make a wish

❄️❄️❄️

Марк переминается с ноги на ногу, в нетерпении ожидая зеленого сигнала светофора, и пытается отогреть замёрзшие руки в карманах парки. Он, конечно, старается идти как можно быстрее, но по тротуару, покрытому тонкой корочкой льда да ещё и с толпой людей это оказывается весьма проблематичным. И, к тому же, он не хочет свернуть себе шею, руку, ногу (как кое-кто) или вообще всё разом прям перед Новым годом. Во внутреннем кармане настойчиво звонит телефон. Марк пытается это игнорировать, но когда тебе в почку посылаются разряды вибрации, сравнимые с ударом электрошокера, и буквально каждый второй прохожий дергается на стандартный звук маримбы из твоего кармана, становится, мягко говоря, некомфортно. Марк вздыхает и на очередном звонке тянет собачку молнии вниз и вытягивает свой покоцанный айфон. На экране, вполне ожидаемо, светится довольно содержательное «самый проблемный хён». Вообще, у Марка есть три варианта из всего списка его контактов, кто может звонить ему до победного, но один сейчас, скорее всего, спит, а второй — Лукас — пытается закрыть долг по лабам. Поэтому методом исключения это мог быть только Минхёк. Марк делает вдох и на выдохе отвечает сдавленное «слушаю», сразу убирая телефон подальше от уха. — Че трубку не брал? Я уже хотел звонить в травмпункт, — ага, конечно, но сначала ты решил своими звонками разрядить мне телефон, думает Марк. — Кстати о травмпункте , как там твой ненаглядный? — Минхёк по-мудацки хихикает, и Марку хочется спросить у ясеня, где мозги его старшего брата и за что ему всё это. — Я вот как раз к нему иду. — Передавай ему самый пламенный из всех приветов! — потом Минхёк говорит куда-то в сторону, но всё ещё очень громко, что Марк даже немного морщится: — Да ща иду я, иду! — и снова обращается уже к брату: — Ничего без меня не могут в этом офисе, чесслово! — Ёлку нарядить, например? — ну а что, Марк тоже имеет право постебать его по-братски. — Мне Чанбин рассказывал о твоих похождениях на работе, ему Чан, а вот ему некий Джехён. — Не язык, а помело у этого Чон Джехёна, — ворчит Минхёк, а Марк хихикает, потому что ну вот кто бы здесь ещё выпендривался. — А с тобой мы потом дома поговорим, Минхён. Марк стонет и тут же отплевывается от снежинок, залетевших ему прямо в рот. Минхёк на том конце снова ржёт, игнорируя призывы коллег быть потише. — Ну, хён, я ж просил не называть меня так! — Пусть тебя Марком зовут все твои дружки-рэперы и парень, а я буду звать тебя так, как решила наша мама ещё в далеком девяносто девятом! — Тебе на самом деле похуй, ты просто любишь меня злить, — Марк не спрашивает — он утверждает, потому что слишком хорошо знает старшего брата и его хобби «доебись до ближнего своего». — У меня много работы, всё, пока. И вообще не звони мне больше. Минхёк не исправим. И об этом Марк тоже знает. — Хён, но это ты срывал мне телефон. — Адьёс, мелкий, — на фоне слышится чей-то довольный возглас «наконец Минхёк заткнется!» и ответное минхёково «не дождётесь!», а потом короткие гудки. Марк тяжело вздыхает и прячет окоченевшую руку с намертво примерзшим к ней телефоном обратно в карман, моля высшие силы, чтобы тот не разрядился.

❄️❄️❄️

В больнице оживленно и суматошно. Окошко регистратуры преувеличенно празднично мигает гирляндами и в центре вестибюля даже стоит небольшая елка, как напоминание о праздниках (хотя гораздо больше об этом напоминают участившиеся несчастные случаи с петардами). Повсюду бегают медсестры, врачи с умными и супер серьезными лицами ходят от ординаторской до буфета в надежде, что там вдруг начнут продавать алкоголь, и те пациенты, которые в состоянии самостоятельно передвигаться, прокрадываются в палату к тем, кто не в состоянии, и играют в подкидного дурака, делая ставки талонами на обед или, на крайний случай, таблетками, за что потом получают по голове от медсестёр. Марк терпеть не может больницы. Вот прям совсем. Он из тех людей, которые до последнего будут убеждать, что у них ничего не болит/не отваливается, что аспирин и парацетамол — сочетание даже лучше, чем Чип и Дейл или Дин и Сэм Винчестеры, и излечит его от всех недугов, а потом внезапно позеленеет и упадёт в обморок прям на паре. Бывало и такое, что уж скрывать. Лукас потом долго пересказывал историю про обморок Марка всем знакомым и незнакомым. И если сначала пересказ был довольно точный, то чем дальше — тем больше невероятных подробностей впечатлительный уроженец Гонконга добавлял. В одном из последних вариантов, кажется, можно было услышать что-то про то, как Лукас держал Марка за руку в университетском медпункте, сдерживая слезы по покидающему сей бренный мир другу, а тот, сквозь боль и страдания надиктовывал ему завещание, где щедро отдавал самому Лукасу свои тексты, блютуз-колонку и весь компромат на общих друзей. Марк фыркает, вспоминая тот спектакль, который устроил его лучший друг, когда он вернулся на пары после недельного отсутствия: Лукас тогда сгрёб его в объятья, прижал к себе, чуть не переломав Марку рёбра, и стал громко сетовать на судьбу, которая «безжалостно чуть не забрала такого молодого и клевого бро». Потом, правда, принялся благодарить её же, что с бро всё в порядке. Они могли бы собрать все награды в номинации «драма года», но были удостоены лишь тюленьим смехом Хёнджина, который отбил Феликсу плечо в попытках успокоиться, и свистом Лисы с задней парты, которую смущенная Чеён пыталась за рукав утянуть на место. И если друзья — это подарки судьбы, то Марк с удовольствием бы кому-нибудь их передарил. Потерявшись в мыслях и бесконечных коридорах больницы, Марк спустя двадцать минут блужданий всё-таки находит нужную ему палату и, тихонько приоткрыв дверь, заглядывает внутрь. Через огромное, но не слишком чистое окно, пробиваются лучи солнца — снег закончился и тучи немного разошлись, будто давая вздохнуть небу, которое уже долгое время не показывалось во всей красе. Один из лучиков скользит по палате, цепляясь за торчащую из-под одеяла каштановую макушку. Марк чувствует, как его губы растягиваются в глупой улыбке, но ничего не может с собой поделать. Он придвигает стул поближе к кровати, как можно осторожнее на него опускается, потому что неясно, когда развалится этот стул — через десять лет или через пять минут, и просто смотрит на умиротворенное лицо Донхёка. Марк вспоминает, как когда впервые увидел его, подумал, что это, ну, ангел какой-то. Даже вслух сказал немного стереотипную хрень типа «вау, он что, спустился с небес?». Джено, правда, сразу разрушил все его надежды, заявив, что это Ли Донхёк, и он скорее выполз из ада со всеми возможными напутствиями сатаны. На вопрос, откуда Джено его знает, тот выстроил цепочку, что он, вообще-то, дружит с Джемином, который, в свою очередь, с Донхёком общается едва ли не с пеленочно-горшочных времён, а потому очень о нем наслышан. А потом всё как-то закрутилось, почти как в книгах, когда судьба сама пинает под зад и ставит подножки в нужные моменты, чтобы нелепые ситуации привели к чему-то хорошему, и вот они здесь. Здесь не в смысле в больнице, где Донхёк лежит с закрытым переломом, и куда Марк добирается каждый день по гололёду, рискуя поселиться в соседней палате. И не то, чтобы он был против (для Донхёка он готов на всё), но всё-таки ноги, руки и прочие части тела хотелось бы сохранить в целости. Их «здесь» — это момент, который, Марк надеется, будет растянут надолго. — Ну и че зыришь? От неожиданности Марк дергается и едва не падает со стула, который издаёт жалобный скрип. Без всякого притворства он хватается за сердце и поднимает голову: Донхёк проснулся и, непонятно, как давно, смотрит на него в ответ. Со сна он такой мягкий и уютный, что Марк хочет выйти на улицу с транспарантом, гласящим, что Ли Донхёк — самый настоящий ангел, а все остальные заблуждаются и врут. Но в следующее мгновение Донхёк открывает рот, и Марк понимает, что заблуждается здесь только он: — Будь добр, убери это дебильное выражение с лица. — Донхё-ё-ёк. — Знать не желаю, о чём ты там думал в этот момент, — фыркает тот, игнорируя чужое недовольство, и аккуратно потягиваясь на кровати, боясь потревожить загипсованную ногу. — Вообще-то, о тебе, — припечатывает Марк и тянет губы в улыбке, замечая, как стремительно краснеют уши и шея Донхёка. Он, конечно, та ещё язва, но смутить его при желании совсем не сложно. — Ты мне принёс что-нибудь пожрать? — Донхёк бубнит едва слышно и прячет глаза, быстро соскакивая на другую тему. Марк улыбается. Просто не может не. Он достаёт из рюкзака жестом фокусника бумажный пакет, где счастливый Донхёк находит нелегальные на территории больницы пончики с разноцветной глазурью и большой стакан кофе из рождественской серии. — А где же «спасибо, Марк, ты самый лучший» и всё та- Он не успевает договорить, потому что Донхёк приподнимает с подушек, тянется к нему и коротко целует. Его губы испачканы в липкой и приторной глазури, и Марк, вообще-то, не любит сладкое, но если Донхёк поцелует его ещё раз, он будет совсем не против. — Такая благодарность тебя устроит? — хмыкает довольный собой Донхёк и жмурится после глотка имбирного латте. Марк снова улыбается и кивает. В кармане вибрирует телефон, и Марк лезет проверить — вдруг там что-то важное. Например, очередные дилеммы Джено или радость Лукаса по поводу сданных лаб (о печальном исходе Марк не думает, потому что в какой бы жопе по учебе его друг ни был, он всегда найдёт из неё выход). Но там сообщение от Минхёка с прикреплённой фоткой, на которой они с какой-то девушкой корчат рожи. Марк делает глубокий вдох и выдох. Всё в порядке, ничего нового. — Минхёк передал тебе привет. Самый пламенный. Донхёк уже привычно фыркает, но всё-таки бормочет что-то между «ему тоже» и «твой брат придурок». Марк пожимает плечами — для него это вообще ни разу не новость, если честно. — Кстати, Чондэ-хён сказал, что выпишет меня перед Новым годом, — как бы между прочим роняет Донхёк, сжимая в руках покрывало с дурацким цветастым рисунком, какое могло быть только в больнице. Марк отвлекается от мыслей о том, кто вообще в трезвом уме сделает нечто подобное этому покрывалу, и вскидывает удивленно-радостный взгляд с разрисованного Джемином в лучших традициях близких друзей гипса на лицо Донхёка. Тот, видимо, заметив его взгляд, немного запинается: — Мне, конечно, ещё не снимут гипс, поэтому мы не сможем, как хотели покататься на лыжах, но... Марк хватает Донхёка за руку и осторожно сжимает его пальцы в своих. — Неважно. Мы сможем его встретить вместе, а это уже, ну, классно, да? Он немного путается в словах и сам смущается непонятно чего, но глаза Донхёка светятся ярче всех гирлянд в Сеуле, и это, если быть честным, красноречивее любых произнесённых слов.