Чужая жизнь

      Десять лет назад. Ханна       Я ненавижу мужчин. Ненавижу искренне и страстно.       Отлично понимаю мотивы если не каждого, то многих, могу с точностью до сотых процента предсказать дальнейшие поступки в процессе общения. Вижу насквозь. Их принципы, модели поведения, хвастовство, с которым ни одна женщина не в состоянии тягаться.       Причин для ненависти немало.       Стремление решать многие конфликты не словами, а с применением физической силы у одних и зашкаливающий страх у других — золотая середина встречается редко.       Их уверенность в собственной правоте, неотразимости и в том, что женщины обязаны падать к их ногам только потому, что природа при рождении решила подарить им член, а не вагину.       Зашкаливающее количество сексистского дерьма, которым под завязку набиты их мозги.       Главный пунктик в списке моей ненависти. На дух не переношу их животную натуру, старательно маскируемую под дорогими пиджаками или новомодными толстовками, за улыбками и повадками бывалых обольстителей с пылкими обещаниями, но однажды — неизбежно — прорывающуюся на свободу.       Перед глазами множество примеров.       Один из них настолько крепко врезан в память, что я, при всём желании, огромном и неискоренимом, не могу от него избавиться. Все мои враги — мужчины, и все они имеют немалое влияние, потому попытка противостоять им, ничем хорошим, по определению, завершиться не может. Стремясь уничтожить их, я скорее поставлю крест на собственной жизни, а от них всё отлетит и не зацепит.       Жестокий и опасный мир мужчин. Это правда жизни.       Прикусываю щёку изнутри, смотрю на часы и в нетерпении постукиваю пальцами по столешнице. Откидываюсь на спинку стула, скрываю глаза за тёмными очками и смотрю в потолок.       Где ты? Где же ты?       Ожидание убивает.       Нервы на пределе. Идея, вчера казавшаяся гениальной, сегодня не выдерживает никакой критики, я готова признать поражение и вернуться домой. Не со щитом, а на щите, каким бы стыдным не был этот поступок.       В здании торгового центра царит оживление, и я, несмотря на любовь к одиночеству, рада возможности затеряться в толпе.       Когда рядом находится столько людей, когда поблизости звучат их разговоры и смех, получается убедить себя, что нахожусь в безопасности. Я начинаю верить, что я не одна.       В последнее время этого чертовски не хватает.       Где ты? Я так на тебя рассчитываю. Я так тебе доверяю. Больше, чем самой себе.       Оставаясь наедине с собой, неизменно проваливаюсь в свои мрачные, беспросветные мысли. Ко мне снова и снова возвращается тот ледяной ужас, разрастающийся внутри, разрывающий меня на части.       Зимний сад, море крови, пластиковые мешки, которые брат заполняет с невозмутимым видом. Больше того, умудряется сохранить бодрое расположение духа и напевает какой-то прилипчивый, сладкий мотивчик.       От этого пения становится только хуже, меня рвёт. Сначала слюной, смешанной с насильно выпитой водкой, затем — желчью. Мои руки в крови, по локоть. И это даже не иносказание, а вполне реальное наблюдение и замечание.       Кровь не только на руках.       Она везде. Вообще везде.       На полу. На целлофане. На одежде. На волосах. На лице. Передо мной нет зеркала, я не вижу отражения, но точно помню, как она брызнула из ран, а потом лицо как будто обожгло в нескольких местах.       Я вспоминаю о средневековых палачах. Об их железных нервах, способных переносить подобные испытания на прочность. О причинах, заставивших этих людей занять подобные должности. Как они это делали? Как не сходили с ума? Или всё-таки сходили?       Я реву, не переставая, но боязнь за собственную жизнь заставляет меня действовать. Звуки выстрелов, не уничтоженные глушителем, звучат в ушах, словно бесконечный трек, призванный убить меня морально. А тот ублюдок, что за моей спиной, стоит и внимательно наблюдает, отпуская время от времени комментарии.       — Не переживай за него. Он труп. Ему не больно. Всё самое сложное я сделал сам. Скажешь мне «спасибо»? Я ведь спас тебя, защитил от поползновений и домогательств. Я твой рыцарь.       Чёрный юмор в исполнении любимого братишки. Да провались ты на самое дно ада, сволочь. И пусть тебя поглотит ледяная бездна.       Я смотрю на руки, ставшие красными, и не могу поверить, что они действительно мои, а не пришиты от чужого тела. Как кукла Салли из «Кошмара перед Рождеством», что вечно теряла части тела, а потом продевала нитку в иголку и штопала конечности. Может, однажды что-то такое случилось со мной? Может, я тоже однажды что-то потеряла?       Не помню, когда силы оставляют меня. Быть может, я теряю сознание, потому многие события проходят мимо. Отчётливо помню холод пола, к которому прижимаюсь щекой, то, каких усилий мне стоит — поднять веки, чтобы вернуться прямиком в свой кошмар и увидеть брата, стоящего рядом. Его и несколько мешков, в котором находится наш несчастный визитёр, разобранный на части.       При мыслях о нём к горлу снова подкатывает тошнота, но блевать уже нечем. Я кашляю, давлюсь этим кашлем и снова затихаю.       — Поедешь со мной, — говорит брат.       — Но...       — Это не обсуждается. Я не оставлю тебя здесь.       — Я буду молчать, — выдыхаю громким шёпотом, хватаясь за штанину, мельтешащую перед глазами. — Буду, буду, буду... Обещаю тебе.       Повторяю, как заведённая.       Нелепая попытка удержать его на месте, чтобы не размахнулся и не ударил ещё раз. Он может. Его ничто не остановит. Минимум проблем для него. Схватит за волосы, отрывая от своей ноги и отшвыривая к стене.       — Ты молодец, — говорит, стягивая латексные перчатки и швыряя их на целлофан; гладит меня по голове, и от этого проблеска нежности становится в разы страшнее, хуже, тошнотворнее. — Знаю, что ты будешь держать рот на замке. Но ты всё равно поедешь со мной. Вдвоём мы управимся быстрее. Во-первых. А, во-вторых, я не до конца тебе верю, потому, извини, предпочитаю подстраховаться и не рисковать лишний раз. Иди, умойся пока. Переоденься. Не хочу, чтобы твой внешний вид привлекал внимание. И не пытайся сбежать. Первый человек, увидевший тебя на улице, тут же наберёт номер полиции и попросит поскорее приехать. Тогда я не смогу тебе помочь.       Послушно киваю и иду, едва волоча ноги, к ванной комнате. Знакомая клетка, в которой меня уже запирали однажды. И лучше бы не выпускали. Лучше бы продолжали держать там до последнего.       Розовая вода окрашивает раковину. Я поднимаю глаза, смотрю на своё отражение. Вижу опухшее лицо несчастного человека.       Почему? Почему?! Почему именно я?!       Сжав ладони в кулаки, размахиваюсь и бью по зеркалу, обрушивая вниз водопад осколков. Когда-то оно отражало мои беззаботные улыбки. Теперь забирает мою боль, уничтожает образ уродины, совершившей преступление. Не по собственной воле, а под страхом смерти.       Мой брат — чудовище, но я не лучше.       Я могла отказаться, послать его ко всем херам, пробудить в нём ярость, словить пулю в лоб и умереть. Но умереть человеком, а не тем, кем стала теперь.       — Похоже, ты права. От тебя одни неприятности в дороге будут, — резюмирует он, заглянув в ванную и увидев меня сидящей на руинах стеклянного королевства.       Заставляет переодеться и запирает в кладовке.       Я сижу на полу, прислонившись щекой к двери, слушаю удаляющиеся шаги. Готова провести здесь половину жизни, а то и вовсе — умереть за закрытой дверью. Всего одно желание в обмен на мою жизнь. Только бы он не вернулся. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.       Он — одна из основных причин моей ненависти к мужчинам.       Но зарождается она не сегодня, а гораздо раньше.       Тот день обещает стать подобием праздника, а становится трауром. И отправной точкой. В тот день рушится моя беззаботная жизнь.       Мы вместе с одной хорошей знакомой — она на несколько лет старше и относится ко мне, как к сестре — выбираемся в торговый центр. Она выбирает подарок для своего парня, я выступаю в роли консультанта, хотя это нифига не славная идея — в отношениях я полный ноль и не уверена, что хорошо знаю, о чём мечтают мужчины. То есть, примерно представляю, но успехом мои идеи не пользуются.       — Подари ему ящик пива. А лучше — два ящика, — советую, когда она спрашивает, что может ему приглянуться. — Он оценит, его друзья — тоже. Вот увидишь, они все в восторге останутся.       — Нет, — смеётся она. — Я возьму твой вариант на вооружение, но реализую как-нибудь потом. Сейчас я выбираю подарок ко дню рождения. Хочется, чтобы это было что-то личное.       — Пена для бритья и носки, — фыркаю.       Куда уж ближе? Самое то, чтобы он не забывал о дарительнице. Будет каждый день скоблить морду и вспоминать заботу.       — Да ну тебя, — отмахивается она.       — Я полный нуб в отношениях, — напоминаю на всякий случай.       — Помню. Но две головы всегда лучше соображают, чем одна, — усмехается она, потрепав меня по волосам.       Пока мы носимся от магазина к магазину, я успеваю окончательно разочароваться в полёте своей фантазии, отказывающейся выдавать хоть сколько-нибудь удобоваримые варианты, но зато бред генерирующей в промышленном масштабе. У моей спутницы гораздо больше идей. Своего парня она знает отлично, способна без запинки повторить все его увлечения, назвать любимый цвет, напиток, блюдо, сезон, фильм и музыкальный альбом. Потому для неё не составит труда — придумать идеальный подарок.       При таком раскладе, мне не вытянуть роль помощницы. Я больше похожа на бесплатное приложение, которое заботливая фройляйн угощает в кафе и пытается разговорить. Я стойко храню молчание в самом начале, но в итоге тоже начинаю болтать, и постепенно рассказываю ей о школе, о планах на будущее, об отсутствующих отношениях... Да вообще обо всём на свете.       Подарок для своего бойфренда она всё-таки выбирает самостоятельно. Мне перепадает в качестве вознаграждения за помощь несколько музыкальных дисков. Не то чтобы я сама не могла их купить, стоят они не так дорого, но получить их в подарок очень приятно. Мои протесты и замечания о том, что я ничего толком не сделала, а потому моё хождение по пятам вряд ли можно назвать реальной помощью, отклоняются.       — Пусть это будет благодарностью за составленную компанию, — лучезарно улыбается она, протягивая мне пакет с покупками. — Мне, правда, было очень приятно с тобой пообщаться. Обычно ведь ты не отличаешься разговорчивостью.       Эти музыкальные альбомы продолжают стоять перед глазами и теперь.       То, как они выпадают из рук и рассыпаются по асфальту. То, как по ним проходятся подошвы чужих ботинок, и на пластике остаётся сеть трещин...       Мои колени разбиты, но я опускаюсь на них, не замечая боли, и провожу пальцами по разломам. Кажется, что трещины проходят не только по пластику, но и по мне самой. Удивительно, как на части не распадаюсь.       То, как чей-то вкрадчивый голос шепчет мне на ухо:       — Не хочешь оказаться на её месте? Тогда не рыпайся, детка. Взбрыкнёшь, будет хуже.       Я позволяю себе плыть по течению, не устраиваю революцию в стакане воды и выполняю все требования, но хуже всё равно становится. И, когда мы обе лежим на холодном полу, когда я аккуратно провожу рукой по её растрёпанным волосам, когда стираю кровь с разбитых губ, я думаю, что жизнь — полный отстой. И нет в ней никакой справедливости, ни намёка на оную.       Не помню, чтобы хоть раз видела эту улыбчивую девушку в дурном настроении. Но в тот день она перестаёт храбриться и плачет в моих объятиях.       На время становлюсь для неё жилеткой, и это единственное, что я могу. К огромному сожалению.       — Давай выбираться отсюда, — говорит она, выплакав всю боль вместе со слезами.       Нам не препятствуют и не пытаются остановить. Мы крадёмся, боясь попасться кому-либо на глаза, но вскоре понимаем: нас тут бросили. Приказа убивать нас не было. Только поиздеваться и отпустить на все четыре стороны...       Проходя мимо, кто-то цепляется за меня. Спина моментально покрывается потом, рубашка прилипает к коже. Задерживаю дыхание, вспоминая, как они потешались надо мной, толкая от одного к другому и хохоча, когда я снова падала на землю, не сумев дать отпор.       — Извините, — произносит миловидная пожилая фрау.       — Ничего страшного, — отвечаю, с трудом заставляя себя улыбнуться.       Она уходит, а я всеми силами стараюсь избавиться от липкого оцепенения, что готово — в сотый раз — набросить на меня сеть и утащить на дно.       Я ненавижу мужчин, но как-то так вышло, что среди моих немногочисленных друзей больше парней, чем девушек.       Трусишка Руди, страдающий от произвола со стороны ненавистного отчима, ставящего эксперименты над психикой подростка и методично её уничтожающего. Мой милый Руди, которого я теперь понимаю, как никого другого.       Плакса Конрад, убивающийся на фоне потери любимого кролика, блюдом из которого его накормил ублюдочный сосед, а потом состроил невинную физиономию и не упустил случая, чтобы поиздеваться.       У нас троих много общего. Больше, чем видится на первый взгляд. Мы все сломлены, потеряны и находимся на грани отчаяния. Малыш Конни — из нас он самый младший — потерял меньше остальных, но ему и этого хватило с лихвой. Сосед, считавшийся героем его жизни, оказался главным мерзавцем.       — Героев не бывает, малыш. Зато монстры на каждом шагу, — хочу сказать ему, но вовремя прикусываю язык.       Вряд ли он нуждается в таких словах. Ему нужна поддержка, а не очередное напоминание о несправедливости жизни и моральных уродах, которым многое сходит с рук, несмотря на наличие неопровержимых доказательств.       Пока я витаю в тёмных облаках, подтягиваются мои друзья.       Рудольф и Конни сидят со мной за одним столиком и спорят о том, что заказать. Один хочет кофе, другой — молочный коктейль. Я бы не отказалась от порции мышьяка, но его здесь не подают. В итоге сходимся на коктейлях, и я иду делать заказ. При этом не устаю озираться по сторонам в поисках человека, назначившего мне встречу. Того, кто поможет нам исчезнуть. Того, кто избавит нас от бесконечного гнёта ужасающего прошлого.       Где ты? Где, когда ты так нам нужен?       Взгляд выхватывает в толпе рыжеволосую макушку, и страх постепенно отпускает. Активно размахиваю руками, привлекая внимание, юноша замечает меня и машет в ответ.       Он пришёл. Он обязательно нам поможет. Мы сбежим. И никогда — слышишь, тварь, едва меня не уничтожившая, никогда! — не вернёмся обратно.       *       Настоящее время       Стоя на четвереньках, рассматриваю россыпь мелких тёмных пятен. С каждым мгновением их становится всё больше, и кажется, будто они разъедают снег между пальцами, превращая его в красные кристаллы. В темноте они кажутся чёрными.       Неправильное королевство неправильной снежной королевы. Своеобразный реверанс в пользу сказки о странной девочке Алисе. Красная королева родом оттуда. Из моей истории — красный король. Они быстро нашли бы общий язык и совместными усилиями решили, кого стоит помиловать, а кому — отрубить голову.       Говорят, в жизни каждого человека должно быть место для сказки. Возможно, те, кто так утверждают, не так уж неправы. Просто иногда они забывают уточнить, что сказки разные, и если кому-то досталась та, что со счастливым финалом, не обязательно она повторится у многих. Большинству выпадет сказка страшная, и это аксиома.       Мне нужна передышка, чтобы собраться с мыслями, попытаться подобрать слова, придумать хоть что-нибудь, способное отсрочить момент казни. Как назло, на ум ничего не приходит, кроме мыслей о неизбежности и необратимости.       Первый же удар сбивает с ног. Не сумев удержать равновесие, падаю в снег. Пытаюсь убедить себя, что в этом нет ничего страшного, но уверенность тает, а страх крепнет и набирает силу, заполняя моё сознание, затягивая его мутной плёнкой.       Нужно подняться. Нужно бежать.       Знаю. Но не могу.       Он наносит удары не руками. Орудие предполагаемого убийства — доска для сноубординга.       Надо же, наш спортивный мальчик не только пробежки по утрам устраивает. Ожидаемо, что увлечения у него разные, и всюду он добивается успеха. Какой молодец!       Одна из самых абсурдных мыслей, что возникает в моей голове одновременно со вспышкой обжигающей боли.       Верхняя губа немеет, из многострадальной, недавно зажившей и снова разбитой брови капает кровь. Заливает ресницы, струится по щеке, затекает на шею. Губы разбиты тоже, от крови во рту солоно и горячо.       У меня нет шансов. Ни единого. Но я продолжаю отчаянно хвататься за ускользающую надежду, не желаю отпускать её, не позволяю улететь.       За спиной — тишина.       Он не наносит новых ударов. Тоже размышляет над чем-то. Может, просто смотрит на меня, ухмыляясь и ничего, кроме презрения не чувствуя. Перед ним не достойный соперник, способный дать отпор, а жалкая размазня, пародия на бойца. Картонный герой, которого толкни, и он упадёт, позволяя избивать себя. Возня с младенцем, да и только.       Тишина должна успокаивать, но меня она пугает. Я продолжаю стоять на четвереньках, будто жалкий памятник самому ничтожному из людей, когда-либо живших на этой земле. Пытаюсь представить разговор между нами, подобрать верные интонации, правильные слова, способные отвлечь, а не спровоцировать новый виток ярости и ненависти, зародившихся буквально на пустом месте.       Смыть снегом кровь, вытереть лицо рукавом, выбрать тон тихий, спокойный, располагающий.       — Ну, что ты. Это же я. Эберхард. Твой Эберхард. Ты же помнишь меня, правда? Помнишь? Ты не мог забыть. Ты любишь меня. Мы — одно целое. Во всех отношениях...       Можно протянуть руку, попытаться прикоснуться к нему. Или не рисковать лишний раз?       Всё проваливается ещё на стадии планирования. Тишина сменяется скрипом снега под подошвами, и я понимаю: размышления закончились, настало время для дальнейших действий, в которых не найдётся места для нежности. Ни простой, ни извращённой — будет лишь боль, во всех ей проявлениях.       Удар приходится под рёбра, и я ни слова не успеваю сказать. Все слова замирают на кончике языка, чтобы обратиться в прах с привкусом гнили, соли и металла. Не сопротивляюсь. Закрываю лицо руками, поджимая колени к животу. Вот и всё, детка. Вот и спета твоя песенка.       Открытку матери я так и не отправил. Собирался, но дальше сборов дело не пошло. Сейчас это кажется особенно важным и особенно печальным. Если бы я сделал это, у неё было бы ещё одно напоминание обо мне. Последнее напоминание. Пожелание счастливого Рождества и Нового года, написанное моим почерком.       А теперь не будет ничего.       Я опоздал. Всюду и везде.       Ему ничего не стоит — опрокинуть меня в снег, придавить сверху своим весом, потянуть за волосы. Так выверено и точно, что боль прокатывается по всему телу, от макушки до пяток. Он вжимает меня лицом в землю, и белая лёгкая масса забивается в рот, в глаза, в нос. Я почти не могу дышать. Везде снег и кровь. Кровь и снег. Ничего, кроме них.       Всегда считал себя чудесным актёром и эмпатом высшего уровня. Чувствовал опасность, понимал, старался по возможности избегать. Использовал множество уловок, чтобы выйти сухим из воды.       Срабатывало не всегда, но в большинстве случаев. А здесь дало сбой, и я пытаюсь понять, где. Это уже вряд ли имеет значение, всё равно дважды умирать не приходится, но мне нужно знать: где и когда я настолько просчитался. Помимо того момента, когда решил примерить на себя жизнь Эберхарда Зоммера.       Он давит. Сильно. Так отчаянно, словно жаждет растереть меня по снегу. Если ничего не предпринять, я задохнусь, и больше ничего не будет. И ответа не найду.       Попытайся, говорю себе.       Попытайся вырваться. Сбежать. Да хоть закричи. Что-нибудь сделай.       Я открываю рот и не сразу понимаю, что голоса нет. Он предал меня. Он пропал. У меня вырывается смешок.       Глупый человечек, напичканный заблуждениями. Не один я. Каждый из нас. Тонкая кожа, что рвётся на клочки под зубами, когтями, пулями, лезвиями, хрупкие, ломкие кости, подверженные болезням внутренние органы, а мнит из себя невесть что. Считает, что у него весь мир в кармане, а потом умирает за доли секунды, ничего толком не успевает сделать.       Самоирония делает своё дело.       Мне удаётся ненадолго скинуть его с себя, подняться на ноги и попытаться спастись. Вспоминая, с какой скоростью и как легко он бегает, мои попытки обречены, но я всё равно куда-то бегу, ощущая его присутствие поблизости. Он догоняет меня очень быстро, сбивает с ног, и я лечу — тело, будто в невесомости. Ненадолго. Полёт вскоре сменяется жёстким приземлением. Царапаю землю, загребая холодные снежинки под ногти. Повторная попытка подняться проваливается.       Вижу его ботинки совсем рядом.       Слышу резкий свист рассекаемого воздуха, и затылок обжигает адской болью. Она выплёскивается из меня вместе с кровью, заливающей снег. В мозгах вспыхивает неожиданное сравнение. Вместо головы — начавшая подгнивать тыква, а вместо доски — клюшка для гольфа или игры в лакросс. Размах, и ничего от той тыквы не остаётся, кроме ошмётков.       Я закрываю глаза. Все чувства внутри меня замерзают. Всё становится на паузу. А, может, обрывается вовсе.       Ощущаю мягкие, как пух, снежинки, оседающие на коже. Часть их тут же тает, и со стороны наверняка кажется, будто я плачу, а часть так и остаётся в первозданном виде.       Связь с реальностью обрывается, и темнота забирает меня в свои объятия. Я отвечаю взаимностью и с готовностью откликаюсь на её зов.       *       Цикличность жизни, повторяемость событий.       Кривая усмешка на губах, которая, впрочем, довольно быстро угасает. Больно. Хотел бы улыбаться, но не получается.       Я стою перед зеркалом, смотрю на отражение и провожу параллель с событиями, произошедшими несколькими неделями ранее. Тот же город, практически тот же итог, что и в первом случае, но несколько иная ситуация-предшественница.       Вместо комнаты в квартале красных фонарей — дом, снятый специально ради меня.       Вместо раздолбая Гюнтера, распустившего руки спонтанно, под влиянием момента, продуманная, циничная сука по имени Руперт, подготавливающая всё заранее и собиравшаяся избавиться от меня.       Причины мне всё ещё неведомы. Не уверен, что хочу их узнавать. Вообще не хочу копаться в этой ситуации, но одно знаю точно: появляться на территории Гамбурга мне запрещено. Этот город меня за что-то ненавидит, потому к каждому визиту подготавливает немалое количество неприятных сюрпризов, начиная от встречи с Гюнтером, заканчивая жестоким избиением, лишь по счастливой случайности не закончившимся смертельным исходом.       Закрываю половину лица волосами, чтобы не натыкаться взглядом на рассечённую бровь, отхожу от зеркала и смотрю в окно.       На улице темнеет, и я подсознательно начинаю нервничать, вспоминая, как пытался уйти от преследования в темноте, но раз за разом оказывался проигравшей стороной. От этих мыслей потряхивает, и я вжимаю ногти в ладонь.       Успокойся. Всё позади. Паника — твой главный враг.       Я прихожу в себя в больнице, и на меня моментально обрушиваются воспоминания. Тёмные точки на снегу, расставленные пальцы, сбившееся дыхание, хруст, треск, боль. Знакомая куртка, как символ всего самого отвратительного, что может случиться. Размах, удар и беспамятство, продлившееся несколько долгих часов.       Руперт пострадавшего близнеца вниманием не удостаивает и визитов не наносит. Зато совсем скоро на пороге палаты появляется Лотар. И это мне тоже знакомо, с поправкой на то, что в прошлый раз мы обнимались в комнате для допросов, а вчера — в больничной палате.       — Кто это сделал? — спрашивает он, прикасаясь к уголку губ подушечкой пальца, и тут же её отдёргивая, стоит мне зашипеть.       «Руперт, — кричит всё внутри меня. — Руперт, разумеется! Кто ещё, кроме него?!».       Нужно сказать это. Достаточно открыть рот, назвать имя, и Лотар исполнит обещание, данное мне во время прошлой поездки из Гамбурга в Берлин. Сломает руку, а то и обе разом тому, кто посмел ко мне прикоснуться.       Но вопреки логике и доводам здравого смысла, я выдаю привычную реакцию.       — Не знаю. Не помню... Я не разглядел его лица.       Доктор, зашедший в палату вместе с Лотаром, задаёт мне вопросы о самочувствии. От него я узнаю, что в результате нападения получил лёгкое сотрясение, а ещё пришлось наложить несколько швов. Но это всё совсем не страшно. Последствия могли быть в разы серьёзнее, если бы человека, напавшего на меня, не спугнули.       — Кто его спугнул? — спрашиваю, перестав смотреть в одну точку.       До сих пор не могу отделаться от фантомных ощущений и провожу рукой по лицу.       Кажется, что по ресницам продолжает бежать кровь. На языке по-прежнему сохраняется её привкус. Помню, как сплёвывал солёную слюну, как собирался заговорить там, на пустынной улице, но не сумел и рта раскрыть. Как предательски исчез голос, не позволив позвать на помощь.       — Я, — отвечает Лотар, присаживаясь на корточки рядом с моей постелью и сжимая мои ладони в своих. — К сожалению, он успел скрыться. Но я тебе обещаю, что...       — Однажды ты его поймаешь, и остаток жизни он проведёт за решёткой, — договариваю за него.       Он кивает и прижимает мою голову к своему плечу, поглаживая по затылку. Его пальцы скользят там, куда пришёлся удар. Чуть выше этого места.       Опасного, как говорит доктор — ударь Руперт немного ниже, и моей шее, да и мне тоже, пришёл бы конец.       — Могу я забрать брата домой? — спрашивает Лотар, обращаясь к доктору.       Тот что-то говорит, но я не слышу ответа, утопая в своих мыслях.       Они выходят в коридор и долго обсуждают ситуацию. Вернувшись, Лотар оповещает о том, что переговоры прошли успешно. Я останусь в больнице до завтрашнего вечера, а потом мы поедем домой.       Ёлка, украшенная разноцветными шарами, светящаяся в темноте гирлянда, семейное торжество, индейка с клюквенным соусом, приготовленным по фирменному рецепту. Сделаем вид, что ничего не было, что жизнь идёт своим чередом.       С мыслями об этой мишуре я сейчас и собираюсь. Доктор обговаривает с Лотаром подробности ухода за мной, а я таращусь в зеркало, одновременно узнавая и не узнавая себя.       Пожалуйста, позвольте мне уйти. Отпустите меня отсюда. Разрешите вернуться в Аахен. Я начну жизнь сначала. Я не Эберхард. Правда. Честное слово. Давайте ещё раз сделаем анализ крови и ДНК-тест. Пробы не совпадут. Гарантирую вам.       Пусть они не совпадут...       Когда я получаю билет на свободу, город погружается во мрак. Мы с Лотаром спускаемся по лестнице. Он несёт сумку с моими вещами, я иду, спрятав руки в карманы. У меня саднит не только пострадавший затылок, но и рёбра, получившие несколько ударов.       Снимая больничную пижаму, я ненадолго замираю у зеркала. Поднимаю ткань и смотрю на фиолетово-жёлтый бок. Неслабо меня отделали. От души. На славу постарались. На контрасте особенно заметно.       Несколько дней назад Руперт оставлял на моей коже поцелуи. На смену им слишком быстро пришли синяки.       — Ну, что, домой, Эббс? — с преувеличенным, неоправданным воодушевлением произносит Лотар.       — На дискотеку, — замечаю саркастично. — Отожгу на танцполе в последний раз, устрою жаркие танцы у шеста, а потом прямиком на тот свет отправлюсь.       — Не смешно, — бросает Лотар.       Как и ожидалось, сдержанный и слегка консервативный братишка пошловатый выпад не оценил.       — Домой, — отвечаю, не извиняясь за прежнюю шутку.       В дороге практически не разговариваем, и это несказанно радует. Не знаю, что сказать, чтобы не чувствовать себя глупо и не касаться деликатной темы. Помня о его привычке — приседать на уши и требовать моментальных признаний, не жду от разговоров по душам ничего хорошего. Однажды он обязательно вытащит из меня признание. Но пусть это знаменательное событие произойдёт не сегодня.       Лотар открывает рот, когда мы выезжаем за пределы города.       — Тебе нужно принять таблетки, — напоминает. — Доктор сказал, что лучше перестраховаться и не пропускать приём лекарств.       — Да, конечно, — киваю, соглашаясь.       Мне плевать на таблетки и не наплевать на боль. Если других людей она заставляет страдать, то я воспринимаю её, как радостное событие. Раз я что-то чувствую, значит, я жив. А мог бы и не...       Выдавливаю на ладонь две капсулы из блистерной упаковки. Лотар протягивает мне бутылку с водой. Благодарно улыбаюсь. Собираюсь забросить таблетки в рот, но рука подрагивает, и они выпадают из ладони. Шарю рукой по полу и обнаруживаю там совсем не то, что искал. Частично вытаскиваю свою находку из-под сидения и с трудом сглатываю.       Я — кретин, каких свет не видывал. Зато в миг озарения ясно понимаю, что меня смутило. И почему я до последнего сомневался в том, что напал на меня Руперт.       — Эберхард? — зовёт Лотар обеспокоенно.       Задвигаю ботинок, мелькавший перед глазами до момента окончательной потери сознания, обратно. Сажусь прямо, нервно, но бесшумно сглатываю.       — Всё нормально? — спрашивает Лотар.       Тянусь к дверце. Медленно, без резких движений, чтобы не привлекать внимания и не раскрывать карты раньше времени.       Не самое здравое решение посещает мою голову и застревает там надолго. Вероятность в девяносто процентов, что я пожалею об этом поступке в дальнейшем, против десяти, обещающих победу над обстоятельствами.       Только бы дверь не была заблокирована. Только бы она поддалась.       Если у Зоммера с собой пистолет, он не станет церемониться и начнёт стрелять на поражение. Он попадёт. Несомненно.       И наплевать.       Я попытаюсь. Я попробую.       — Это был ты, — говорю, сжимая в руках бутылку с водой и отмечая, как темнеет его взгляд; в точку, всё верно. — Это. Был. Ты. Ты, а не Руперт.       «Прыгай!», — приказывает внутренний голос.       И я прыгаю.       Прежде, чем Лотар успевает что-то ответить, резко подаюсь в сторону, одновременно с тем открывая дверцу. На моё счастье, она с лёгкостью поддаётся. Лотар не додумался её заблокировать. И не подозревал, наверное, что мне придёт на ум — выпрыгнуть из машины на полном ходу. Не думал, что я буду в добром здравии. К тому моменту, когда мы приедем в ад, я должен был крепко спать и видеть десятый сон.       Ещё одна зацепка, ещё одна вспышка.       Вода и лёгкий мутноватый осадок на дне бутылки. Что он туда подмешал? Чем планировал напоить любимого братишку?       Приземление приходится на пострадавший бок. Мои бедные рёбра. Моя бедная щека. Будет новый синяк на скуле. Тот ещё не сошёл, а уже будет новый. Боль сильная, но терпимая. Могло быть хуже. Я точно знаю. Ладони и щека соприкасаются с ледяным асфальтом, я откатываюсь в сторону и, поднявшись на ноги, игнорируя дискомфорт, скрываюсь среди деревьев. Слышу резкий визг. Лотар бьёт по тормозам, а звук, с которым останавливается машина, бьёт по нервам.       Лотар так просто меня не отпустит.       «Ни о чём не думай. Беги. Не позволь ему себя убить.       Не позволяй ему сделать это так просто. Иначе твоя смерть будет такой же нелепой, как гибель Пантуфля.       Я больше никогда не назовусь чужим именем. Не буду тратить чужие деньги. Не пойду на кражу в супермаркетах и магазинах, торгующих одеждой. Никогда не буду пробовать наркотики. Перестану прыгать на член каждого встречного, а заделаюсь примерным семьянином, буду хранить верность одному мужчине, готовить и приносить ему завтраки в постель. Я извинюсь перед Гансом и приложу массу усилий, чтобы вернуть «обожаемому» отчиму в никуда потраченное бабло. Я обниму маму, пообещаю больше никогда не трепать ей нервы и исполню своё обещание.       Я сделаю это всё.       Обязательно сделаю.       Если выживу.