Птица

Они не понимают, но принимают — так у нас заведено. Когда я снова отправляюсь на автобусную остановку, Снежка только пожимает плечами и предостерегает: — По дождь не попадай, я только причёску сделала. У нас всё расписано по часам — сейчас моя очередь жить. Я запрыгиваю в душный салон на этом берегу, чтобы оказать на другом: бюджетное путешествие, магия по дешёвке. Я помню — он отсчитывает ненастоящие монетки, суёт мне в руку и говорит «за молчание». И смеётся. Смеётся. Выглядываю в окно, чтобы нащупать взглядом прямоугольную жестяную коробку с вмятиной на крышке. Она может быть где угодно — в ливневом стоке, между прутьями чугунной ограды, в чьей-то сумке или глубоко под водой, до которой с моста рукой подать. Её может не быть вовсе, но профессор уверен, что наша Птица была умнее и злее, чем мы думали. Стоило догадаться. Воспоминания — странная вещь. Учёный у нас Хан — он читает остроугольные книги и может объяснить многое. У меня нет его интеллекта, но даже я знаю — воспоминаниям свойственно затираться, истончаться и исчезать вовсе. Воспоминаниям нельзя следить за мной, они не могут просто стоять на обочине. Воспоминания не имеют права пугать меня до ужаса, не закрывая глаз, которых нет, шепча проклятие или молитву губами, которые только неясными бугорками намечены на лице без лица. Я прыгаю в очередную лужу, сразу промокая насквозь под сплошным потоком воды. Инь будет сильно ругаться, но сейчас это не важно — я перебегаю дорогу на красный. Никто не знает, даже не думает подозревать, что на их глазах не одна, а дюжина пар ног чавкает в чёрной грязи с фантиками и окурками вперемешку, которые бросают мимо урн не то чтобы случайно. Я — мы — бегу — бежим. Капюшон падает, и все старания Снежки идут насмарку — идеально уложенные локоны наливаются тёмной водой, выходящей из берегов и приближающей уровень моря к уровню неба. Приходится затормозить на перекрёстке — движение плотное, не прорвёшься, я нервно подрагиваю под светофором. Иногда вспоминаю, что каждую секунду несу ответственность за цельность ещё двенадцати человек, которых я полюбила ещё больше, когда их стало одиннадцать. Ничто не объединяет людей так, как птицы. Когда добегаю, его уже нет — никаких теней без глаз и рта, только дождливый сумрак. Я щупаю асфальт там, где стоял он — страшный, как призрак прошлого, не желающий оставаться просто воспоминанием. Руку припекает — похоже, там, откуда он явился, раскалённая добела земля. Напоминание о том, чего мы помнить не хотим. Кажется, это как-то связано с Птицей и с тем, куда он ушёл. По-моему, это были мы. — Я тоже так думаю, — убеждённо кивает Курт. — Профессору не стоит ничего знать. Никто не замечает моего возвращения. Сажусь за парту спиной к двери, лицом к центру нашей системы и осторожно прислушиваюсь. Меня знобит, но Кри обхватывает плечи руками — к приходу профессора я окончательно отогреюсь. Они снова и снова обсуждают Птицу и навязчивые вопросы профессора. Да, без меня, потому что я — самый благодарный слушатель и самый неблагодарный собеседник. Тему поднимает Хан и отмалчивается до последнего. Его невмешательство ничего не меняет — мы один за другим говорим одно и то же разными словами. — Согласен, прошлое должно оставаться в прошлом, — важно припечатывает Душечка, подпиливая розовые ноготочки. В конце концов, мы — единый организм. — А если просто выдавать ему информацию дозированно? — предлагает Снежка, покачивая в воздухе хрустальным каблучком железной туфельки. Впрочем, в любом организме время от времени кто-то решает внести разнообразие. — И что мы будем делать, когда дозы кончатся? — глухо доносится из-под задней парты — Курт любит обозревать нас снизу. Он говорит, только в одежде мы самовыражаемся, а в остальном — очевидные копии друг друга, поглотившие оригинал и отвергшие оригинальность. Снежка не спорит, потому что дозы — полностью в компетенции Курта. Я не рассказала им о тени на мосту. Нет, он больше не тень — он живой, тёплый. Существующий. Меня подкидывает на месте, словно я падаю со стула в самом начале сна, и реальность больно ударяет меня по затылку. Сзади мягко подкрадывается Эми и обнимает за плечи, складывая необъятную грудь мне на шею. — Ты в порядке, дорогая? Меня накрывает пуховым одеялом любви и заботы. Первый порыв — зарыдать, но тогда они очнутся вместе со мной, почувствовав, как новообразование мира бьёт по виску булыжником или остроугольной книгой по психиатрии. Смеюсь — истерично, в глотке першит, даже больно дерёт фальшью, но добросовестно продолжаю, пока Эми не вздыхает меланхолично: — Да, я тебя понимаю. Мне её понимание — поперёк горла, но только благодарно киваю — это всего лишь её роль, а я всего лишь посылаю к чертям свою и храню страшную тайну. Примечание: я — единственная, кто может хранить тайны, и это дико бесит колдующую над моей головой Снежку, которая должна знать всё или «идите к дьяволу». — А что делать с коробкой? Эники-Бэники — ответственные за нытьё и бумажные самолётики, но, как и каждый из нас, они иногда выходят за пределы своего амплуа, чтобы стать чуть серьёзнее и много печальнее. — А что с ней делать? — холодно переспрашивает Снежка. — Никто не знает, где она. Только Птица… Только он. Как узнать то, что знал он? Только вернув его… Пол содрогается, под ногами распустившимися бутонами расползаются трещинки, способные погубить наш мир. Я вижу перед глазами объектив, заменявший ему глаза, и ехидную усмешку, становившуюся с каждым днём всё холоднее и холоднее. Каждый чувствует, что есть нечто, объединяющее наши оригинальные копии, — ненависть к птицам. — НЕТ. Громовое, бессознательное. Все одновременно пугаются, и особенно Снежка — сжимает своё горло в тиски ледяных пальцев, чтобы наказать эфемерную оболочку себя. Мы наблюдаем, как Снежная Королева синеет от недостатка сочувствия, но всё прекращает Хан. — Хватит, я знаю, что делать. Никто не спрашивает — мы инстинктивно доверяем квадратному лидеру, который выстрелил первый. Недосказанность сверлит дыру наружу где-то на затылке, подпитываемая заботливым взглядом Эми, но я держусь изо всех сил — всё ещё помню, как нас разбросало по круглой комнате, не хочу повторять сомнительный эксперимент над нашей психикой. Надо сделать так, чтобы они не сошли с ума. По крайней мере, пока. — Профессор, мы посовещались и решили, как нам проводить Птицу и справиться с утратой, — говорит Хан, когда в наше пространство снова вторгаются. Инь презрительно кривится, не отвлекаясь от стенографии в блокноте. Душечка строит своему зеркалу смешные рожи — Эники-Бэники тут же перестают хмуриться и становятся снова детьми, разражаясь ликующим и легкомысленным смехом. Мы продолжаем бой даже тогда, когда противника уже унесли с ринга истекающим сожалениями и запоздалыми обещаниями «я больше так не буду». Не будешь, конечно не будешь, ведь и тебя тоже не будет. — Я слушаю тебя внимательно, Хан, — ласково говорит профессор, довольно подпирая кулачком подбородок. Его бесконечно радует, если кто-то из нас проявляет инициативу. Чаще Хан или Снежка, но иногда, когда требуется его задобрить, они нашёптывают идею на ухо кому-нибудь из нас, чтобы профессор поставил в свою тетрадь плюсик напротив имени. Нет, они не складываются после в поощрение, а просто тянутся и тянутся через все страницы бесконечной вереницей скрещенных черт. Если спросите меня, то его одержимость крестами — на полях в каждой клеточке и сплошной решёткой на обложке, — это тревожный звоночек, но меня никто не спрашивает, потому что я редко отвечаю. — Мы хотим устроить настоящие проводы для него. Каждый скажет речь, вспомнит самое хорошее… Инь взрывается истерическим хохотом, её поддерживает Ян, вспарывающая лезвием от бритвы рубашку по шву. Курт делает резкий рывок вперёд и дёргает Инь за длинные соломенные волосы — мне кажется, что это явный перелом шеи, она натужно хрипит: — Молчу… Молчу. Курт прерывисто выдыхает, отпускает блондинку и аккуратно вынимает тонкое лезвие из предплечья — оно скрывается почти полностью в плоти, только кончик торчит. Ян тяжело дышит и издевательски скалится — я слышу, как она шипит «ещё раз к ней притронешься…». Курт наблюдает, как на парте скапливается его собственная кровь, облизывает багровое лезвие и игриво подмигивает Ян — кровопускание всегда приносит мир в его душу. — Это замечательная идея, ребята, я горжусь вами. И всё как прежде, по накатанной. Виски разъедает, изнутри зудит — тайна наружу скребётся. Ударяюсь два раза головой об парту, чтобы попытаться избавиться от этого ощущения. Никто и ухом не ведёт — Сэнди любит истязать голову, поэтому этим никого не удивишь. Говорит, мысли наружу просятся, и непременно через лоб, вот он все выходы и заколачивает. Я чувствую, что должна рассказать им правду. Встаю из-за парты, и уже больше никто не слушает профессора — все смотрят только на меня, следят за каждым движением. Нахожу в желобке рядом с доской крохотный кусок мела. Не хватит для моей задумки — придётся импровизировать. Я пишу — крупно, на всю доску: «мы не одни». Мела хватает только на «мы» — скребу по доске ногтями, вычерчивая любовно каждую буковку. Эники-Бэники затыкают уши, Душечка начинает нервно поправлять макияж, Сэнди поднимает голову только для того, чтобы тут же с размаху врезаться лбом в парту. Ногти гнутся, ломаются. Я пишу: «мы не одни». А потом: «есть ещё один». Кончики пальцев стираются в кровь — она плохо видна на тёмно-зелёном, поэтому обвожу раз или два — для закрепления эффекта. Снежка смачно ругается, Хан стискивает зубы так, что я слышу, как они крошатся под натиском гнева. — Вот дерьмо, — резюмирует Курт, самозабвенно обсасывая алые от крови пальцы — он так обдолбан, что не чувствует боли. Я киваю. Лучше и не скажешь.