Альтруизм

The BossHoss — AYO Glass Animals — Flip Meg Myers —Desire (Hucci Remix)

— Переходим к плану В! — Только бы ты остановился до плана Я... Что с Энди?

      Утром Даша высказала недовольство из-за разбитой тарелки на что Юра лишь пожал плечами, в спешке надевая пиджак. Он надеялся, что не встретит на лестничном пролете Юлия, потому что он уже опаздывал на встречу, и у него просто нет времени на переодевания.       Звонок в дверь заставил Юру, запихивающего папку в дипломат, буквально подскочить, растерянно посмотрев на Дарью.       Та тяжело выдохнула, закатила глаза и сказала:       — Не ссы, если это Юлий, я запихну его обратно к себе в квартиру. Я вижу, что ты и так опаздываешь.       Даша и вправду часто ему помогала не спалиться перед Юлием. Наверное, если бы не она, его план давно бы рухнул, так и не успев дойти до финала.       Он нервно стоял в комнате, переминаясь с ноги на ногу. Он ужасно опаздывал. Просто ужасно. Просто кошмарно. Просто ужасно-кошмарно! У него не было времени на то, чтобы ждать, пока Даша выпихнет Юлика за их дверь, но у него не было другого выбора.       Как только дверь закрылась, Юра тут же шмыгнул в коридор, хватая куртку.       — Эм, Юра? — Даша приподняла бровь, кивнув в сторону его ног.       Он растерянно застыл на своём месте, проморгался, а после опустив взгляд, замечая на себе тапки.       — Да, блять!       Он со злобой откинул эти тапки с ног так, что они ударились о стену. Нервы уже заканчивались. Буквально. Он откинул дипломат и стал спешно натягивать на себя туфли.       — Ты их помыла, что ли? — удивленно спросил Хованский, на секунду отвлекаясь от своего раздражения, медленно переходящего в злобу. Он поднял взгляд вверх.       — Ну да, они были у тебя довольно...       — Да я знаю, какими они были! Кто виноват, что у вас дороги...       — Да-да, — она тяжело выдохнула, оперевшись спиной о стену, сложив руки на груди.       Вообще, Даша оказалась до одури меланхоличной и никогда не лезла в спор. Хованский подумал, что не будь он так прочно вцепившись в Юлика, то, может быть...       Он потряс головой.       Когда туфли, наконец, сквозь маты и злобу, были надеты, он выпрямился и поправил галстук. Схватив во второй раз своё побитое жизнью пальто, которое он откинет в машине сразу же, Хованский уверенно открыл дверь.       И замер.       Кажется, он даже услышал, как Каплан за его спиной сказала тихое «ой».       Юлий стоял, прижавшись бедром к двери, видимо, пытаясь её открыть.       Его всегда по-доброму светлый взгляд растерянно оглядел Юру с ног до головы.       Юра проглотил все слова, пока стоял в проходе, оставляя дверь полуоткрытой.       — Юра, откуда у...       Юра глянул краем глаза на часы на своем запястье. Блять-блять! Если он опоздает ещё хотя бы на минуту, то реально станет нищим!       Он не знал, то ли адреналин, то ли возможное опоздание придало ему смелости и смекалки, но он, отойдя от шока, наконец вышел на площадку.       — Откуда у тебя такой костюм?       — Слушай, Юлик, я до смерти опаздываю, — проторил Юра, запихивая неловко в карман эти ебаные смарт-часы, пока Юлий и их не углядел. — Очень опаздываю, прямо очень, — он спешно подошел к пролету, ближе к Юлию. — Костюм в аренде, важное совещание, от него зависит мое повышение. Надо выглядеть нормально.       — А...       — Всё, убегаю, не могу разговаривать, извини, потом увидимся.       Юра сам не знал, что им руководило (скорее всего куча мыслей, опоздание, спешка и адреналин), но он невольно схватил его за плечи, чмокнул в щеку на прощание и быстро скрылся, оставляя за собой только шум шагов.       Юлик застыл, растерянно глядя то на Дашу, то вслед Юре.       Он невольно дергано по-придурковатому улыбнулся, приложившись ладонью к щеке, в которую Юра наспех чмокнул. И это было так естественно, так... приятно. Это не было похоже на его едва зажатого Юру, но этот неожиданный, в меру наглый поцелуй в спешке был такой... правильный.       — Ну и ну, аж покраснел.       Веселый голос Даши заставил Юлия опомниться, едва ли не подскочив на месте. Он растерянно на неё посмотрел и резко выпалил:       — Да это, жарко, я это, тоже спешу.       Он быстро открыл дверь и так же быстро за ней скрылся.       Даша усмехнулась, оперевшись плечом о косяк, покачав головой:       — И никакой сериал не нужен.

***

      Чуть дальше его района стоял уже любимый джип.       Как ни странно, но несонный Черников на заднем сиденье что-то искал в толщенной папке.       — С добрым утром. Как тебе твоё очередное нищее утро?       Хованский недовольно закатил глаза, тут же стаскивая с себя дешевое пальто и откидывая его назад.       — Отлично! У меня были чудесные тосты и чудесный чай!       Никита, не услышав в его голосе и капли иронии, удивленно поднял брови, захлопывая папку.       Андрей завел машину, трогаясь с места.       — У тебя хорошее настроение, не так ли? Ещё вчера ты хотел всё кинуть, — погодя несколько секунд, ответил Черников под звук заводящегося мотора машины.       — Ну, всё оказалось не так плохо. Мы неплохо провели вечер. Всё нормально.       — Как мало, оказывается, тебе для счастья надо.       Черников откинулся на спину кожаного кресла, широко улыбаясь, демонстрируя такие же острющие, как и у Юры, альфьи клыки.       Телефон Юры завибрировал, и тот понадеялся, что те не пришли раньше — хоть это, конечно, их проблемы, но всё же...       Но это был Юлий. Хованский расплылся в придурковатой улыбке, тут же отвечая.       — Да?       — Привет, ты спешил, и я не успел тебе сказать... но... — он на секунду запнулся, но тут же продолжил: — я не знаю, как ты к такому относишься, но мне подкинули билеты в театр. Хотел с одногруппником, но тот с гриппом слег. Надеюсь, что хоть не сдохнет.       — А когда? — Юра указал Черновику на кожаный ежедневник около него, чтобы тот его подал.       Едва книжка успела лечь на его колени, как Юлий тут же ответил:       — В пятницу, в восемь часов.       — Ну, — Юра неловко и быстро пытался найти эту чертову пятницу, проглядывая своё расписание.       Очередное совещание стояло чуть ли не впритык, но Хованский свято надеялся, что он, всё же, успеет.       — Было бы неплохо.       — Отлично! Не буду мешать работать, удачи. И не забудь поесть.       Черников следил, как Юра скидывал чужой номер с абсолютно идиотской и такой же абсолютно счастливой улыбкой.       — Ну, что опять?       — Пойду в театр! — гордо заявил Хованский, блокируя телефон и отдавая Никите ежедневник.       — На детское представление? Двенадцать месяцев? Русалочка?       — Я откуда знаю. Мне ли не похуй, что там будут показывать. Я туда не за духовным развитием иду, знаешь ли.       Юра самодовольно усмехнулся, прошерстив сзади рукой, доставая уже своё, купленное полгода назад пальто, совершенно неловко напяливая его на себя.       — Ты неисправим.       Ник тяжело выдохнул, складывая руки на груди и вновь закатывая глаза к потолку. Юра лишь самодовольно усмехнулся, решив, что наконец-то звезды сошлись в нужное созвездие и всё идет совершенно прекрасно!       И если с совещания он шел в абсолютно отвратительном настроении, зло отбивая ногой какой-то странный ритм, то сообщение от Юлия с максимально односложным содержанием: «Ты поел?» заставило Хованского ощутить себя самым счастливым человеком в мире.       Он глупо улыбался в экран телефона.       И даже если и вправду совсем ничего не выйдет, эти моменты уже окупили все его старания и поездки на метро. Эти моменты действительно стоили всего.       — Мотор, остановись где-нибудь перекусить.       Ведь нельзя же обманывать человека, которым дорожишь больше всего.       Юра. 12.34       Как раз собирался.       Черников рядом по-доброму усмехнулся, покачав головой.       И пусть Юра и вправду выглядит как всего-то влюбленный школьник, но надо же хоть когда-нибудь ощутить чувство невероятного душевного подъема.       На улице холодало, но мерзкой погоды с мокрым снегом уже не было, и, на удивление, Юра даже больше не мёрз в своём этом пальто. Может, он просто привык, может, влажность упала, но он уже не трясся и не приходил в квартиру с синеющими руками. Или всё дело было в купленных перчатках.       А в пятницу он уже мерз. Нереально сильно мерз утром и ещё сильнее мерз на совещании, осознавая, что он ужасно опаздывает.       Завибрировавший кратко телефон в его кармане известил о том, что Юлий явно либо волнуется, либо недоволен. Либо просто хотел уточнить время.       Юра уже заведомо ощущает себя виноватым, и он уже ненавидит эту чертову пятницу, в которой было слишком поздно.       В которой он бежал к назначенному месту, буквально вылетая из машины, которая остановилась за углом.       Он даже не сказал ему привет, когда схватил за руку этот родной (уже) силуэт в мешковатой парке, быстрым шагом идя к выходу.       — Нет, ничего не говори, да, я долбаёб, я опоздал!       Юлий за его спиной лишь рассмеялся и на какую-то долю секунды Юра позволил остановить эту свою спешку, поворачиваясь к Юлию.       И эта доля секунды, казалось, навечно отложилась в его памяти.       Он видит это сияющее радостью лицо, эту лучезарную улыбку, морщинки в уголках глаз от широкой улыбки. Он видит Юлия в этом капюшоне с мехом на фоне темнющей ночи и огромных хлопьев снега.       — Мы уже опоздали, но можно обменять билеты на другое представление. Сегодня показывают несколько.       Голос Юлия такой теплый. Такой светлый, что Юре, кажется, уже совсем ничего не хочется. Ни театра, ни билетов.       Он так и замирает, держа его за руку.       Этот прекрасный зимний вечер. Эти огромные хлопья снега.       Юра выдыхает, ощущает, что то, что он мерзнет, блекнет на фоне ощущения тепла, когда он смотрит на такого простого Юлия в этой зимней парке на фоне кучи новогодних огней и вороха снега.       — Ну, тогда всё не так плохо, — он выдохнул, разворачиваясь к нему, делая навстречу небольшой шаг, не выпуская чужой руки. — Где перчатки, Юлий? На улице холод же жуткий.       Онешко и ответить не успевает толком, когда Юра без лишних слов натягивает на чужую руку собственную перчатку.       — Ты сам замерзне...       — Мне всё равно, что замерзну я, главное, чтобы тепло было тебе.       Он говорит это совершенно необдуманно, не глядя в глаза. Он говорит это таким уверенным голосом, что Юлия пробирает до самых костей. Он замирает точно так же, как пару секунд это было с Юрой.       Хованский натягивает на чужие оледеневшие руки перчатки и поднимает взгляд на своё солнце. На своё греющее этой зимой солнце.       Весь город пестрит невероятно яркими огнями, и почему-то здесь ни души.       Или Юра так никого и не смог заметить. Только хлопья снега, яркие новогодние огни этого города и это невероятное лицо, которым Юра готов был засматриваться.       — Да, снежинки на ресницах — это и вправду красиво, — изрекает Юра, глядя на снежинки на чужих ресницах. На этих пушистых угольных ресницах эта резная снежинка.       Юра слишком близко, но Юлий даже не двигается. Юлий совершенно бесстрашен и стоит с таким же вызовом смотрит в чужие глаза, что и сам Хованский.       — У тебя руки отмерзнут и отвалятся, — изрекает Юлий, совершенно без всяких сомнений хватая его за руки, сжимая в своих. Тепло уже обжигает буквально, и Юре уже совсем ничего не надо, кроме этой любви.       Ему и вправду совсем ничего не надо, кроме этого момента. Кроме этих ярких огней и Юлия, который греет просто фактом своего существования.       Ему настолько ничего не надо....       — Я не знаю, почему ты вечно мерзнешь, но с тобой рядом невозможно замерзнуть, Юлий, — Хованский неловко усмехается, добавляя совершенно глупо, но так же прожигающе-тепло, как и улыбка и смех у Юлика, — ты же солнышко.       И говорит он это с каким-то легким выдохом облегчения.       Во время этого снегопада всё кажется таким совершенным. И Юлий, смотрящий ему в глаза, в своих руках его руки держащий.       — Это странно, что ты не мерзнешь, у тебя даже шарфа нет.       Пары теплого воздуха развеиваются перед их лицами.       А ночь сегодня поистине великолепна.       И все неудачи сегодняшнего дня явно стоили этого момента.       Момента, в котором его руки в чужих. Момента, в котором Юлий смотрит ему в глаза.       Момента, когда всё абсолютно оправдано.       Губы у Юлия, к слову, тоже абсолютно ледяные, но Юру это совершенно не смущает. И целует он так, что собственное сердце к самому горлу подкатывает, затрудняет дыхание, руки едва дрожать начинают.       Юлий сильнее сжимает в своих руках его руки и, внезапно, подается ближе, прижимаясь к человеку, который совершенно не мерзнет. Прижимаясь к человеку, который оказался ему ближе и искреннее любого другого.       К Юре.       К Юре, который не боится казаться смешным.       К Юре, который целует так невероятно нежно, что всё в этом мире перестает иметь хоть какую-нибудь цену.       Ведь нет ничего дороже момента, когда человек, близкий к тебе, греет изнутри, позволяет быть ближе и сам не отдаляется.       В этот снегопад, в эти хрупкие яркие огни ночного Питера, они ощущали себя как нигде понятыми и к месту.       Они ощущали себя самыми счастливыми.       И Хованский расплывается в самой широкой, в самой глупой, в самой искренней улыбке, когда Юлий отдаляется чуть, улыбаясь нежно так, тепло.       И в глаза смотря, находить там себя, свой смысл жизни, свою идею. Находить там всего себя, осознавая, что нет, Юлия он никогда не отпустит.       Он не позволит себе этого сделать.       Никогда.       — Окей, это было слишком жарко, — тихо подмечает Юра так, что Юлий едва может расслышать эти слова, находясь с ним слишком близко.       — Ты льстишь мне.       Юлий хитро щурится. Юлий подается лицом вперед, трясь холодным носом о шею, но Юра даже не вздрагивает от холодного касания. Потому что любые касания Юлия отдаются в нём самым настоящим пожаром. Будто кто-то пролил бензин, кинул спичку, и теперь оно горит так, что потушить это каким-то там легким холодом было бы просто невозможно.       Юра лишь выдыхает как-то с легким облегчением, обнимая за спину.       И явно вся эта спешка была ни к чему.       Спешить было некуда.       его рейс пришёл именно сейчас, и вряд ли уж он мог уйти без него.