Птица

Я сижу спиной, но вижу каждый взгляд, впившийся в лопатки. Весь спектр эмоций — от ужаса до радостного любопытства — насыщает воздух мыслями до предела. Плотность невыносимая, и профессора буквально выталкивает из комнаты потоком невысказанного. Всё ещё болят пальцы, но это фантом, не более. Мгновение — и я оказываюсь в плотном кругу недоумения и гнева, нездорового восторга и даже стыда — кто-то привычно берёт на себя больше, чем сможет унести. — Рассказывай, — скорее просит, чем приказывает Снежка, наклоняясь ко мне. Никто не смеётся, даже Эники-Бэники притихают, настороженно прислушиваясь, как «взрослые» одним умом на всех пытаются осознать масштабы непоправимого. Я вижу, что они рассчитывают на меня, что все их надежды направлены на меня. Они хотят знать, а я хочу всё рассказать, предупредить, переложить груз ответственного решения на гороподобные плечи Хана или вложить в ледяное хранилище Снежки, чтобы заморозить до лучших времён. Подойдёт даже Курт. Тот хмыкает в знак признательности и гладит меня по коленям — куда достаёт своей длинной рукой с сигаретными ожогами, выжженными с чудовищно расчётливой симметричностью. — Просто опиши его, — просит он, — а мы разберёмся. Я вспоминаю всё — дождь, мост и лицо без лица, сглаженное, со складкой-намёткой рта, пытающегося раскрыться и заговорить со мной. Становится холодно, будто мы разом оказываемся под проливным дождём, но Снежка поводит плечом, и наваждение рассеивается. Никто, кроме неё, не смеет нас морозить. — Это хорошо, он не говорящий, — говорит она, и губы растягиваются в жуткой мёртвой улыбке. — Не говорящих легко стереть… Хан успевает подхватить, когда я резко ударяю её в грудь. Снежка на мгновение теряет контроль и распаляется ледяным огнём, но мой гнев сильнее, всегда сильнее. Он плавит каждого по чуть-чуть — у Курта течёт левый глаз, и он с неудовольствием подпирает его ладонью. Эники-Бэники вот-вот станут одним целым, проваливаются в пустоту друг друга головами и на уровне плеч. В такие моменты мы по-настоящему едины. — Пожалуйста, — жалобно стонет Кри, и это неизменно действует на каждого из нас. Снежка выпрямляется, вытирает выступивший на губах лёд. Я готова на молчаливое перемирие, хоть ещё и злюсь, но она говорит спокойно: — Ты — часть нас. Мы бы никогда не избавились от тебя. — Что бы ни говорил профессор, — добавляет Хан. — Что бы ни говорил профессор, — вторит ему Курт. Я помню — профессор говорит, что нужно начинать со слабых. Тогда Эники-Бэники начинают хныкать, а Кри впивается мне в руку зубами — не отдаст, ни за что не отдаст. Я была и буду её первой. — Покажи нам его, — уверенно продолжает Снежка, — остальное мы сделаем сами. Я верчусь, пытаясь уловить в толпе знакомое не-лицо, — весь путь проделывает Сэнди, потому что нам нужны тишина и покой. Я оказываюсь в той точке, которая в прошлый раз согрела мои руки неземным пламенем. Мне кажется, что от луж идёт пар — дождь перестаёт лить, зависает между прохожими вязкой пеленой и молочно-туманной завесой. Не знаю как, но он точно в этом замешан. У меня нет часов — запрещено, — уверена, что проходит больше часа. Устаю, сильно. Крики не разрывают голову — все напряжённо выжидают, и это общее хищное сосредоточение сваливается на меня одну. Дико клонит в сон. Хан или Снежка справились бы лучше, но мне они доверяют больше, чем себе. Оборачиваюсь, вижу его и тут же понимаю, что он бродит всё время за мной бессловесной тенью. Замираю лицом к лицу к нашему кошмару. Он — зеркальное отражение каждого и одновременно что-то другое, незнакомое, враждебное. Я успеваю подумать, что он совсем-совсем не похож на Птицу, — а потом меня разрывает на озлобленные осколки криком, рассекающим отточенным лезвием мою пересохшую от молчания глотку. Мы падаем. Стрелами-снарядами впиваемся в ледяную речную воду — множественные гематомы души можно исцелить только тотальным погружением в темноту. Я вижу его — мы все видим. Он — центр, и это бесит Снежку. Зависаем в невесомости, пропуская сквозь себя морозную смерть позднего октября. Дышать можно только водой, но мы привыкшие. Тянет на дно всех, кроме него — он смотрит на нас уже почти настоящими глазами и улыбается выточенными из пустоты губами. Он уже совершенно живой, живее нас — губы шепчут то ли проклятие, то ли молитву, а мы погружаемся на дно без шанса на борьбу. Нас хоронит чёрная тень, замершая у самой поверхности. Я не вижу никого, кроме него. Мне до паники страшно — я не хочу остаться с ним один на один, не хочу, чтобы кто-то уходил. Плевать, что говорит профессор, — мы более совершенная система, чем он думает. И ещё — это не Птица. Я помню — у него стеклянные глаза и истошный острый крик, прокалывающий лёгкие как воздушный шар. Он будто бы похож на нас, но мы знаем, что он не один из нас. Втягиваю в себя речную воду — больно, уничтожающе, тошнотворно, по-живому. Резко выдыхаю — и нас выплёскивает на берег поверх старых парт, ломая кости и расплющивая на полу. Я начинаю слышать — стоны, страшные мольбы о помощи, кашель, сопровождающийся рвотой и матами. Я не могу никому помочь — там, где округлялась грудь, у меня прямоугольный провал, потому что я приземлилась на угол парты. Вместо грудины — багровеющая дыра. Так вот что значит — уйти в себя.