перестают действовать. Капкан действительно захлопывается.       — Отпусти меня, — кричу, сомневаясь, что буду услышана.       Что моё требование выполнят, а не поднимут на смех, как всегда бывало.       Брат хватает меня за волосы и тащит вниз, не позволяя подняться на ноги. Ведёт, как собаку, на четвереньках. Я крашу лестницу кровью, цепляюсь за перила, он наступает мне на пальцы. Бьёт с размаху и идёт дальше. Не сомневаюсь, что по стеклу он меня тоже протащит, не упустив возможности — насладиться данным зрелищем.       Мой просчёт. Хоть в чём-то за это утро я ошибаюсь. У подножия лестницы, он хватает меня за шкирку, ставит на ноги, но не выпускает из цепких рук. Я не могу разобрать дорогу. Всё перед глазами расплывается от слёз, но ему наплевать на мою истерику. Он затаскивает меня в ванную комнату. Ванна наполнена до краёв. Ничего не успеваю ни сказать, ни сделать, а он уже подталкивает меня ближе и...       Размахиваю руками в воздухе, пытаясь ухватиться за что-нибудь и отыскать точку опоры.       Мгновение, и голова оказывается под водой.       Прозрачная прежде, вскоре вода становится розоватой. Я беспомощно открываю и закрываю рот, выпучивая глаза, будто рыба. Но факт в том, что рыбы в воде чувствуют себя прекрасно, а я, похоже, именно в ней и закончу свою жизнь.       Я умею плавать и делаю это очень неплохо, но, когда тебя целенаправленно пытаются утопить, и от твоих действий ничего не зависит, стоимость умений и навыков резко идёт на спад.       Он повторяет экзекуцию неоднократно. Когда мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание, он снова хватает меня за воротник. Раздаётся громкий плеск воды, и в лёгкие попадает живительный кислород. Мне позволяют отдышаться и опять топят. Брызги летят во все стороны, а я уже не сопротивляюсь. У меня не остаётся на это сил.       Провернув всё в последний раз, он отшвыривает меня к стене и уходит. Я слышу, как закрывается дверь. Глупость планировки нашего дома в том, что закрыть их можно не только изнутри, но и снаружи. Именно этим он и пользуется.       Я не бросаюсь на дверь, не колочу в неё, требуя немедленно выпустить меня. Сижу тихо, медленно приходя в себя и заново проживая каждый момент этого утра. Провожу пальцами по щеке, ощущая боль. Осторожно касаюсь переносицы. Она тоже болит. Наверняка сломана. Прощай, красивый нос. Привет, уродливый рубильник.       Потом, когда со всеми отвлекающими манёврами покончено, когда становится не на что отвлекаться, меня накрывает истерикой. Форменной, уродливой, громкой. Я вою, катаясь по полу. Дрожу от холода, завладевшего моим телом. Обхватываю себя руками, безуспешно пытаясь согреться. Зубы стучат, губы дрожат, по щекам текут слёзы, когда я шепчу одну и ту же фразу.       — Что б ты сдох, ублюдок. Что б ты сдох.       Не знаю, сколько времени проходит. Мне негде посмотреть, а подсчётом минут я не занимаюсь. Они все сливаются воедино, превращаясь в липкую паутину, что оказывается крепче каната и стягивается вокруг меня. Единственное, что могу сказать: какое-то время я нахожусь в доме одна. Как через слой ваты слышу звук отъезжающей машины. Теперь она вернулась обратно, хлопнула дверь внизу, в коридоре звучат шаги.       Когда брат заходит в ванную комнату, невольно сжимаюсь в комок и отползаю. Но ползу недолго — за спиной находится ванна. Дороги больше нет.       — На выход, — командует он. — Есть для тебя задание.       — Я н-ник-куд-да с т-тобой не пойду, — отвечаю, сжимая ладони на плечах. — Т-ты меня не заставишь.       Язык заплетается, я заикаюсь. Жалкое зрелище. Внутри меня агония.       — Неужели? И что ты сделаешь? К родителям побежишь с жалобой?       Молчу. Нечем крыть. Весь арсенал козырей у него в руках, мне досталось одно дерьмо. И блефовать я не умею.       — Побежишь — пожалеешь. Они не поверят, и доказательств у тебя нет.       — Как ты им объяснишь свои царапины и мой сломанный нос?       — Всё просто. У меня — страстная подружка, с которой мы немного поссорились. А ты... Деточка просто перебрала с алкоголем и упала с лестницы. Полёт был неудачный.       — На каких умственно-отсталых твои сказки рассчитаны? За весь вечер я к алкоголю даже не...       — Это легко исправить, — говорит, подходя ко мне.       Перед глазами проносится вся жизнь. Особенно много в спонтанном кино моментов сегодняшней ночи. Лестница, кровь, боль, волосы, выдранные с корнем, в руках брата. Ванная комната. Вода. Много воды. Мало кислорода.       Мне кажется, он не остановится ни перед чем. И к рассвету на его руках будет кровь нескольких человек. Не только того несчастного, что пытался склеить меня во время вечеринки.       Мне кажется, сейчас он ударит носком ботинка мне в живот, а потом схватит за волосы и приложит о ванну, заставив взвыть от боли. Откажется от недавних слов и выстрелит. Хладнокровно, продуманно, а не спонтанно. Выдаст всё за самоубийство. Никто не усомнится и не удивится. Никто не станет сожалеть. Пьяная дура не сумела остановиться вовремя, перебрала с алкоголем, схватилась за оружие. Пристрелила человека. Поняла, что натворила и застрелилась сама, чтобы избежать наказания и смыть вину собственной кровью.       Он не бьёт. Резко вскидывает руку, и сверху на меня льётся что-то. Острый запах, который невозможно не узнать. Водка. Не напрасно я её ненавижу. Он купает меня в ней, поливая сверху, а потом садится на корточки, подносит бутылку к губам и говорит:       — Пей.       — Не буду, — цежу сквозь зубы.       — Пей, — повторяет он.       В словах демонстративная нежность смешивается с угрозой. Второго больше. Стекло стучит о зубы, разбитая губа саднит. Я отталкиваю руку и собираюсь отпихнуть его самого, но в итоге борюсь с воздухом. А он опрокидывает меня на спину, пережимает горло ладонью и заливает содержимое бутылки в приоткрытый рот. Я отплёвываюсь, но часть мерзкого напитка всё равно попадает в глотку. На глазах вновь выступают слёзы. Опустевшая бутылка приземляется в воду, поднимая фонтан брызг.       — А теперь ты точно пойдёшь со мной, — говорит брат.       Ноги отказываются идти. Он тащит меня за руку, словно мешок с мукой. Я прикладываюсь коленями обо все порожки, встречающиеся на пути. Продолжаю скулить, но уже не сопротивляюсь, как раньше. Я знаю, куда он меня тянет. Примерно представляю, чего хочет, и жалею, что всё-таки не утонула во время водного шоу.       Не угадываю. Его фантазия оказывается гораздо богаче и чудовищнее.       Он втаскивает меня в зимний сад, отшвыривает от себя с раздражением. Плотно закрывает дверь. Слышу, как за спиной раздаётся щелчок.       Ключ в замочной скважине, несколько оборотов, как звук раскачивающегося маятника, что вот-вот разрежет меня надвое, прямо посередине.       — Помоги любимому брату, — говорит, и я поворачиваю голову.       Ощущение дежавю. Пистолет в руке, направленный на меня. Безумная улыбка на губах.       — Давай, — произносит с нажимом. — Действуй, малыш.       Вопреки ожиданиям, он не избавился от трупа. Тело лежит на полу, крови натекло ещё больше, чем прежде. Оранжерея — некогда самое любимое моё место в доме. Сейчас оно стало пугающим, багровым, отталкивающим. Комната Синей Бороды, в которой хранятся страшные секреты. Лучше не открывать эту дверь и не заглядывать внутрь.       Я громко и часто дышу. Алкоголь успевает подействовать, и голова становится тяжёлой. Однако опьянение улетучивается моментально, стоит взгляду зацепиться за несколько чёрных целлофановых мешков и топор, лежащий в отдалении. Взгляд мечется из стороны в сторону. Как слайды, залитые красной краской, призванные свести с ума.       Одно состыковывается в сознании с другим.       — Я не стану этого делать. Я не буду!       Кричу так громко, что у самой закладывает уши. Крик умирает в этих стенах. Здесь нет окон, а стены такие толстые, что не пропускают ни единого звука.       Брат подходит и бьёт резко, наотмашь, без предупреждения. Повреждённая губа снова начинает кровоточить; следующий удар — уже ногой — приходится на рёбра.       Холодное дуло прижимается к затылку. Давит до упора. Чуть ли не проламывает кость, пока я захлёбываюсь воем.       — Куда ты денешься? — усмехается он. — Если хочешь жить, сделаешь всё, как я говорю. И поблагодари меня за то, что я покрываю твои преступления, сумасшедшая тварь. Его кровь на твоих руках. На тебе лежит не соучастие, на тебе — убийство. Если раскроешь рот, если скажешь кому-то, горько пожалеешь. Ты знаешь, что делать. Ты это сделаешь. Ну, вперёд.       Дуло скользит по шее, по спине. Замирает между лопаток.       — Не разочаровывай меня, — шепчет он на ухо.       Слёзы градом. Зажимаю рот ладонью, не издавая больше ни звука. Я буду хорошей. Я хорошая, хорошая, хорошая. Я лучшая в мире сестра. Самая понятливая, самая послушная, самая-самая. Всегда прихожу на помощь, если просят.       — Давай уже! — орёт брат, и я хватаюсь за один из мешков, раскрывая.       Затем — за топор. Беру в руки и высоко заношу его над головой. Моя собственная жизнь обрывается — сотни осколков вместо целого человека.       Я хорошая. Я послушная. Я исполнительная. И я очень хочу жить.       *       Настоящее время       — Кто такая Жанин?       Своевременность и скорость в принятии решений — моё второе имя. Задаю вопрос, спустя две недели после встречи, до того успев истрепать себе все нервы и придумать множество вариантов развития событий. Притом уверен: ни один из них не сделал меня ближе к истине. Все мои догадки — хождение по замкнутому кругу и беспрерывные попадания пальцами в небо.       Я собираюсь промолчать и сегодня, но Руперт становится инициатором разговора и умело развязывает мне язык. Несмотря на обещание хранить молчание до последнего, я сдаюсь и рассказываю ему о причине беспокойства.       Готовлюсь к худшему.       Сам не знаю, почему, но загадочная незнакомка, появившаяся ненадолго в моей жизни, и её слова порождают беспокойство, избавиться от которого непросто.       Обещаю себе выбросить и встречу, и короткий разговор из памяти, но в итоге проваливаю задумку. Перед глазами то и дело встаёт образ девушки в строгом костюме, окликнувшей меня в тот день, когда я пошёл против правил и сбежал от Лотара, отказавшись поддерживать продолжение эксперимента.       Оставшись в одиночестве, оказываюсь на перепутье. Мне некуда идти и нечего искать. Сначала я просто катаюсь по городу, без особой цели, прикидывая, куда можно заглянуть, чтобы убить время.       В итоге нахожу один из самых странных вариантов. Ноги приносят меня к школе, в которой — точно помню по многочисленным рассказам — учились близнецы. Типичная немецкая школа, ничего необычного.       Я замираю напротив и долго стою на месте, смутно представляя, зачем сюда сунулся. Не иначе, как стремление стать ближе к истории обоих. Того, чью роль я исполняю несколько недель кряду. И того, к кому питаю чувства определённого толка.       Очередной сентиментальный порыв, ничего кроме.       Я не ожидаю встретить здесь кого-то из старых знакомых — своих или близнецов, — потому голос, окликающий Руперта, становится полной неожиданностью. Я не сразу понимаю, что обладательница высокого, слегка нервного голоса, обращается ко мне, а не к кому-то другому.       — Руперт, какими судьбами? — спрашивает она, подходя ближе, закуривая и протягивая пачку сигарет.       На вид ей можно дать, как тридцать, так и немногим больше.       Судя по тому, что обращается она к Зоммеру по имени, они неплохо знакомы. Судя по жесту, они не просто знакомые. Хорошие приятели, как пример.       — Вы ошиблись, — отвечаю. — Я не Руперт.       — Но... — она осекается, смотрит на меня с удивлением, как будто не понимает, что произошло.       — Эберхард, — представляюсь. — Эберхард Зоммер.       — Как ты здесь оказался? — ошарашено выдаёт она, забывая о тлеющей в пальцах сигарете и ни разу не затянувшись. — Ты ведь не собирался возвращаться. Говорил, что уедешь и больше никогда не появишься в этом городе. Что заставило тебя изменить решение?       — Подул ветер перемен, — пытаюсь отшутиться, не совсем понимая, что происходит. — И я прилетел вместе с ним.       — Забавно, — тянет она и сдавленно ойкает, когда сигарета прижигает ей пальцы. — Прости, что отвлекла. У тебя, наверное, дел полно, а тут я со своими глупостями. Ещё раз извини. Передавай привет Руперту. Хорошо?       — Хорошо. Один момент. Как вас... — начинаю и осекаюсь. — Как тебя зовут?       — Ты не помнишь? — удивляется она, перехватывая рукой полы своего пальто и ёжась от порывов прохладного ветра.       — Нет. К сожалению, нет. У меня небольшие проблемы с памятью. Я многое из прошлого позабыл, — возвращаюсь к любимой отговорке, разыгрывая её перед новым человеком. — Возможно, мы встречались прежде, но я совершенно не помню, кто ты.       — Жанин. Просто Жанин.       Мы прощаемся, и она уходит в противоположную от автобусной остановки сторону, а я остаюсь и смотрю ей вослед, пока она не скрывается за поворотом, унося с собой разгадку исчезновения Эберхарда. Судя по всему, ей что-то известно. Судя по тому, что она передаёт приветы Руперту, ему известно тоже, и сказки о непричастности и неосведомлённости — часть представления, разыгранного на публику.       Слова Лотара впиваются в мозги ржавым гвоздём, разнося инфекцию и порождая сомнения, избавиться от которых, посмеявшись и отмахнувшись, невозможно. Доверие — вопреки недавним убеждениям, — начинает пошатываться.       Я впервые задумываюсь: возможно, Лотар был не так далёк от истины, и у крошки Ру есть несколько неприглядных тайн, среди которых влюблённость в младшего брата — меньшее из зол. Это одна из причин, заставляющих хранить молчание долгое время, и заговорить теперь. Руперт предлагает поехать вместе с ним в Гамбург, вместе провести рождественские праздники, а, получив согласие, тут же спрашивает, что меня беспокоит.       — Ничего, — отвечаю слишком быстро, что, само по себе, наталкивает на подозрения.       — Не хочешь говорить?       — Хочу, но не знаю, как лучше сформулировать свои переживания.       — Попытайся, — предлагает он. — Вот увидишь, у тебя получится.       Внятного рассказа не выходит. Я задаю вопрос и жду на него ответа. Предельно честного и откровенного, способного уничтожить слепые пятна, заставляющие меня переживать и сомневаться в честности.       Кто такая Жанин? Скажи, Руперт. Не молчи.       — Ты не помнишь? — вопросом на вопрос отвечает он, в точности копируя реакцию женщины.       — Нет. Никаких ассоциаций.       Он многозначительно хмыкает. В трубке воцаряется молчание.       — Руперт?       — Миловидная блондинка лет тридцати со строгим взглядом? Носит очки?       — Да.       — Значит, мы говорим об одном человеке. Эта Жанин — бывшая девушка Лотара, — произносит он, вздыхая. — И моя бывшая пациентка. Мы с ней продолжаем поддерживать приятельские отношения. Что удивительно, учитывая крайне неприятную историю, развернувшуюся у них с Лотаром. Я говорил тебе о промахах нашего родственника, набрасывающих тень на его безупречную репутацию. Так вот, Жанин и её история — один из самых крупных его фейлов и прямое свидетельство тому, что инспектор Зоммер из полиции Берлина не такой уж ценный, незаменимый сотрудник, каким периодически себя выставляет.       — Почему?       — Несколько лет назад она подверглась сексуальному насилию. Лотар не стал искать и наказывать виновных. Больше того, заявил, что она во всём виновата сама. Изменила ему по собственному желанию и решила прикрыться историей об изнасиловании. Его видение ситуации реальности, мягко говоря, не соответствовало.       — Ясно, — всё, на что меня хватает.       Я был прав. Реальность действительно не совпала с моими представлениями. Поверить, что Лотар мог настолько равнодушно отнестись к чужой трагедии — не совсем чужой, раз это всё случилось с близким ему человеком — сложно. Не вяжется с образом непримиримого борца за справедливость. Противоречит ему. Перечёркивает, ничего не давая взамен.       — Почему ты заговорил о ней? — интересуется Руперт.       — Она просила передать тебе привет.       — Давно?       — Две недели назад. Чуть больше двух недель, но я замотался и забыл.       — Лжёшь? — поддевает он.       — Вовсе нет, — старательно отрицаю.       — Как получилось, что вы пересеклись?       — Совершенно случайно. Мой спонтанный порыв — развеяться и привести в порядок мысли после перепалки с Лотаром. Я поехал к нашей школе, там мы с Жанин и встретились.       — Неудивительно. Она там работает.       Занимательно. Один из немногих случаев, когда внешний облик многое сказал о человеке, натолкнув на размышления о роде его деятельности, и предположение оказалось верным. В ней и, правда, есть что-то такое, демонстративно-строгое, как и полагается классическим учительницам. Тех, что родом из стереотипных представлений.       — Она приняла меня за тебя. А когда поняла, что ошиблась, очень удивилась.       — Я бы тоже удивился, увидев перед собой человека, от которого десять лет не было ни единой весточки, — замечает Руперт.       — Меня больше удивило другое...       — Что?       — Она сказала, что я не собирался возвращаться. Планировал уехать навсегда. А потом, когда я ответил, что изменил мнение, быстро распрощалась и поспешила удалиться. Кажется, она что-то знает о моём исчезновении. И, кажется, знает немало. Притом, важного.       «Давай, расскажи, что там у вас за секреты. Куда, на самом деле, подевался Эберхард. Почему Лотар подозревает тебя во всех смертных грехах. Какие секреты у вас с его бывшей подружкой разделены на двоих?».       — Ты уверен?       — Более чем.       — Я поговорю с ней. В самое ближайшее время.       — Хорошо. Надеюсь, она не откажется поболтать на эту тему.       — У меня к тебе одна просьба, — говорит Руперт, заставляя насторожиться; голос, предлагающий сделки, а не самый привычный тон; я весь внимание. — Не говори об этой встрече Лотару. Хорошо?       — Обещаю.       Не сомневаюсь в правдивости своих слов. Не беру такси и не несусь тут же домой к Лотару. Не набираю лихорадочно его номер, желая дать признательные показания. Оставляю всё, как есть. Позволяю себе плыть по течению, а не устраивать соревнования с водной стихией. Неизвестно, куда оно меня вынесет. Но — вместе с тем — не факт, что это место будет сильно хуже того, к которому я приплыву самостоятельно, потратив максимум усилий.