Чужая жизнь

      Наши рождественские приключения, обещающие стать одними из самых приятных дней моей жизни, начинаются совсем не празднично, и меня не оставляет мысль, что это отнюдь не случайность. В том, что в наши планы вмешиваются посторонние, есть моя вина. Немалая доля.       Не стоило лишний раз открывать рот и болтать языком, будто это не язык вовсе, а помело. К тому же, я давал обещание. Говорил, что буду молчать, будто тайный агент на допросе, стойко выдерживающий все пытки. Дал слово и вскоре его нарушил, находясь во власти эмоций.       Придурок. Иначе не скажешь.       — Какая прелесть, — иронично замечает Руперт, когда мы вынужденно останавливаемся.       Поток машин на дорогах впечатляет. Кажется, в этом году многих посетила идея о необходимости смены обстановки, все решили в канун Рождества и Нового года поехать куда-нибудь. Меня это удивляет. Я привык к тому, что оба этих праздника, по большей части, семейные, потому и отмечать его принято дома, в компании самых близких людей.       Пока был жив отец, приближение праздника меня радовало. Мы были по-настоящему дружной семьёй. Любящие родители, любимый ребёнок, ощущение радости и счастья, звонкий смех...       Не было причин — отказываться от празднования.       Когда место отца занял зануда Ганс, всё волшебство вмиг улетучилось, зато появились определённые обязанности. Мама говорила, что я поступлю некрасиво и невоспитанно, если откажусь выйти к гостю.       Я неоднократно предлагал им побыть наедине, сам соглашался поужинать в одиночестве, в своей спальне, но Эмма хватала меня за руку и тянула в столовую. Туда, где уже мерцала множеством ярких огоньков большая искусственная ель, пахло распылённым хвойным ароматизатором и искрились в искусственном свете такие же искусственные снежинки.       Вынужденно занимал место за столом и при первой же возможности старался улизнуть в комнату, чтобы свести время общения до минимальных показателей. Пребывание рядом с обоими на ужине стало не частью торжественного мероприятия, а чистой воды формальностью, вызывающей головную боль.       Ганс при каждом удобном и неудобном случае напоминал мне, как держать нож и вилку, как раскладывать салфетку. Говорил, что нужно сидеть прямо и убирать локти со стола. Меня его нравоучения раздражали до белого каления, и я нарочно действовал ему на нервы.       Мы препирались, а проигравшей стороной оставалась мама, мечтавшая о возвращении времён, когда в семье царила здоровая атмосфера, а не режим борьбы с проявлением индивидуальности.       В итоге я всё равно уходил к себе, прихватив тарелку и столовые приборы. Без меня в столовой сразу наступали мир и покой. Странно, что мама, наблюдая данную тенденцию — она не могла не заметить! — продолжала настаивать на необходимости моего присутствия.       Я думаю об этом до тех пор, пока в мои размышления не вклинивается голос Руперта.       — Что случилось? — настораживаюсь.       — Вон та машина, — говорит Руперт невозмутимо, словно сводку погоды на неделю читает, а не делится подозрениями, — преследует нас от самого Берлина, и я не уверен, что это случайность. Не хочу показаться пессимистом, но, похоже, нам сели на хвост и жаждут проверить, насколько правдивы слова об отдыхе.       — А куда ещё мы могли податься? — усмехаюсь, поражаясь тому, насколько Лотар подвержен влиянию параноидальных настроений.       Ладно, в моём случае без них тоже не обошлось.       Периодически моя подозрительность просыпается и жаждет связать воедино несколько нитей, торчащих, как будто бы обособленно друг от друга. Но я быстро беру себя в руки, напоминая, что безвыходных ситуаций не существует. До тех пор, пока человек жив, у него есть возможность и немалое количество шансов — изменить жизнь к лучшему.       — С этим вопросом ты не по адресу, Эббс, — тяжело вздыхает Руперт.       — Тогда?..       — Об этом лучше спросить у нашего милого брата.       — Думаешь, он причастен к слежке?       — А ты в этом сомневаешься?       — Нет. Может, немного... Скорее нет, чем да, — пытаюсь подобрать оптимальный ответ; однозначное отрицание видится мне излишне категоричным.       Оглядываюсь, пытаясь разглядеть в потоке машин ту, о которой говорит Руперт. Длятся поиски недолго. Мой взгляд тоже цепляется за определённый автомобиль. Непримечательный «Хёндай» серебристого цвета. Он действительно успел попасться на глаза в Берлине, продолжает попадаться и теперь.       Да, обычная машина, каких сотни на дорогах. То, что нужно в подобных ситуациях. Я бы удивился, выбери преследователи машину яркой окраски, либо с примечательным рисунком. С их стороны это было бы слишком глупо. Ну, или послужило бы доказательством чрезмерной уверенности в своих силах, попыткой посмеяться, показав, что они открыто за нами следят.       Обнаружив их, перестаю вертеть головой по сторонам и сползаю вниз по сидению. Вспоминаю о дурной привычке родом из раннего детства, прикусываю ноготь на большом пальце, методично его стачивая.       — Это за мной? — спрашиваю.       На самом деле, вопрос следовало бы адресовать себе, а не Руперту. Он понятия не имеет, что происходило в родительском доме. Зато знаю я. И ненавижу себя за неумение вовремя прикусывать язык. Болтун — находка для шпиона. И для инспектора Зоммера, в общем-то, тоже.       — Конечно, — невозмутимо отвечает Руперт. — Тебя обвинят во всём, в чём только можно и нельзя. Закуют в наручники и потащат в участок, выяснять... что-нибудь. Не думаю, что они едут за тобой. Скорее, за нами обоими. Близнецы Зоммер всегда совершают ошибки вместе и никогда поодиночке. Или тебе что-то известно? Что-то, чего не знаю я?       — Ну... — выдаю задумчиво и делая неопределённый жест ладонью.       — Колись, Эббс, — хмыкает он. — Мне нужно знать, какие демоны вселились в Лотара и так настойчиво трепали ему нервы, что он решил отправить за нами своих людей.       — Я придурок, — озвучиваю недавнюю мысль.       — Интересное начало. Разовьёшь мысли или предлагаешь додумать самостоятельно?       — Я сказал ему то, что не должен был говорить.       — А именно?       — Упомянул Жанин, — признаюсь, запуская ладонь в волосы. — Я не собирался этого делать, но так получилось. И, наверное, я даже не жалею. Выражение его лица в тот миг, когда я назвал её имя, было бесценным.       — О, в таком случае, я удивлен.       — Чем?       — Тем, что он только следит за нами, а не сломал тебе шею и не закопал под розами Труды, — произносит Руперт, и я невольно напрягаюсь.       Жду продолжения, но получаю молчание. Лимит откровенности закончился, остались лишь неразрешённые вопросы. Но это мои проблемы, а не Руперта. Настоящий Эберхард знал подробности той неприятной истории, а я — нет. И уповать на возвращение воспоминаний бессмысленно. Не может вернуться то, чего не было.       — Я не говорил, что пересекался с ней недавно, — уточняю на всякий случай. — Просто упомянул её имя.       Руперт кивает, но продолжает молчать. Единственное, что выдаёт его состояние, далёкое от безразличного — пальцы, выбивающие определённый ритм. Он предельно серьёзен и собран. А я, кажется, многое испортил и пустил коту под хвост.       Повод порадоваться, наверное. Есть в мире постоянство. Плохо то, что заключается оно в моём умении портить многое. Романтические моменты и запланированный отдых, как минимум. А как максимум — всё.       «Перестань обвинять себя, — думаю, садясь нормально и снова оглядываясь. — Ты не сделал ничего плохого. Это не такая великая тайна. Они живут в одном городе. Может, пересекаются периодически. Ничего. Оба живы».       Действительно, всё происходит спонтанно. Я не собирался бросаться обвинениями и укорять Лотара в чём-то. Он первый начал, мы сцепились в словесной перепалке, и я задел его за живое, выложив на стол последний козырь.       Лотара проняло. И, да, его лицо в тот момент стоило видеть. Невероятная по своей силе гамма эмоций. От растерянности до желания убивать с особой жестокостью.       Сегодня утром ничто не предвещает беды, когда Лотар, нагружённый многочисленными подарками, приезжает к родителям. Он давно говорил, что особых планов на праздники у него нет, и он собирается провести эти несколько дней в родительском доме.       Для Руперта приглашения, как всегда, не находится, и это — норма для семьи Зоммер. Я привык к такому раскладу. Мне немного обидно за Руперта. Ему, судя по всему, наплевать. Он и в отрыве от родного гнезда чувствует себя прекрасно.       Завтрак проходит отлично, но всё портится, стоит мне открыть рот и сказать, что я не планирую оставаться здесь. У меня своё представление о том, чем можно заполнить неделю отдыха, и я собираюсь покинуть общество одних родственников, чтобы присоединиться к другому.       — То есть, как это, ты не будешь праздновать здесь? — хмурится Лотар, услышав мои откровенные признания. — Ты совсем с ума сошёл?       — Эбби, ты ведь всегда праздновал с нами... — начинает Гертруда.       Она запинается, и я мысленно продолжаю её спич. Эберхард всегда праздновал с ними, пока не исчез. Это первое Рождество в истории семьи после возвращения блудного сына, а он вместо того, чтобы сидеть у камина и покорно позировать для семейных фотографий, собирается сбежать. Опять. Снова. Не столь важно, какими словами об этом сказать. Важна сама суть, а она в том, что я плюю в лицо родителям и Лотару.       Плохой сын. Омерзительный. Приверженец тёмных цветов в одежде, по неведомым причинам затесавшийся в среду обожателей белоснежных плащей. Они терпят моё присутствие в надежде, что однажды я раскаюсь и приму их сторону, а в итоге получают чёрную неблагодарность. Змея на груди пригрели. Бедные. Несчастные.       — Я собиралась приготовить твою любимую индейку с клюквенным соусом, — продолжает бесцветным голосом, опуская руки и вытирая их о фартук с белыми кружевами.       Давление на жалость, укор, намёки, а то и открытые заявления. Утверждения, будто я не ценю заботу и думаю исключительно о себе, о собственных прихотях. Эгоист, идущий по головам и пренебрегающий чужой добротой, хотя следовало бы испытывать благодарность и кланяться в ноги.       — Только не говори, что снова к близнецу потащишься, — наседает Лотар. — Сколько раз нужно повторить, чтобы ты понял?!       Они на пару с Гертрудой составляют отличный тандем, неоднократно мной вспоминаемый. Тот самый, классический. Добрый и злой полицейский.       Пока одна окружает заботой, предлагая плед, чай, индейку и прочие прелести уютной жизни, второй бросается обвинениями и называет меня сумасшедшим, неспособным самостоятельно принимать важные и нужные решения.       Тиль, по обыкновению, активного участия в споре не принимает. Он сидит с газетой, периодически поправляет очки, сползающие на кончик носа, кашляет негромко, когда участники спора повышают голоса. Сам не вмешивается. Живое воплощение невозмутимости.       — А что, если да? Или у вас зарезервировано место для него? Что-то не вижу его за столом.       — Он сам принял такое решение!       — Значит, были причины.       — Не было!       — Уверен?       Лотар не отвечает, а я выхожу из кухни, напоследок пнув стол. От удара он шатается, моя чашка моментально опрокидывается. Недопитый чай разливается по полу, но меня это не волнует.       Прощай, душевное равновесие. Привет, раздрай.       — Вернись обратно. Немедленно! — кричит Лотар.       Притормаживаю ненадолго, но не для того, чтобы покорно вернуться, сесть за стол, извиниться, улыбнуться и включиться в их игры. Для того чтобы показать Лотару средний палец, увидеть, как его ладони сжимаются в кулаки, и скрыться в спальне.       Достав дорожную сумку, бросаю туда вещи, приготовленные заранее. Внизу бушует ураган. Он же набирает обороты, когда я спускаюсь по лестнице и пытаюсь прорваться к двери. Лотар летит ко мне, хватается за ручки сумки, тянет обратно.       — Ты никуда не поедешь с ним, — шипит яростно.       — Ты мне запретишь? — хмыкаю. — Запрети. Давай. Попробуй. Но не удивляйся, если я не прислушаюсь к советам, но зато с большой радостью пошлю тебя куда подальше.       — Тебе не нужно с ним общаться. Он не такой, каким хочет показаться. Он тебя в пропасть столкнёт, а ты и рад будешь. Неужели не понимаешь, Эбби...       — Если ты так хочешь быть героем, спасая людей, почему помогаешь им выборочно? Что за разделение на касты? Мы вроде не в Индии, а, братишка?       — Что? — изумляется он. — О чём ты?       — Почему ты рвёшься защитить меня от мифических опасностей, но при этом не стал помогать девушке, оказавшейся в беде? — спрашиваю, делая шаг вперёд и резко, пока Лотар находится в растрёпанных чувствах, выдёргивая сумку из его рук. — Что смотришь, Лотти? Совесть мучает? Или как? Хочешь сказать, не было такого? Не понимаешь, о чём я говорю? Так я напомню. Привет тебе от Жанин. Большой и пламенный.       Он хватает воздух ртом, напоминая рыбу, выброшенную на берег. Краснеет, синеет, бледнеет, будто хамелеон. Цвет его лица меняется меньше чем за минуту десяток раз.       Вспоминаю Ганса, демонстрировавшего каждый раз схожую реакцию на мои слова и поступки. Усмехаюсь. Ни одна из его истерик никогда не доставляла сильнее, чем это представление в исполнении Лотара.       — Счастливо оставаться, — говорю, салютуя свободной рукой, и скрываюсь за дверью.       Зоммеры остаются втроём. Есть индейку, разгадывать кроссворды, перемывать кости неблагодарным детям и братьям, сетовать на пробелы в воспитании и дурные нравы, которые ничем не исправить.       А я лечу к четвёртому представителю их семьи. Провожу несколько часов в его квартире, сажусь к нему в машину. Забываю о советах Лотара и вверяю свою жизнь в руки этого человека.       — Руперт? — зову тихо.       — Да?       — Ты в ярости?       — Вовсе нет.       — Тогда почему молчишь?       — Продумываю план дальнейших действий.       — И как? Удачно?       — Похоже на то, — говорит он, и угол рта приподнимается в подобии торжествующей ухмылки. — Пристегнись, детка, и доверься мне. Нас ждут опасные приключения. Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.       *       Не всеми советами нужно пренебрегать, поступая по-своему и пробивая каменные стены лбом. Существуют не только рекомендации, которые можно смело назвать напрасным сотрясанием воздуха, но и те, к которым стоит прислушаться. К числу последних относится тот, что даёт мне Руперт.       — Покатаемся? — спрашивает, когда я выполняю просьбу и щёлкаю ремнём безопасности.       — Планируешь устроить догонялки на дороге?       — Именно!       — Хочешь, чтобы наши преследователи разбились? — предполагаю.       — Вовсе нет. Просто хочу, чтобы они оставили нас в покое. Как принято говорить, живи сам и дай жить другим, — замечает Руперт. — Если страшно, ты знаешь, что делать, Эббс?       — Что?       — Закрой глаза. И никогда во мне не сомневайся.       Я крепко зажмуриваюсь и немного — вообще-то достаточно сильно — завидую Руперту, способному действовать хладнокровно и сдержанно. Он не ударяется в панику при возникновении опасности, выглядит невероятно уверенным в себе и своих силах, принимает решения и не отступается от них.       Закрытые глаза — не вариант спасения. Не становится легче. Напротив, кошмарит сильнее прежнего.       Под сомкнутыми веками все существующие ужасы. Вылетающие навстречу автомобили, самосвалы, грузовики. Некстати закончившееся топливо, как следствие, вынужденная остановка. Окна, разбиваемые рукоятью пистолета. Крошится стекло, пули оставляют трещины, попадают в колёса. Автомобиль заносит, крутит во все стороны. Он переворачивается. Пробитый бак. Разлитое топливо, столб огня, оглушительный взрыв.       Хочется заорать, и я почти готов сделать это, несмотря на то, что мы всё ещё продолжаем тащиться в пробке, а не разгоняемся до огромной скорости, от которой закладывает уши.       — Не трясись, Эббс, — хмыкает Руперт, улучая момент и запечатлевая на моих губах поцелуй.       Тянусь к нему, желая обнять за шею и продлить прекрасное мгновение. Но он уже отстраняется и снова внимательно смотрит на дорогу, изредка отвлекаясь на зеркала, дающие необходимый обзор.       Экспресс-терапия подошла к финалу, на большее рассчитывать не приходится. Остаётся только полагаться на удачу, скрестить пальцы и надеяться, что мы сумеем выбраться из передряги живыми.       — Умойся, ублюдок, — выдаёт Руперт саркастично, обращаясь к невидимому собеседнику. — Вместо того чтобы следить за другими, следи лучше за собой.       Разумеется, он обращается к Лотару. Других кандидатур не существует.       Обнимаю себя за плечи, до боли стискивая пальцы. И заставляю смотреть вперёд. Смотреть и ничего не бояться.       Руперт прав. Эта машина действительно следует за нами. Они ведут нас до Гамбурга. Продолжают вести и после того, как мы въезжаем в город.       В первый наш визит сюда я делаю незамедлительный вывод о том, что Руперт неплохо знаком с городом. Сегодня я готов подписаться под заявлением, гласящим, что он знает его, будто свои пять пальцев. Знает гораздо лучше, чем я, проживший здесь безвылазно несколько месяцев. Не похоже, что он приезжает изредка, заглядывая на чай к пациентке и её родственникам.       Улицы, переулки, проспекты сменяют друг друга, словно кусочки стёкол в калейдоскопе. Стремительно. Они проносятся, пролетают мимо. Я не успеваю понять, где мы находимся, чувство ориентации в пространстве потеряно окончательно и бесповоротно.       Потому, когда машина останавливается, я не сразу могу поверить в реальность происходящего. Но мы действительно стоим на месте. С трудом разжимаю пальцы, с трудом восстанавливаю дыхание, с трудом различаю силуэты, скрытые в полумраке. Машина стоит у ворот какого-то дома, погружённого во тьму. Видимо, пункт назначения.       В последний раз я вижу машину наших преследователей на перекрёстке. Мы успеваем проскочить прежде, чем меняется сигнал светофора. Им приходится задержаться. Мы получаем преимущество и вырываемся вперёд, а остаток дороги преодолеваем на скорости, допустимой регламентом. Но всё равно прийти в себя получается после остановки. Не раньше.       — Оторвались, — говорит Руперт, поворачиваясь ко мне. — Это было сложно, но не невозможно.       — Оторвались, — повторяю эхом, но тут же замолкаю, когда большой палец касается уголка моего рта.       Закрытые чёрные перчатки для вождения. Взгляд, наполненный торжеством.       — Гордишься мной?       — Безмерно, — отвечаю, с трудом выговаривая слова.       Невозможно сосредоточиться и оставаться невозмутимым, ощущая его прикосновения и жар обжигающего дыхания на губах. Он замечает это и наслаждается произведённым эффектом.       Обманный манёвр. С его стороны.       До последнего уверен, что Руперт меня поцелует. Но он, тихо хмыкнув, отстраняется, открывает дверцу и выбирается из машины. Собираюсь скопировать его действия, но получается не с первого раза. Он твёрдо стоит на ногах, а меня пошатывает и подташнивает, словно я основательно набрался и отчаянно нуждаюсь в помощи. Руперт вовремя оказывается рядом, подхватывает, не позволяя нырнуть лицом в снег.       — Осторожнее, Эббс.       — Вестибулярный аппарат ни к чёрту, — констатирую очевидный факт, хватаясь за Руперта и забрасывая руку ему на шею. — Или просто наша сегодняшняя гонка была сумасшедшей.       — Сумасшедше-прекрасной, ты хотел сказать?       — Ты издеваешься надо мной, что ли? Или серьёзно считаешь, что от подобного реально словить кайф?       — Нисколько. Мне доставляет сам факт того, что мы сумели провести их. И Лотара заодно. Тебе разве нет?       — Если рассматривать с этой позиции, — говорю, проводя кончиками пальцев по воротнику его пальто и забираясь под ткань; Руперт, ощутив прикосновение, невольно вздрагивает. — Что это за место?       — Отличный дом, в котором мы проведём выходные и праздники, — отвечает. — К сожалению, не моя собственность. Пришлось арендовать на время и попросить давнюю приятельницу приготовить всё к нашему появлению. У Дженнифер отличный вкус, потому думаю и вместе с тем о-очень надеюсь, что тебе здесь понравится.       — Мне уже нравится.       На свежем воздухе становится легче. Тошнота постепенно отступает, в голове наступает просветление. Ещё немного, и станет по-настоящему хорошо.       — Ты ещё не видел, что внутри.       — Тем не менее.       По-настоящему хорошо мне становится буквально через несколько минут. Мы поднимаемся по ступенькам и оказываемся у двери. К ней-то Руперт меня и прижимает, практически сразу запуская руки под куртку. Оттягивает воротник, прикусывает кожу на шее, отчего вдоль позвоночника проходит лёгкая дрожь, а головокружение, спровоцированное погоней, сменяется тем, от которого избавляться не хочется, зато продлить ощущения я не отказался бы.       Каждый момент отпечатывается в памяти, каждое касание оставляет невидимые ожоги. Больно? Больно, разумеется. Но я хочу, чтобы это продолжалось и повторялось ещё много-много раз.       — Иди, Эббс, — говорит Руперт, отстраняясь и вкладывая мне в ладонь ключи от дома. — Разберусь с машиной и присоединюсь к тебе.       — Надеюсь, это ненадолго?       — Минутное дело, — гладит меня по щеке, целомудренно целует в висок и идёт к машине, а я захожу в дом.       Дженнифер, которой, судя по короткому представлению, нет равных в плане оформления помещений к праздникам, стоит отдать должное. Она действительно постаралась на славу. Помещение не выглядит обезличенным, но искусственности, натянутости и шаблонности в оформлении тоже нет. Всё выглядит так, словно она оформляла дом для давнего знакомого, чьи вкусы изучила «от» и «до», а потому прекрасно знает, что ему понравится.       Устраиваю куртку в шкафу, перебрасываю сумку через плечо и поднимаюсь на второй этаж.       Минутное дело оказывается не таким уж минутным. Во всяком случае, я успеваю принять душ, переодеться, пересмотреть напитки, стоящие в баре, выбирая, что мы будем пить этим вечером.       Когда Руперт показывается на пороге дома, я открываю бутылку и разливаю вино по бокалам. Один из них и протягиваю Руперту, когда он заходит в гостиную.       — До праздника ещё несколько дней, так что вряд ли это в его честь. Есть повод? — спрашивает, принимая бокал и слегка покачивая его из стороны в сторону.       — Есть. И множество. Например, твои показательные выступления и победа, вырванная из чужих рук, — говорю, чуть склоняя голову. — Выпьем за это или предложишь свой тост?       — У меня он в единственном числе, но зато с этого года на все времена, — говорит Руперт, протягивая свободную руку и отводя мои волосы назад.       — За счастье?       — Нет, Эббс. За тебя. За твоё возвращение. Из всего, что со мной случалось за год, это событие — лучшее, и оно вне конкуренции.       — Значит, за меня, — говорю, поднося свой бокал к его.       — Скромность — вторая натура.       — Почему бы и не поскромничать, когда тебе постоянно напоминают, насколько ты значим и любим? — задаюсь риторическим вопросом и делаю небольшой глоток.       Вкусно. Ничем не хуже того, что мы распивали с Гюнтером во времена нашего совместного путешествия.       Руперт пристально смотрит на меня, и мне хочется попросить не смотреть так.       Или, наоборот, смотреть так всегда.       Потому что это восхитительное чувство: знать, понимать, видеть, ощущать, насколько от тебя зависим другой человек. Не каждый встречный, конечно. Исключительно тот, внимания которого ты жаждешь, которым мечтаешь обладать. Которого обожаешь, хотя не до конца понимаешь, когда ситуация вышла из-под контроля. Как получилось, что спонтанная попытка спастись, назвавшись чужим именем, превратилась из опасного приключения в головокружительный роман.       — Руперт, — зову его, и больше слов не нужно.       Он прекрасно понимает без продолжительных речей. Отставляет свой бокал на столик, забирает тот, что в моих руках, и пристраивает его рядом со своим.       — Опасность заводит, не правда ли? — спрашивает.       — Правда, — выдыхаю, невольно облизывая губы.       — В таком случае, сегодня у нас была шикарная прелюдия, — говорит Руперт, и от его хрипловатого голоса кровь быстрее бежит по венам, словно пузырьки в шампанском.       — Роскошная. Роскошнейшая, — то немногое, что успеваю ответить, прежде чем он накрывает мой рот своим и заставляет позабыть обо всём на свете.