Альтруизм

ZHU — Stormy Love, NM. (feat. JOY.) Lana Del Rey — You can be the boss, daddy

Все, пошли, пока мое правое полушарие не сказало левому, что это плохая идея. Детки подросли.

      На работе у Юры медленно начинали подгорать все отчеты и сводки. Конец года — самое отвратительное, что вообще возможно. Кварталы, подсчеты, горящие договора — всё это валилось точно так же, как и конфетти на детские головы на каком-нибудь там празднике.       Юра думал, что этот его эксперимент и вправду, кажется, совсем не вовремя, и все обстоятельства складывались так, что всё усложнялось в разы. За последнюю неделю с Юлием они лишь перекинулись пару раз на лестничной клетке парочкой слов и Юлий пару раз звонил, спрашивая, как у него дела. А Хованский даже толком ответить не мог, потому что нельзя было спихнуть на и так несчастного Черникова всю работу.       — Короче, пошли они на хуй, — недовольный голос Никиты отразился от стен кабинета и больно ударил Юру в затылок, когда тот резко заскочил в кабинет.       — Кто? У тебя так много кандидатов на это место!       — Эти поставщики нихуя не выгодны! Нет, ну, ты посмотри, — он небрежно кинул на чужой стол скрепленные документы, — за такие деньги можно найти что-нибудь более высокого качества, а они!...       — О, у меня вроде с этими должно быть сегодня собеседование, — тихо, едва ли не себе под нос, сказал Юра, проглядывая отчеты и договора.       — И ты пойдёшь?       — Ну, раз ты говоришь, что хуйня, то нет.       — Не ври, ты просто заебался и тебе только в радость не пойти на эту чертовщину.       — Да все уже заебались!       Никита даже понимающе кивнул, опираясь бедром о стол, легким движением руки притягивая к себе отданные Юре документы.       — Что там у тебя с этим Юлием?       — Ай.       Юра устало махнул рукой, оперевшись локтем о стол. Черников заинтересованно поднял на него взгляд. Обычно, когда разговор заходил о Юлие, Хованский начинал тут же что-то очень активно объяснять и излагать свои теории.       — Ну так?       — Я с ним даже поговорить не успеваю. Я чувствую себя долбаёбом, когда прихожу в ту квартиру тупа поспать. Мне это... Юлий звонит иногда, а я ему ничего даже сказать от усталости не могу! Рассказал бы про этот пиздец на работе, да какое там...       Черников лишь вдумчиво кивнул головой, но почему-то промолчал, не выпалив свое «а я же говорил». Наверное, понимал, что для Юры этот Юлий уже что-то там значит, что хочется ему по-нормальному с кем-нибудь поговорить, а тут совсем ничего не выходит. На больное давить не хотелось.       — Ну, может, после Нового года?..       — Я думал за месяц управиться, — фыркнул Хованский. — Не буду же я полгода там жить!       — Дело твое, — Черников пожал плечами, подбирая документы подмышку, — в любом случае, ты в любой момент можешь раскрыть карты, трахнуть и, может, даже пожить с ним, если тебе захочется.       — Это не то, Ник, не то, — Юра покачал головой. На деле, он уже и сам запутался во всех своих планах и расчетах. В голове было нескончаемое расписание, ужасный недосып и много-много цифр.       — Ну, сегодня у тебя вечер свободный, так что...       — Так что я посплю побольше, да.       Юра кивнул сам себе и резко встал из-за стола. Никита растерянно глянул в удаляющуюся спину. Под новый год они, в принципе, все были одинаковой степени усталости и заёбанности, но так странно было видеть от Юры такое равнодушие к этой ситуации, к которой ранее у него был сплошной энтузиазм.       На улице была крайне мерзотная погода. Подтаявший снег, дождь ещё в лицо, и из-за влажности эти несчастные минус один ощущаются как все минус десять. В общем, погода была совершенно отвратная. Он даже не постеснялся поехать на машине. Увидит — ну и черт с ним. Значит, не судьба.       Правда, Юре уже на пятый день показалось, что тут явно не судьба.       Всё складывалось совершенно не так, как того хотел Юра. Юлий не рассматривал отношений с альфами, а из-за работы он даже поговорить с ним не может.       Хотелось вообще просто поехать к себе домой, забить на ту двушку с уютными мелочами по всему дому и выпить бутылочку виски. Но вместе с тяжелым выдохом он повернул уже по знакомому маршруту ведущего его к обычной многоэтажке с таким себе подъездом.       Дарьи в квартире опять не было. Юра вообще уважал её за трудолюбие. Несмотря на учебу, она вполне так усердно подрабатывала, приходя домой в лучшем случае в часов восемь.       Хованский надеялся, что она такими темпами не умрет к тридцати.       Юра только успел грустно оглядеть свою кровать, намереваясь грохнуться на неё прям так, как в дверь позвонили.       Соль, что ли, у соседей кончилось.       Лениво поправляя уже новую, но такую же дешёвую, рубашку, он направился к входной двери, открывая, и тут же содрогается от жуткого сквозняка.       — Юлик? — Хованский пораженно посмотрел в уже такие, черт возьми, темнющие добрые глаза. И снова захотелось разулыбаться.       — Слушай, тут такое дело. Даша уже привыкла, что я периодически у неё тусуюсь, а на твоей памяти такое впервые, но..       — Да ты проходи давай, стоишь в одной майке, застудишь ещё что-нибудь.       Хованский шире открыл дверь, едва ли не за руку втаскивая его попытку в искренюю любовь в коридор.       — Ну так вот, — как ни в чем не бывало продолжал Юлий, едва содрогнувшись от пронизывающего холода, — там Кузьма снова со своей девушкой, поэтому я пошатаюсь тут до вечера.       — Уже вечер.       — До ещё более сильного вечера.       Юлий слабо усмехнулся, а Юре никаких сил не хватило не подхватить его усмешку — даже она у него добрая такая.       Юра хотел что-то ответить, как живот скрутило в очередном приступе голода, извещая дикой сиреной на полдома о том, что о нём низко забыли.       — Ты не ел, что ли? Я думал ты давно пришёл.       — Ага, десять минут назад.       Хованский мысленно пожалел о том, что он и вправду забыл даже что-нибудь заказать себе на работе. День выдался действительно напряженным, и весь обед он провел в бумагах, письмах и звонках.       — Ну, можно что-нибудь на двоих придумать. Я тоже, кстати, есть хочу пиздец.       — Там, вроде, Даша что-то приготовить до...       — Но свежее же вкуснее, да?       На какую-то долю секунды Юра осекся, понимая, что из-за усталости отмазывается от совместного времяпровождения и выглядит это, наверное, некрасиво, да и просто странно. И ведь Юлий сам ближе пытается быть!       Это доходит до него только в этот момент, и внезапный прилив сил ударяет прямо по мозгам.       — Ну, было бы неплохо, да, только я как повар не очень.       Юлий махнул рукой, уверенно зашагав в сторону кухни. Правда, до самой кухни было метра два.       Юра с несколько секунд постоял у двери, нелепо улыбнулся и решил, что, наверное, всё не так уж и плохо.       На улице дождь сменился на снег, и Юра смотрит, как Юлий на чужой кухне распоряжается как на своей собственной. Эта белая растянутая майка на нём и чуть растрепанные волосы настолько в тему к этой общей обстановке. Юра любуется этим. Любуется Юлием на фоне простенькой кухни и чернющей мглы зимней ночи с большими хлопьями снега.       И это было так невероятно: смотреть на Юлия как на омегу. Смотреть на Юлия в растянутой майке, спортивных штанах и растрепанными волосами. Юра так привык к идеальным омегам. В дорогущей одежде, с идеальной кожей и волосами, взглядами свысока, высокомерным — потому что так у них было заведено.       А теперь его распирает от уюта, когда он глядит на то, как Юлий ищет в холодильнике какое-то мясо.       Повар из Юры и вправду так себе.       Он вечно что-то проливал, просыпал, даже палец умудрился порезать. Но он тут же был заботливо забинтован Юлием.       Юра понял, что Юлий, наверное, здесь довольно частый гость, раз он молниеносно принес аптечку и, усадив несчастную жертву на стул, промыл и забинтовал палец.       Вот так просто.       Миллиардер Юрий Хованский сидел на маленькой кухне и смотрел, как Юлий распаковывал пластырь. И в этот момент ему показалось, что не было в его жизни ничего прекрасней. Чувство восторга разрывало из самого нутра.       — Тебе надо побольше спать, у тебя дикие синяки под глазами, — покачал головой Юлий, закидывая упаковку с оставшимися пластырями в небольшую аптечку.       — Ну, деньги мне сейчас нужнее, чем здоровый сон, — Юра посмотрел на свой забинтованный палец и резко встал, становясь выше Юлия на несколько сантиметров.       От внезапной близости Юлий чуть ли не назад попятился, но, отчего-то, вовремя взял себя в руки, и лишь глянул в чужие глаза.       — Нужнее тебе твоё здоровье. А если у тебя начнется нарушение сна?       — Ну, Юлик, ты не совсем понимаешь. Иногда надо чем-то жертвовать.       Юра сам не заметил, как неприлично жадно глотнул воздуха, пытаясь уцепиться за чужой запах. За слишком тонкий чужой запах. Такой жест от Юлия незамеченным остаться не мог, и тот растерянно посмотрел на него, пару раз моргнув, но, в целом, для человека, который альф шарахается, держался тот хорошо.       А у Юры сердце бьется в самом горле.       И жар внезапно сковывает по рукам и ногам.       — Ляг сегодня пораньше.       Юлий взял аптечку, едва успел сделать шаг, как Юра неосознанно схватил его за запястье. И сделал он это не столько осознанно, сколько на инстинктах, сколько на нежелании отдаляться от человека, который пахнет так, что жарко становится.       Юлий пораженно смотрит на него, хлопая глазищами своими.       — У тебя кожа ледяная, — совершенно неловко выпаливает Юра, отпуская его руку.       — Зато от тебя жаром веет. Мы отлично друг друга дополняем.       Он улыбнулся, складывая аптечку на её законное место.       — Может, тебе одолжить кофту хоть какую?       Юлий повернулся к нему, посмотрев в глаза.       — Ну, если можно.       Он неловко кивнул, ещё более неловко улыбнулся, и в Юре ураганом прошлось чувство правильности, уюта, тепла и сухости. Хотелось кинуться к Юлию, сжать его в своих объятьях и не отпускать. Но он сдержался.       Собственная кофта улеглась на чужие плечи, и Юлий едва вздрогнул от неожиданности. А Хованский невольно засмотрелся на шею, на место между шеей и плечом. На бледнющую кожу. На это место, где должна быть метка.       его метка.       От таких мыслей Хованского существенно пробрало, и тот поспешил отдернуть руки, растерянно оглядевшись.       — В принципе, почти готово, так что раненым предлагаю отдохнуть.       Смешинки в голосе Юлия хочется записать на диктофон и, когда Юре будет холодно, прослушивать их.       Хотя какое тут холодно. Одна мысль о Юлике и странный жар горит огнем у самого горла, иссушая.       Хованский смотрел в окно на падающий снег, и как же ему было хорошо.       Всё это было так невероятно. Неверно в своей странности, непривычности, но превосходно просто в факте происходящего.       Он сидит здесь, в тепле, и ощущает рядом с собой человека, в котором он, кажется, за долгое-долгое время впервые не ошибся.       Глядя на Юлия нельзя было вообразить, что он и вправду может врать и вестись на деньги.       Юлия хотелось согреть и показать, что окружающий мир и альфы не так страшны, как ему не посчастливилось узнать.       Но Юра лишь улыбается, когда перед ним ставят тарелку. И пахло, к слову, очень вкусно. Не хуже, чем готовил его повар. Только это, наверное, даже вкуснее будет — ведь ему Юлик готовил!       — Кстати, Юра, давно хотел спросить, — начал Юлий, накладывая себе порцию, — твои клыки...       — Мои клыки?       От упоминания клыков, которыми, блять, ставят метки, Юру опять пробило.       Он много чего представлял с Юлием (как планов на будущее), но почему-то от мысли, как он ставит ему метку — его внутренности будто изворачивались, и становилось так трудно, что чуть ли руки не дрожали.       Метка — это что-то намного откровеннее секса, и её даже на пятом году совместной жизни не каждый решится поставить.       Но глядя на Юлика, Хованскому казалось, что он готов был сделать это прямо сейчас.       Настолько он был в нём уверен.       — Ну, просто обычно они такие острые, когда их специально делают. У альф они сами по себе острые, но у тебя прям... прям смотреть на них страшно, как у хищника, ей-богу.       Юра на секунду замолчал, понятия не имея, что ему ответить.       Он и вправду их натачивал, но такая операция стоит неплохих денег. И сам Юра сомневался, что такие клыки бывают от природы. Ими удобнее ставить метки, и они реально внушают больше авторитета.       Чем острее клыки — тем опаснее зверь.       Тем авторитетнее альфа.       Отсюда и пошла эта мода на клычища, которыми можно сухожилия порвать. Правда, и стоили они так, что не каждый мог себе это позволить. Якобы с альфьими клыками работа более деликатная, чем с обычными — правда это была или нет, Хованский не знал. Ему как-то и всё равно было.       — Так, ты их делал? Или у тебя такие они от природы?       Юлий сел напротив Хованского, опоминаясь о полотенце в своих руках, и, ругнувшись, перекинул его через спинку стула.       Юра смотрит на этого до безумия домашнего Юлия и ему кажется, что в мире нет места, где бы он смог быть таким понятым, как здесь.       — Делал. Не всегда же у меня так плохо с деньгами было, да и друг этим занимался... по скидке сделал. А что, не нравится? — Хованский слабо усмехнулся, беря вилку.       — Ну, выглядит классно, вообще. Никогда ещё не видел таких острых. Всегда казалось, что этим никто заниматься не будет.       — Почему это?!       Юра спросил это слишком возмущенно. Юлий сначала удивленно на него посмотрел, а потом тихо засмеялся.       — Я думал, это делают альфы, чтобы самоутвердиться, но ты мне не кажешься таким.       У Юлия интонация такая теплая-теплая. Такая уютная и светлая, что сам Хованский ощущает себя очень даже хорошим человеком.       — Я не встречал таких людей, как ты. Ты такой... простой. Да, неуклюжий очень и вечно у тебя что-то ломается, но мне нравится, что ты не боишься выглядеть глупо. Я очень это ценю в людях.       Если бы только Юлик знал, что описывает человека, во главе расширяющейся компании, стабильно приносящей доходы. Если бы он только знал, что описывает так человека, чьи манеры отточены до максимума, потому что по-другому нельзя.       Если бы он только знал, что Юра такой...       только здесь и сейчас.       Что нигде более он не может показаться простым дурачком с порезанным пальцем.       Даже с Черниковым надо было держать определенную марку, потому что они — люди высшего света.       Но какая разница до всего этого, если здесь и сейчас всё правильно и то, как ведет себя Юра — это так по-обычному и совсем никому не мешает.       Какая разница им до всего, когда здесь и сейчас Юлий смеется, и тепло между ними накаляется, спрессовывается и кажется уже исключительно личным.       И улыбка Юлия продолжает вызывать у Юры странный стимул просыпаться каждое утро. Уже ради кого-то.