Чужая жизнь

      До недавнего времени мне казалось: на свете не существует человека, способного не только привлечь моё внимание, попутно спровоцировав пробуждение сексуального желания, но и зацепить, что называется, намертво.       Большая часть моих увлечений была мимолётной, а то, что длилось дольше обычного, строилось преимущественно на сексе. Ни эмоциональной привязанности, ни желания узнать ближе, ни стремления удержать на себе внимание другого человека, как можно дольше.       Пока мы были с Гюнтером, мне нисколько не претила мысль о возможном появлении в его жизни кого-то, кроме меня. Возможно, переключись он на кого-то другого, я бы не придал значения, а пожелал счастливого пути и с лёгкостью оставил эти отношения в прошлом.       С Рупертом, насколько бы пошло и избито это не звучало, всё действительно иначе. И если об этом думаю я, долгое время считавший себя человеком без души и сердца, неспособным на проявление искренних чувств, то стоит признать: всё серьёзно.       Серьёзнее, чем казалось в самом начале, когда, стоя на кухне, я удивлённо таращился на свою копию. Серьёзнее, чем я думал во время вылазки в «Solar Bar». Серьёзнее, чем могло показаться в то утро, когда я впервые опустился перед ним на колени.       И едва ли мои переживания — результат окончательного слияния с тем, чей образ я старательно отыгрываю день за днём.       Сколько помню, мне всегда нравилось заниматься сексом именно в первый — и в большинстве случаев — в последний раз. Делать ставки в разговорах с самим собой, выдвигать предположения, каким любовником окажется новый знакомый. Насколько превзойдёт ожидания, оправдав их в полной мере и сверху добавив, или разочаровав, оказавшись на порядок хуже.       Было в этом что-то такое, по-особенному интригующее и захватывающее. Момент, когда одежда оказывается на полу, когда тела сливаются воедино, и не остаётся ничего, кроме желания, окутывающего, будто туманом, всегда был чем-то прекрасным. Мне нравились восхищённые взгляды, которыми меня одаривали, нравилось собирать свою коллекцию впечатлений.       Иногда я думал: это — именно то, ради чего стоит жить. Сомнительный повод просыпаться по утрам, — кажется, в Японии это называется икигай? — чтобы вечером снова отправиться на поиски приключений для задницы. И для всего остального — тоже, но для неё — в первую очередь.       Ставлю сто евро, японцы с их глубинной философией и возвышенными понятиями посчитали бы мои умозаключения смертельным оскорблением.       Мне неоднократно доводилось слышать, что некоторые люди во время первого секса испытывают неловкость, переживают и, как следствие, сами всё портят. Для меня это никогда не было проблемой, а чужие волнения и тревоги, возникавшие буквально на пустом месте, веселили.       Сегодня я оказываюсь в шкуре одного из таких людей.       Сегодня я даже вспоминаю свой самый первый опыт. Он случился на спор. Вначале было больно, а потом — никак. Мы молчали, курили и даже не пытались подобрать тему для разговора. Это не угнетало, было поразительно всё равно. Не то, чтобы феерия, но почему-то я решил продолжить экспериментировать, и в результате втянулся. Многому научился. Со временем мне многое стало нравиться.       Основная причина моих нынешних волнений в том, что я не знаю, каким был в постели Эберхард. Он мог быть паинькой в жизни, но оторвой в койке, а мог везде придерживаться единой тактики поведения. Он мог неизменно молчать, зажимая рот ладонью, чтобы не проронить ни звука, а мог отрываться по полной, не боясь привлечь внимание, возбуждаясь от осознания приближения опасности в разы сильнее, чем обычно.       Нелепый повод для беспокойства. С момента исчезновения прошло приличное количество времени. За это время он, если Лотар прав, и не было никакого похищения, зато был побег, мог сотню раз изменить былым привычкам. Попробовать множество ролей и масок, как в жизни, так и в кровати. Не останавливаться на одном амплуа.       Какова вероятность, что он, нисколько не изменившись, остаётся всё тем же невинным юношей, в которого страстно влюбился близнец? Минимальная, практически нулевая.       За десять лет он мог стать другим человеком. Наверняка им стал. При условии, что судьба его не сложилась трагически.       Разделавшись с остатками сомнений, я отвечаю на поцелуй. И делаю это с не меньшим, а то и большим энтузиазмом, позволяю себе не сдерживаться, не сомневаться, не ограничивать себя в действиях. Не задумываться о том, что завтра и потом. Думаю лишь о том, что сейчас. О том, кто рядом. И о том, как отчаянно сильно я этого человека хочу.       Я всё ещё помню его замечание, брошенное то ли в шутку, то ли всерьёз, и, когда рядом находится стол, просто не могу сосредоточиться на чём-то другом. Это то же самое, что пытаться решать задачи повышенной сложности, когда рядом лежит порнографический журнал, и взгляд гораздо чаще цепляется за глянцевые страницы, нежели за задачник. Бессмысленно переключаться, когда накатывает возбуждение, бельё становится влажным от смазки, член — твёрдым, когда на него давит молния джинсов, ставших слишком тесными и неудобными.       «Перестань сдерживаться и обращаться со мной, будто с хрупкой вещицей, требующей деликатного подхода», — думаю, позволяя стянуть с меня свитер с норвежскими звёздами.       Я не стану возражать, если Руперт решит причинить мне боль, не стану останавливать, если его пальцы будут оставлять синяки на моих бёдрах, не закричу, если он укусит сильнее, чем кусает теперь. Просто пусть делает всё, что на ум придёт. Пусть он будет рядом.       Со мной.       Во мне.       Зашкаливающая потребность.       Желание касаться его кожи, чувствовать, что между нами больше нет раздражающих тряпок. Желание оказаться перед ним без одежды, в самой развратной позе, которая без слов говорит, кричит даже о том, что мне необходимо.       Увидеть, как летят на пол бокалы, бутылки и прочая мелкая утварь. Услышать, как бьётся стекло. Заметить краем глаза, как разливается по полу вино.       Хочу, чтобы Руперт уложил меня на этот стол.       Чувствовать под лопатками твёрдость столешницы, цепляться за края...       Я ошибаюсь. Посуда остаётся целой. А вино разливается не по полу — по моему телу.       Руперт укладывает меня на диван, стоящий в гостиной. Похоже, до спальни мы уже не доберёмся. Или доберёмся, но не сейчас.       Тяну Руперта за собой, продолжая обнимать его за шею и не позволяя отстраниться надолго. Снова и снова прижимаюсь к его губам. Вылизываю рот, чувствую ответное прикосновение языка, жадные касания рук. Дыхание у обоих сбивается. И это радует. Ни намёка на равнодушие.       Я не сомневаюсь в своих желаниях. Я не сомневался в них никогда, но теперь более чем уверен. Он, полагаю, со мной солидарен.       Когда он прихватывает край футболки, вторая ладонь скользит по животу, поглаживая.       — Боишься? — спрашивает Руперт, склонившись близко-близко, так, что мы соприкасаемся лбами.       — Нет, — отвечаю сразу и без малейших сомнений.       Он не снимает мою футболку полностью. Использует вместо верёвки, чтобы перетянуть мне запястья. Не самая любимая вариация, тем не менее, в его исполнении она меня не отталкивает. Он выбирает это? Что ж... Так, значит, так. Я принимаю правила игры, готов внимательно их выслушать и следовать каждому беспрекословно. Пусть их будет, как можно меньше, а большая часть всего познаётся на практике. Так теория лучше усваивается. Сама по себе она бесполезна.       — Не двигайся, — шепчет Руперт, окончательно сняв с меня одежду. — Не шевелись, иначе всё разольётся.       Бокал в его руке накреняется. Я прикрываю глаза. Прохладная влага растекается, оставляя за собой чуть липкие дорожки.       Выдох. Запрокинутая голова. Жар по всему телу. Снова это напряжение, граничащее с болью. Ненависть к зависимому положению.       «Трахни же меня. Трахни уже».       Руперт медленно слизывает вино, а мне хочется схватить его за волосы, давая понять, чего я хочу в данный момент больше всего. Мне нужно, чтобы он прикоснулся к моему члену, чтобы язык прошёлся по всей длине, чтобы на коже остался влажный след. Мне хочется почувствовать эту теплоту и влажность, толкнуться в горло, кончить ему в рот, а после — смотреть на его опухшие губы. Он будет прекрасен, я в этом не сомневаюсь. Нужно, чтобы он всё-таки исполнил давнее, практически заветное — четыре грёбаные недели, целая вечность! — желание и отсосал мне.       Он этого предсказуемо не делает. Ему нравится наблюдать за моей беспомощностью, и он не пытается этого скрыть.       Допивает остаток вина из бокала одним глотком. Склоняется ко мне, прижимается к губам, передавая жидкость в поцелуе. Ладонь скользит по спине, заставляя прогибаться, прижимаясь. Замирает на пояснице.       Покорно глотаю. Облизываю губы, когда он отстраняется.       Ладонь тоже исчезает.       — Перевернись, — говорит Руперт, и я снова улавливаю в его голосе знакомые нотки.       Наполовину приказной тон. Точь-в-точь, как там, в его спальне. Когда он надеялся увидеть продолжение, но вместо того, чтобы остаться зрителем, переквалифицировался в участники.       Сегодня ему дважды повторять не приходится. Я делаю то, что он хочет. Откровенно и бесстыдно предлагаю себя, широко расставляю колени.       Плевать, как поступил бы на моём месте Эберхард. Как долго пришлось бы повторять Руперту свои просьбы-приказы, прежде чем тот решился бы. Здесь нет Эберхарда, но есть я. Мои желания гораздо важнее.       Руперту, похоже, нравятся послушные, но вместе с тем — инициативные любовники. Один, определённый. Тот, кто всегда поддерживает его начинания. Как в жизни, так и в постели.       Я повторно закрываю глаза и хватаю моментально пересохшими губами воздух, ощутив влажное прикосновение между ягодиц.       Шах и мат, детка. Такого я от Руперта точно не ожидал.       Он лижет мастерски, уверенно, без ложной скромности и фальшивого стеснения. Касается кончиком языка, не проникая внутрь, а лишь поддразнивая. Делает всё ровно так, чтобы я потерял голову, чтобы моё восприятие происходящего размыло, чтобы я не понимал, кто я, что и где. У него восхитительный язык. Умелый. Слишком умелый...       Я снова проигрываю самому себе, снова кричу, практически срываю голос, но мне это нравится.       Смазки много, она капает и постепенно собирается в небольшую лужицу. Каждый раз, когда я двигаю бёдрами, головка члена скользит по этой смазке, даря острые ощущения. Запредельные, фантастические, на грани.       Прижимаюсь лбом к подушке и тяжело дышу. Кровь, как лава. Тело, как воск — работай с ним, Руперт. У тебя, несомненно, получится вылепить то, что необходимо.       — Трахни меня, — шепчу в полузабытьи. — Пальцами, членом... Чем-нибудь. Только, пожалуйста, не думай останавливаться и задвигать возвышенные речи про любовь. Я этого не вынесу.       Он не отвечает, но к просьбам прислушивается.       Снова оказываюсь на спине. Футболка летит в сторону, и руки, наконец, свободны. Бросает в жар от воспоминаний. И всё-таки мысли о первом разе были не так уж не к месту.       Цепляюсь за плечи Руперта, невольно срываясь на скулёж, пока он подготавливает меня пальцами. Снова дразнит, проникает не сразу. Медленно, слишком — непростительно — медленно.       Насаживаюсь сильнее, наслаждаюсь движением внутри и почти проваливаюсь в мягкую, ласковую темноту, чувствуя, как подушечки то и дело проезжаются по простате. Он растягивает долго, умело подводя к желанному оргазму; заставляет меня кончить от одних пальцев. И, хотя в подготовке нет особой необходимости, я всё равно не протестую, не тороплю. Продолжаю играть по его правилам. Всегда буду так делать. Всегда.       Руперт вытирает ладонь, испачканную спермой, о футболку и вновь нависает надо мной.       Он возбуждён, но фантастически умеет контролировать себя. Тянусь, чтобы снять с него джинсы и нижнее бельё. Расстёгиваю пуговицы, молнию. Запустив под ткань ладонь, устраиваю её на его заднице, сжимая.       Однажды я до него доберусь. Однажды он будет течь подо мной, как сука и умолять, как можно скорее, его отыметь, а я буду делать вид, что не слышу просьб. Зато потом, когда он сорвёт голос, подарю ему желанную разрядку. Это будет один из лучших оргазмов в его жизни. Один из множества лучших. И все они будут связаны со мной.       — Ни о чём не думай, — просит он, поглаживая меня по скуле. — Ни о чём не переживай. Ничего не бойся. Просто будь собой. Будь собой настоящим, Эббс. Скажи, чего ты, на самом деле, хочешь?       Меня ненадолго прошибает невидимой волной. Будто током. Даже дар речи ненадолго теряется; меня бросает из кипятка в ледяную воду.       Когда он говорит «будь собой настоящим», я испытываю прилив паники. Страх моментально исчезает, когда Руперт называет меня именем брата. Но в первый миг...       Это словами не передать.       Мне кажется, он знает обо мне всё. Мне кажется, он видит меня насквозь.       К счастью, только кажется.       — Чего ты хочешь, Эббс? — повторяет он, продолжая пристально смотреть мне в глаза и читать все мысли, что бегущей строкой там отражаются.       — Твой член. В моей заднице. Как можно скорее. Немедленно, — выдаю размеренно, после впиваюсь в его губы страстным поцелуем и с готовностью раздвигаю ноги.       *       Я не суеверен. Никогда таковым не был и вряд ли однажды стану, но эти несколько дней наполняются определёнными знаками, избавиться от мысли о которых у меня с первого раза не выходит.       Прежде, чем они вылетают из головы, приходится основательно перетрясти их, выбивая метания и сомнения, словно пыль из старого занавеса, провисевшего десятки лет в заброшенном здании театра.       Знаки. Предупреждения. Тайные знания. Иносказательный смысл.       «Смерть идёт за тобой. Стоит у тебя за спиной».       Откидываюсь на подушки, закрывая лицо руками. Воспоминание о предсказании сомнительной ценности слишком глубоко засело в мозгу. И хотя я убеждаю себя, что это глупая детская забава, принятая на вооружение решившими подурачиться взрослыми, тонкая полоска бумаги с чёрными буквами раз за разом встаёт перед глазами.       Всё начинается спонтанно.       Это маленькое происшествие никак не указывает на приближение опасности, но мой мозг выдаёт странную ассоциацию, и она оказывается стойкой, а не мимолётной.       Приступ паранойи начинается с тёмно-синей рубашки, столового ножа и разрезанного на две части граната. Мне лень разбирать его на зёрнышки, поэтому я просто прошу Руперта принести мне фрукт и нож.       Плод не просто спелый. Он переспелый. Красный сок брызгает во все стороны, растекается по пальцам. Я подношу его к губам, слизывая терпко-липкие капли. Вторая половина остаётся лежать на блюдце.       По неосторожности умудряюсь опрокинуть его, и вот уже красный сок окрашивает постельное бельё. Обычное дело. Никто не обратил бы внимания. Сменил простыни и забыл. А я отчего-то запоминаю.       Наверное, всё дело в том, что я вижу не сок, а кровь. Она же теперь алеет на моих губах.       — Восхитительное зрелище, — произносит Руперт, протягивая мне салфетку.       — Что в нём такого примечательного?       — Ты словно сошёл с картины прерафаэлитов, — говорит он, забирая вторую часть граната и выскабливая ложкой несколько зёрен. — Думаю, со мной бы многие согласились, появись у них возможность разделить с тобой сегодняшнее утро.       — Увлекаешься этим направлением живописи?       — Нет, — качает головой он. — Но слишком много в твоём облике схожих черт с известным творением мирового искусства. И цвет рубашки, и этот гранат в руках.       — «Прозерпина» Россетти, — замечаю, демонстрируя скромные, но вполне достаточные для среднестатистического обывателя познания в области живописи.       — Именно, — подтверждает Руперт, забрасывая в рот несколько зёрен, а вторую порцию предлагая мне.       Послушно открываю рот, принимая подношение. Мы продолжаем обсуждать картины, планируем как-нибудь выбраться вместе в галерею, незаметно приканчиваем гранат, оставляя от него лишь горку семечек и кожуру с плёнками. И я почти забываю о своих недавних опасениях. Но ближе к вечеру накатывает ещё одна волна странных чувств.       Снова кровь на губах. Облизывая их, я почти ощущаю её вкус.       Только, спустя время, понимаю: показалось. Не было никакой крови. Просто разыгралось воображение.       То, что происходит в дальнейшем, на воображение уже не списать. Это не сон. Я специально — под одеялом — провожу ногтями по запястью, надавливая с силой, чтобы проверить. Больно, но я не подаю вида, продолжая лежать с закрытыми глазами.       Ощущаю постороннее присутствие в спальне. Руперт стоит в дверях, пристально наблюдая за мной. Он не видит моего лица, искренне верит, что у меня фаза глубокого сна и полное отсутствие связи с реальностью.       Поддерживаю его начинания, играю по его правилам, как и обещал.       — Прости меня, — говорит он. — Иногда ради собственного благополучия нам приходится жертвовать кем-то. Я пожертвую тобой.       *       Думаю об услышанном весь день. Утром, в обед и вечером. Об этом и о предупреждениях, исходивших неоднократно от Лотара.       Он говорил, что Руперт совсем не тот, кем пытается казаться. Отличный притворщик, замечательный игрок. Многое скрывает, о многом умалчивает. Изображает безграничную любовь, при этом не упускает случая — продемонстрировать превосходство, манипулирует глупым младшим братом. А тот и рад стараться. Крутится-вертится, словно флюгер. Собственного мнения не имеет, зато свято верит старшему близнецу, во всём на него полагается, во всём доверяет.       У нас с Эберхардом много общего, признаю, сидя на застеклённой веранде и глядя на кусочек заснеженного леса. Мы оба влюблены в этого человека. Он обоих использует в своих целях.       Что по этому поводу думаем мы, его не волнует. С какой стати? Когда на первый план выходят собственные интересы, всё остальное — неизбежно и неоспоримо — меркнет.       Эгоизм — не преступление. Если только с точки зрения морали. Уголовную ответственность за него никто пока не понёс. В противном случае, за решёткой оказался бы каждый второй человек на планете, а, может, и все, без исключения.       Наше с Рупертом временное убежище расположено в пригороде. То, что мы потратили приличное количество времени на игру в догонялки по центральным улицам — отвлекающий манёвр. На самом деле, в городе нам делать нечего.       В первый день пребывания здесь я полностью проникаюсь атмосферой и задумкой. Праздничное настроение, восторг от слов и действий, зимняя сказка в подарок. Постепенно флёр рассеивается, цветы увядают, романтика исчезает, и я начинаю видеть ситуацию в истинном виде, без прикрас.       Я прихожу к выводу: нужно придумать способ сбежать отсюда, без промедления. Хоть босыми ногами по снегу. Главное — не упустить момент, не позволить уничтожить себя.       Возможно, когда-то настоящий Эберхард тоже это понял, решил исчезнуть, чтобы обезопасить себя, и не стал откладывать задумку в долгий ящик.       То, что я вернулся под его именем, оживило ситуацию, поставленную на паузу. Все снова зашевелились, забегали, словно тараканы, и только я тупо лежал, раскинув лапки в ожидании, когда мужчина мечты, внезапно появившийся на горизонте, соизволит присунуть мне хотя бы раз, а лучше — несколько.       В конце концов, до меня снисходят. Доказывают силу собственных чувств, умело играют на невидимых струнах души, как принято говорить, подбирают ключи к сердцу. Я оглянуться не успеваю — уже влюблён по уши.       Мы с Рупертом занимаемся любовью всю ночь. Даём себе передышку и снова бросаемся в объятия друг друга. Он шепчет, говорит, кричит о своей любви, нежно гладит меня по щеке, осторожно убирает волосы от лица, трепетно целует ресницы.       Я не падаю в любовь, я тону в ней сильнее, чем в самом глубоком из бассейнов, что доводилось видеть.       Мы засыпаем на рассвете, а просыпаемся...       Руперт явно раньше.       Я — под аккомпанемент его признаний о желании пожертвовать мною во благо, во имя великих целей.       Что за цели, и смутно не представляю. О деталях говорить не приходится. Пытаться докопаться до истины, прижимая его к стене — опрометчивое решение. Всё равно ничего хорошего не выйдет. Он не станет откровенничать.       Вспоминая о прошедшей ночи, невольно задаюсь вопросом о восприятии. Пока я наслаждался, о чём думал он? Быть может, в мыслях он успел уничтожить меня сотнями разных способов, начиная от наброшенного и затянутого на шее шарфа, заканчивая ножом, всаженным прямо в сердце?       Быть может...       Быть может, да нет, точно, это моя особенность — находить себе мудаков в качестве краша.       Сначала меркантильная сволочь по имени Гюнтер с его желанием заработать на моей заднице и неумением принимать отказы. Бездельник, альфонс, мечтающий жить за чужой счёт, любитель пощекотать чужие нервы, отпустить несколько тупейших шуток и распустить руки, если что-то пойдёт не по его плану.       Теперь — Руперт. Блистательный специалист, пользующийся авторитетом среди коллег. Молодое дарование, совершившее ряд переворотов и открывшее охренительные новые методики в области работы с пациентами. Расчётливый убийца, определивший меня в категорию пушечного мяса и повесивший на лоб яркий стикер с надписью «пустить в расход первым».       Как будто разные. Но вместе с тем очень схожи друг с другом.       За окном начинает темнеть.       — У тебя есть преимущество, — шепчу себе под нос. — И ты должен им воспользоваться. Иначе окажешься пострадавшей стороной.       Сомнения недолго меня мучают. Я вспоминаю свои прежние шалости. Перерываю аптечку, оставленную в ванной комнате. Без труда нахожу там снотворное. У меня не дрожат руки, когда я превращаю таблетки в пыль. Не начинаю заикаться и ронять предметы, смешивая её с сахаром из одноразового пакетика.       К ужину я подаю Руперту чай с ударной дозой лекарства, и не сомневаюсь в собственной правоте.       «Сладких снов, мой милый. Прости, что отказался от предложенных условий, решил заново раздать карты и переиграл тебя».       Он выпивает моё изобретение, как миленький. Ничего не подозревает, подвоха от по уши влюблённого родственника не ждёт. И вскоре засыпает.       Я бросаю вещи в дорожную сумку, забираю свой телефон, провалявшийся несколько дней без дела, и бегу из дома. Сразу же выхожу в сеть. Десятки сообщений и пропущенных звонков. Все от Лотара.       «Ответь, Эбби. Где ты? С тобой всё хорошо? Напиши, как ты? Позвони. Сделай что-нибудь! Дай знать, что ты всё ещё жив...»       Я закуриваю и набираю ответ. Лотар откликается моментально, словно того и ждал. Факта слежки не отрицает. Да, он действительно просил своих людей проследить за нами. Да, это всё для моего же блага.       «Если ты играешь с огнём, позволь позаботиться о тебе и заранее пригласить пожарных».       Усмехаюсь, вспоминая рассказы о мечтах детства, и о том, кто в семье Зоммер жаждал сделать карьеру в пожарной службе. Вот уж кого мне не надо в ближайшем окружении, так это его.       «Обойдёмся без них. Давай лучше ты меня до дома подбросишь?».       «Надо же. У кого-то изменилось мнение. Несколько дней назад меня поливали грязью и называли никчёмным ничтожеством. Что случилось?»       «Мы с Рупертом поссорились. Больше ничего. Но поссорились серьёзно, и я понял, что не хочу оставаться с ним в одном доме».       «Знаешь, Эбби, мама действительно решила приготовить индейку».       Не слишком в тему. Резкий скачок от ссоры с Рупертом и моих переживаний на тему запечённой птицы. У меня нет аппетита, и не то чтобы мне сейчас важно знать меню рождественского стола. Но Лотар немного на своей волне.       Или я всё неправильно понял, и он пытается отвлечь меня от неприятных воспоминаний пространными разговорами?       «Не вижу ничего удивительного. Её ведь люблю не я один. Это традиционное праздничное блюдо. Я бы удивился, если бы её не было на столе».       «Не один. Но ты — самый большой почитатель этого блюда в нашей семье. К тому же...»       «Что?»       «Труда решила готовить с расчётом на твоё возвращение. Для своего любимого мальчика, а не для мужа или старшего сына».       Как сентиментально.       Поистине удивительная семейка, в которой дети совершенно не похожи на родителей.       Пока одни витают в облаках, тщательно блюдут традиции и жаждут пересажать всех преступников Берлина, другие хладнокровно придумывают методы избавления от неугодных им людей и укладывают в постель своего брата. Не просто брата. Близнеца. Есть в этом что-то особенно извращённое.       Как, впрочем, и в том, что заботливая матушка, пытаясь окружить теплотой и любовью одного ребёнка, совершенно позабыла о другом. Неудивительно, что обделённому вниманием чаду такой расклад не пришёлся по вкусу.       Набираю сообщение и озираюсь по сторонам в ожидании ответа. Время словно замедлилось с тех пор, как чашка со снотворным чаем перекочевала в руки Руперта. Тогда каждое мгновение длилось вечность. Эта тенденция наблюдается и теперь.       Лотар обещает приехать и забрать меня, если я сумею назвать точный адрес.       Добравшись до конца улицы, ненадолго притормаживаю и останавливаюсь. Оглядываюсь. Улицы тёмные и пустые. Никого. Кроме меня не нашлось ни одного любителя ночных прогулок.       С одной стороны, это радует. С другой — порядком напрягает. Если вдруг случится так, что я окажусь один на один с человеком, представляющим опасность, судьба моя сложится печальным образом.       Как в воду гляжу.       Хотел бы назвать себя счастливым человеком, благополучно избегающим гадостей разных мастей и масштабов. Очень.       Но не могу.       Правда в том, что всю жизнь я только тем и занимаюсь, что пересчитываю собой все существующие углы, пробиваю лбом стены и сталкиваюсь с неприятностями. Иногда — по собственной вине, но чаще — по воле случая, проверяющего меня на прочность.       Ночь, пустынная улица и силуэт, вырастающий у меня на пути, будто из-под земли — нисколько не воодушевляющее сочетание. Готов махнуться с кем угодно, но другого мне не предлагают. Хватает пары секунд, чтобы присмотреться и даже в темноте узнать эту куртку.       Вместе с узнаванием приходит ошеломление и первобытный ужас, накрывающий меня с головой, подобно цунами.       Идеальная, казалось бы, уловка не сработала. Либо снотворное было просроченным, либо Руперт обманул меня, вылил чай в раковину, а потом притворился спящим.       Позволил сбежать. Позволил поверить, что я провернул аферу с блеском. Позволил порадоваться.       За радости нужно платить.       Мой час расплаты настал.