Альтруизм

Billie Eilish — bury a friend Billie Eilish — bad guy Billie Eilish — my strange addiction Danger Incorporated — Forever vintage.beat — до новых снов

Ты прошел по ее вселенной, Удалив с перепугу номер. Только ты теперь ее пленный Навсегда, хоть живой, хоть в коме. Оксана Шапеева

      В субботнее утро, когда в компании было не особо людно, потому что, как оказалось, не у всех всё горело, Юра ощущал себя абсолютно прекрасно, с такой же абсолютно прекрасной (идиотской) улыбкой перелистывая бумажки. На самом деле, это были договора и отчеты, но сейчас они для него и вправду — бумажки.       Потому что счастье распирало его изнутри.       Потому что это его рождественское чудо буквально убивало его и не давало четко сконцентрироваться на материале.       — Эй, Юра, ты не слышал, как я зашёл?       Черников щелкнул буквально перед его лицом, а Юра, даже не удивившись, спокойно поднял на него взгляд.       — У тебя взгляд такой, будто ты чем-то жестко объебался, — буквально на выдохе промямлил Никита, смотря на невероятно счастливое лицо Хованского. — Нам ещё почти две недели пахать, рано расслабляться, Юрец, живи! — он легонько потряс его за плечо, на что Юра лишь махнул рукой, чуть отодвинул от себя папку и откинулся на кресле.       Никита попятился от довольного взгляда Юры, непонимающе смотря то на самого Хованского, то растерянно оглядывая кабинет в поисках ответа.       — Что с тобой?       — Как видишь, со мной все великолепно! Я получил свой чудесный Новогодний подарок!       — Какой подарок, Юра? Наши спонсоры ещё, кажется, до нас даже близко не дошли.       — Да какие там спонсоры, Никита?!       — А, да, точно, этот твой альтруист, — кивнул сам себе Ник, снова усаживая свою тощую задницу на край стола. — Как спектакль?       — А хуй его знает!       — Юра?.. Ты реально чем-то объебался?       — Любовью, Никита, самой любовью!       Черников сначала промолчал, оценивающе оглядывая своего друга, а после выдал:       — Ясно, ты ебнулся.       — Нет, просто я не зря жил в какой-то квартирке, ходил по лестнице на шестой этаж и катался на метро!       — А-а-а-а, — понимающе протянул Черников, кивнув, — и что вы теперь?       — Ну, до Нового года ещё туда-сюда, а уже на но-о-овый год, — довольно протянул Хованский, опираясь локтем о стол, — у меня для него есть прекрасная развлекательная программа!       — Наполнишь ему ванну долларами и скажешь, что теперь это его?       — Нет, но идея неплохая.       — Короче, я очень за тебя рад, и не очень рад за свою неправоту, но, Юрочка, — Никита взмахнул перед его лицом папкой, — работа! Юлий за тебя со всем этим не разберется.       Юра недовольно нахмурился, но спорить, конечно, не стал. Работы и вправду довольно много.       А ещё буквально через несколько дней начинается вся эта новогодняя суета. Католическое рождество, в конце-то концов. Все люди как люди будут спокойно отдыхать, а Юра снова проведет день на работе. Ну, зато вечер он точно проведет с Юлием!

***

      — Вы вчера поздно пришли с представления, — начал Никита, едва успев зайти домой, заметив Юлия.       Тот лениво зевнул, оглядывая всего в снегу друга.       — Ну, мы опоздали на первое, пришлось идти на другое.       Никита вздёрнул бровь, смотря на своего слишком какого-то счастливого сожителя. Вообще-то Юлий довольно часто ходит в хорошем настроении, казалось, что по-другому быть и не могло, но сейчас явно что-то... другое было.       Будто и счастье это, которым Юлий буквально светился, другим было.       — И как?       — Ну, — Юлик оперся плечом о косяк, следя за тем, как Гридин смахивает с плеч снег и начинает разматывать шарф. — Кажется, я предал собственные принципы, но предавать их было вполне так приятно.       — Чего?!       Никита так и замер с полуразвязаным шарфом, во все глаза глядя на продолжающего улыбаться Юлика. Он выглядел слишком счастливым, слишком живым, слишком. Так, что его счастью даже можно было бы позавидовать.       — Так что, ты и вправду?.. — Никита нервно хватанул воздуха, оглядывая Юлия.       Хоть он и понимал, что он совсем не тот, кто стал бы кидаться на альфу из-за всего-то легкой симпатии, но всё равно — большие опасения насчет всего этого были! После двух довольно сильных апатий, чуть ли не депрессий, через которые прошёл Онешко, Никита ко всем альфам в его окружении относился довольно поверхностно.       Он не мог сказать, что опекал его, но... боялся.       Он не хотел, чтобы Юлий опять испытал что-то похожее. Он не хотел, чтобы Юлию опять было больно.       — Я не знаю, но, — Онешко буквально рухнул на стоящий у двери стул, опираясь локтем о колени, — он вообще не похож ни на одного альфу из моего окружения. Ты ведь сам заметил.       — Он просто неуклюжий.       — Дело не в этом, Никита, — он покачал головой, — Юра не боится показаться не круто, он не хвастается, не ноет и не сетует, что в его ситуации виноваты все, кроме него. У него нет этих глупых подкатов, но при этом по нему видно, что он пытается как-то подступиться, но будто... боится. Ты представляешь? Альфа боится подкатить! Хотя даже нет, не так... будто ему манеры мешают.       — Может у него комплексы?       — Ты думаешь, что у такого человека, как Юра, могут быть комплексы?       Никита чуть нахмурился, вешая пальто, но после отрицательно покачал головой.       Хованский и вправду не походил на человека, у которого могли бы быть какие-то проблемы с самооценкой, но при этом его симпатия к Юлию и вправду была довольно заметной, хоть и ненавязчивой.       — Если ты решишь, что Юра — тот, кто тебе нужен, то, думаю, ты не ошибаешься. Учитывая, скольких ты отшил, то глупо было бы предполагать, что сейчас ты действуешь просто от того, что тебе скучно.       Юлий как-то смято улыбнулся, глядя в сторону.       — Не ссы ты, он не похож на мудака, в отличие от этого твоего прошлого... мерзкий тип. И я тебе, кстати, это с самого начала говорил!       — Ну, мы ещё Новый год думаем вместе отпраздновать.       — Так, Юлик, ты планируешь вытравить меня из дома? — Гридин недовольно нахмурился, упираясь шутливо руками в бока.       — О, нет, судя по всему мне надо думать, как уламывать Дарью.       — Пускай этим займется твой хахаль! Кому из вас нужнее, в конце концов?!       — Эм... всем?..       Никита лишь тяжело выдохнул, махнул рукой и направился на кухню. В конце концов, Юлий и вправду привык всё решать сам. Гридин сейчас бы даже с трудом вспомнил, на что он жаловался в последний раз. И жаловался ли вообще. Юлий всегда решал всё сам, молча и не ноя.       За это Никита его и ценил. Возможно, поэтому он и зацепился за этого Хованского.       В конце концов, тот находился в не самой лучшей ситуации, но ещё ни разу не жаловался ни на работу, ни на материальные проблемы.       Он приходил поздно, был крайне заебанным, но когда они пересекались, он всегда спокойно шутил и не пытался как-то разныться.       Такой же был и Юлий.       При любой ситуации находить в себе силы улыбаться и превращать всё в шутку.       да, возможно, поэтому они и сошлись.       Никита сам, в принципе, не имел ничего против Хованского. Тот и вправду казался слишком простым и безобидным. Он казался подходящей партией для Юлия, поэтому Никита не мог как-то настаивать на том, чтобы Юлик хорошенько подумал.       В конце концов, Юлий всегда хорошо думает перед тем, как что-то делать.       Выучился уже.       А сам Юра...       А сам Юра уже успел даже Даше рассказать о своей радости и о том, что всё идет даже слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Всё было невероятно.       И пусть Черников смотрит на него, как на долбаеба, и даже Даша сказала, что это слишком инфантильно, Юре так на это всё равно.       Ему так все равно, когда он ощущает чувство небывалого подъема и вся жизнь раскрывается в совершенно новых оттенках.       Когда в теплой квартире его теплый Юлий сам прижимает его к себе, подставляя шею под поцелуи.       Когда в этой звонкой тишине его рваные выдохи заставляют Юру медленно с ума сходить.       На работе полный завал, в голове завал, на улице очень холодно, но здесь и сейчас Юлий буквально сжигает его. Выметает все мысли, оставляя разум абсолютно чистым. И жить так легко.       — Ты двадцать пятого числа снова весь в работе, да? Твой начальник тебя не жалеет совсем? — голос Юлия едва дрожит, его горячее дыхание проходит по губам ураганом, и Юра напряженно сглатывает, опираясь локтями по обе стороны от его головы.       — К семи буду дома уже, — рвано отвечает он, снова чужие губы зацеловывая, ощущая, какой Юлий весь горячий впервые за долгое время.       Обычно руки у него ледяные, и сам он ледяной, а сейчас теплый-теплый такой, и ласковый, и податливый.       — Ты слишком много работаешь, — внезапно слишком серьезно заявил Юлий, беря чужое лицо в ладони, чуть отдаляя так, чтобы он смог посмотреть в его глаза.       — Когда ты пытаешься быть серьезным, это выглядит ещё смешнее.       — Я не пытаюсь, я серьёзный. У тебя ведь уже более-менее нормально с деньгами, тебе не стоит так си...       — Стоит, Юлик, стоит, — прервал возмущенную речь Онешко Хованский, погладив по голове, не спуская взгляда с родного бледнющего лица. Его бы зацеловывать, а не говорить все эти глупости о деньгах. — Я хочу подарить тебе что-нибудь достойное на Новый год.       — Так, Юра, так не пойдет! — возмущенно заявил Юлий, едва хотел встать, но Юра явно был не намерен отпускать из своей постели теплющее тело, поэтому тот совершенно смазано поцеловал в слишком болтливые губы.       — Так не пойдет, и ты никуда не пойдешь.       Юлий недовольно застонал, послушно расслабляясь под ним, соскальзывая ладонями на спину, ласково поглаживая.       — Ты ужасен.       Юра, не удержавшись, улыбнулся, чмокнув в горяченную щеку, закрывая глаза.       На улице так холодно-холодно, а здесь окна начинают запотевать, и Юлий под ним слишком податливый, слишком послушный и горяченный. И целует он так нежно-нежно, так отчаянно, что Юре кажется, что такого у него в жизни ещё не было. Чтобы с чувствами, чтобы с полной самоотдачей, потому что понимаешь — тебе уже себя совершенно не жалко.       Юлий целует. Нарочито-нежно. Юре каждый поцелуй какой-то болью отдается — внезапно, приятно. Внезапно, такой хочется болеть.       Ладони Юлика соскальзывают по плечам, вниз.       На секунду Юре в сознание врезается какая-то неправильность происходящего — впервые за такое время — но ему не хочется о ней думать. Хочется только любить Юлика. Во всех смыслах.       Никакого тебе грязного жесткого секса — как любит Юра. С Юликом грубо, отчего-то, и не хочется. Ни шлепать его не хочется по аппетитной заднице, ни кусать, ни руки заламывать, ни вдалбливаться так, чтобы он ноги потом свести не смог.       Вот смотрит на него — такого доверчивого, открытого, с обнаженными плечами — и только зацеловать и хочется.       Это и есть любовь?       Не страсть?       Вот так оно чувствуется?       Юре так странно, но он забывается в этом неправильном и целует Юлика в ответ. Его длиннющие пальцы зарываются в волосы на затылке. Юра судорожно выдыхает, когда отдаляется, потому что его одолевает какое-то странное щемящее чувства волнения.       Будто первый секс.       Отчасти, так и было. Первый секс по любви. Первый секс с тем, за кем бегал.       Странно, конечно, но Юра жмется к чужой шее, вылизывая, расцеловывая. Юлик под ним лишь на секунду напрягается, а после дергано выдыхает и теснится рукой к чужой бляшке ремня.       Юрий чуть-чуть приподнимается на локтях, позволяя чужой руке расстегнуть ремень.       Юлий проскальзывает ладонью по плотно натянутой ткани, чуть надавливает, поглаживает. Юра слабо кусает его за губу — потому что дразнит же, сука, специально. Юлий тихо усмехается, но лишь проводит рукой ещё раз, чуть надавливая, и Юра, не сдержавшись, рвано выдыхает в поцелуй.       Ему искренне хочется предупредить Юлия, что любовь любовью, но если он продолжит издеваться, то Юра же не посмотрит на всю эту любовь и выебет так, что на крики и Даша прибежит со своей работы, и Кузьма с соседней квартиры. Но он напрягается в плечах, а Юлий все же расстегивает эту блядскую бляшку ремня.       Трется о него, губы вылизывает и расстегивает ширинку уже тесных штанов.       Он едва улыбается и ерзает под ним, стараясь то ли оттолкнуть от себя, то ли ещё что. Юра послушно опирается на руки под ним. Смотрит в его глаза. И осознает, что этот чертов галстук на нём сейчас как удавка. Потому что дышать нечем. Совсем.       Юлий целует в уголок губ и ловко выскальзывает из-под Юры, и, не отрывая рук от чужой ширинки, пытаясь расстегнуть её, сползая на пол. Юра лишь подхватил его усмешку, устраиваясь поудобнее.       Чужие пальцы дрожат нереально — Юра это даже может увидеть — но он расправляется с ширинкой и приспускает штаны, захватив пальцами белье. Он облизывается, поднимает на Юру взгляд лишь на долю секунды.       Юлий кажется даже с членом у лица, блять, невинным. Как это работает?! Оно не должно так работать вообще.       А потом Юра забывается. Просто забывается. В воздухе повисает протяжное «ох, блять» и как-то не выходит уже думать. Вообще. Ему и не хочется думать в этот момент.       Юлик обхватывает рукой у самого основания, и смыкает губы на головке, проводя теплым влажным языком. Юлик неторопливый и ласковый весь. Юра привык с горловым минетом, и трахать в глотку так, чтобы слезы текли, но нет. Не сейчас. Юлика не хочется трахать в глотку до болящих гланд.       его хочется любить       понимаете?       И Юра не собирается грубо брать его.       Юлик ласково обводит языком головку, вылизывая, проводит кончиком по уздечке и, крепче обхватывая член у основания, двигает рукой вверх — нарочито медленно и так, что от такой медлительности у Юры скоро закружится голова: ну нельзя же так изводить!       Но Юлик не торопится, хотя обороты всё равно набирает.       Двигает головой вниз, наконец, набирает какой-то ритм рукой и двигает головой в такт. Юре хорошо-хорошо. Потому что Юлик аккуратный, но пытается все делать старательно. Языком елозит, венки вылизывает, по головке широко языком проводит, вылизывает, а после снова обхватывает губами, скользя вниз, вбирая как можно глубже.       Юрино пораженное: «ебать» растворяется в воздухе, когда Юлик делает небольшой рывок и берет почти полностью. Чуть ли не давится, но начинает двигаться головой ритмично, пытаясь взять до основания, но Юра уже и не уверен, что ему нужно до основания. Он невольно закрывает глаза рукой, судорожно выдыхая, потому что хорошо до жути.       Невольно рукой соскальзывает к чужому затылку, чуть нажимая, и Юлик послушно берет глубже. Движения быстрые, резкие, глубокие.       Юлий старательно вылизывает, лишь на какую-то долю секунды позволяет себе отстраниться, чтобы обхватить член рукой и широко пройтись языком, вылизывая по всему основанию.       Тяжелый выдох, поднимает взгляд вверх — буквально секунда — и снова вбирает до половины, обхватывая рукой и ритмично двигая.       Юра опирается одной рукой об одеяло; губы смыкаются плотнее, Юлик втягивает щеки, жадно проходясь языком, пока старается взять глубже, и Юра понимает: с опытом.       Со всеми своими бывшими явно не в карты играл, раз умеет делать так. Ещё немного — и возьмет до основания.       Но сейчас Юре к черту не сдалось это глубоко. Сейчас Юлик двигается в своем ритме — ни черта не ласковом, к слову — и у Юры начинают руки дрожать.       Он низко стонет и, внезапно, отдаляет его от себя. Юлик с влажным звуком выпускает член изо рта, едва откидывая голову и смотрит ему в глаза.       Юра смотрит на этот портрет и ощущает, как едва ли ни мышцы сводит. Вот такой Юлик — с красными щеками, влажными губами, стекающей по подбородку слюной — горячий до невозможности.       В воздухе растворяется ещё одно низкое «блять» и он одним резким рывком буквально вскидывает Юлика кверху и сам встает.       Шаг вперед — Юре с каждой секундой все меньше хочется нежностей.       Он вдавливает Юлика в стену, расцеловывает шею и чувствует, как он доверчиво расслабляется в его руках.       Юра спешно стаскивает с него штаны вместе с бельём и — доля минуты — Юлик стоит абсолютно обнаженный. Обнимает его за плечи и голову откидывает, позволяя шею зацеловать.       Юра руками трогает-трогает, расцеловывает, сам полностью одетый, потому что так не хочется тратить время на все эти глупости.       Он проскальзывает ладонью вниз, оглаживает живот, бедра, скользит к внутренней стороне — буквально ощущает, как у Юлика ноги подгибаются       Юра кусает за место между шеей и плечом, но так, игриво, метку хочется, конечно, до ужаса, но он всегда умел ждать. Он уже выучился.       Юра отдаляется на секунду, смотрит в глаза, а после целует — нагло, глубоко, резко, Так, что Юлик судорожно выдыхает, цепляется за его плечи сильнее и пытается отвечать.       Юра не знает, куда деть руки — трогает везде где попадется. А потом проскальзывает рукой меж ног, и понимает: тут ни растяжки, ни смазки не надо; поэтому он просто подхватывает его под бедра — так, что Юлик даже вздрагивает, пораженно выдыхая — и усаживает к себе на талию, вклиниваясь меж чужих разведенных бедер. Лезет к шее, целует в линию челюсти, и ощущает, как Юлик сильнее к нему жмется и трется-трется.       Юра понимает: Юлику тоже не надо нежно.       Хочется здесь и сейчас.       Хочется немедленно.       Юра его понимает.       Безусловно, он его понимает.       Юлик протяжно стонет и откидывает голову назад, ударяясь затылком о стену, когда Юра входит. Резко и без всяких прелюдий. Он ерзает немного в чужих руках — потому что, сука, немного больно. У Юлика никого почти год не было, а Юра размером не был обделен.       Хованский предусмотрительно замирает, тяжело дышит в шею, вжимая в эту треклятую стену.       — Нормально, — хрипит Юлик, — продолжай.       И Юра, едва вскинув его вверх, двинулся вперед. Резко и глубоко.       Блять, узко до ужаса, горячо. Юлик весь такой теплый, мокрый, узкий, только для него.       Юра закусывает губу и судорожно выдыхает. Было что-то... иначе. Было не так, как оно обычно.       Юлик весь такой... не такой, понимаете? Юра ощущает что-то сверх привычного, без возможности подобрать нужные слова, но разве нужны были ему эти слова, пока Юлик жмется к нему сильнее, обнимает и сжимает, сука, нереально.       Юлик крепче обнимает ногами за спину, сдавленно стонет и подмахивает бедрами, стараясь насадиться глубже. Юра как опоминается резко.       Сильнее вдавливает в стену, кусает за шею и входит так глубоко, как может в этой позе.       Юлий стонет — развращенно и громко, сжимается и едва царапает короткими ногтями.       Юра старается аккуратно, чтобы не резко, чтобы было время Юлику привыкнуть. Он тесный до ужаса и мокрый настолько, что от каждого толчка слышен влажный звук. Юре это льстит до ужаса. Юлик возбужденный, готовый, хотящий его. Отзывающийся на каждое движение, на каждый поцелуй.       Юра невольно рыкнул в чужую шею, когда, сжав чужое бедро так, что точно останутся отпечатки от пальцев, вошел резко и грубо, точно так же выйдя, подстраиваясь под более глубокий резкий ритм.       Юлий весь натянулся, громко, будто внезапно, простонав.       — Бля-я-я-ять.       Его голос тонкий, громкий, звучный. Его голос кажется таким... беспомощным, умоляющим. Юлий весь изводится, его ведет и он невольно двигается бедрами в ритм, пытаясь подстроиться под чужие ритмичные толчки, пытаясь взять больше.       Когда Юра окончательно срывается на жесткий быстрый ритм, начиная буквально вколачиваться в столь податливого и готового сейчас к нему Юлика, что сам с ума сходит.       Юлий стонет внезапно высоко, громко до ужаса, и до такого же ужаса возбуждающе.       — Господи.       Юлий протягивает это «Господи» так сладко, так громко, что Юре невольно не верится: играет ли Юлик или ему действительно так хорошо. Чужая хватка на плечах усиливается, пальцы зарываются в волосы, и Юра понимает, ещё чуть-чуть — и он либо вырвет клок волос, либо оставит после себя синяки.       Ещё несколько ритмичных толчков и Юра чувствует — да, останутся синяки. Вцепился каменной хваткой, весь изворачивается, стонет, места себе не находит, хотя какое там — твое место в моих руках, глупый. Так хотелось бы сказать Юре, если бы он мог говорить вообще, но единственное, что лезет из его горла: сдавленные выдохи, приглушенные то ли рыки, то ли хрипы — всё утопает в чужом влажном плече.       Юлий внезапно лезет целоваться, и Юра ловит губами его, пока он не меняет ритма, вколачиваясь в такого расслабленного и теплого Юлика, которого едва потряхивает.       — Я хочу, — внезапно шепчет Юлик, — поменять позу.       Юра послушно замедляется, и какое-то время они смотрят друг другу в глаза.       Юра видит перед собой затуманенный влажный взгляд. У Юлика взгляд ничего не понимающий, возбужденный, и Юра понимает — он готов сейчас на всё для него. Вряд ли в голове Юлика сейчас есть хоть одна связанная мысль.       Он отпускает его бедра, и с мягким звуком Юлий опирается на паркет на цыпочки, чтобы дотягиваться до чужих губ — и он снова целует. Нарочито медленно. Чувствует животом, как у Юры каменно стоит.       Блять, они даже забыли презерватив... ладно, к черту.       — Если это твоя поза, то я отдеру тебя прямо на полу до содранных коленок, — хрипит Юра в чужие губы. Юлик усмехается.       — Я так и хочу, — его голос возбужденный и низкий. — Трахни меня по-собачьи.       У Юры самого ноги подгибаются, и, видит Бог, будь у него чуть меньше любви и заботы к Юлику, он бы точно кинул бы его на пол и вытрахал из него оставшиеся желания в плане секса — да хоть в плане чего! Но он мягко толкает его в сторону кровати, пока его пальцы пытались развязать галстук. Но навряд ли бы у него это получилось. Пальцы Юлика слишком дрожали.       Рваный выдох, поцелуй в шею.       Краем глаза Юра замечает, что окно запотело.       Юлий бесстыдно располагается на этой кровати, подставляя себя наиболее выгодно, и так, что Юре теперь башню сносит окончательно.       Он лишь едва подхватывает его бедра, подталкивая вверх, и резко входит. Юлий от неожиданности вскрикивает, падает лицом в покрывало и вздергивает задницу кверху.       Юра опирается одним коленом о край кровати и, резко выйдя, пройдясь всем влажным, в естественной смазке Юлика членом меж ложбинки, с каким-то странным наслаждением наблюдал, как Юлий весь изводится под ним: ерзает, дергает задницей, скулит, трется о член активнее.       Юра легонько шлепает его по заднице, а после входит резко и полностью — как и хотел Юлик. А Юлик хотел глубже. Намного глубже. И Юра дает ему это — трахает до самого основания. Быстро, жестко и глубоко.       Юра сжимает его бедро, желая оставить отпечатки. Ещё больше — чтобы болели, чтобы Юлик видел их и вспоминал о том, чей он и с кем ему было так хорошо, что тот буквально хнычет уже, будто вот-вот заплачет.       Его высокие громкие сладкие стоны Юре голову срывают, и он едва сбивается с ритма, но после снова возвращается к нему.       Юлий сжимается в плечах, и Юра наблюдает, как сдвигаются лопатки. Сейчас он замечает, какой Юлик... хрупкий. Вот такой, без одежды, под ним. Такой... худющий весь, угловатый даже едва, но изящный и гибкий до одури. Юра с этими мыслями продолжает вбиваться глубоко и сильно, так, что Юлик едва не вскрикивает от каждого толчка, рефлекторно сжимаясь.       Он сдвигает колени вместе, перекрещивая лодыжки, и сильнее прогибается в спине — хотя куда там.       Юра касается ладонями низа спины, скользит по пояснице. Кожа горяченная, влажная, Юлика едва трясет.       Он весь такой... хрупкий под ним. Сжимается, в спине прогибается. Юра, не удержавшись, опирается одной рукой у головы Юлика, и, чуть замедлив темп, наклоняется к нему, целуя за ухом. Юлий отзывается на это касание — поворачивает голову нему, и Юра целует в припухшие влажные губы.       Юра понимает то, как сильно ему хочется... владеть Юликом. Быть для него центром мироздания, любить его, быть для него всем. Юлика хотелось не просто трахать. То чувство, внезапно зародившееся в нем, пока он смотрел, как тот в плечах сжимается, колени вместе сводит — было чем-то новым.       Было желанием...       защитить?..       И поставить ебаную метку.       Показать всему миру, что он принадлежит ему.       Абсолютно животные инстинкты в нём пробирают до костей, и Юра понимает, что ему не хочется ничего, кроме этого момента. Кроме всего влажного разгоряченного Юлика.       Юра резко выходит из него, словив на разочарованном выдохе, а после, схватив за талию, резко перевернул на спину.       Юлий ерзает, а Юра взгляда оторвать не может. Он буквально залипает на нём взглядом. Пока он весь растрепанный, раскрасневшийся, с мокрыми глазами лежал на смятом покрывале. Ключицы четко очерченные, едва ребра выпирающие, живот в такой позе впалый — Юра не может оторвать от него взгляда. Юлик такой доступный сейчас, послушный, готовый.       — Почему ты так смотришь? — хрипло спрашивает Юлик, закидывая свои ноги на чужие плечи, когда Юра внезапно выпрямляется, по-прежнему опираясь коленом о край кровати, нервно поправляя галстук — будто петля стала ему тесной.       Юра судорожно выдыхает, наконец, развязывая этот ебаный галстук.       — Не знаю, — честно сказал Юра, — не знаю, но не могу оторвать от тебя взгляд. Ты меня с ума сводишь.       Последнее он сказал на выдохе, хрипло, резко оперся на руки по обе стороны от Юлика и вошел под совершенно новым углом.       Юлик под ним рвано выдохнул, закусив губу и открыв шею.       Юра действительно не мог оторвать от него взгляда — он буквально поедал им, пока трахал Юлия, наращивая темп. Юлик такой раскрасневшийся, жмурящийся, стонущий, широко раскрывающий рот.       — Блять, не смотри на меня, пока, — Юлик искренне хочет что-то сказать, что-то очень важное, но Юра резко входит под совершенно другим углом, и Юлику удается лишь вскрикнуть, откинув голову назад, и изогнуться в спине так, что Юра готов был поклясться, что видел каждое ребро.       — Пока? — передразнивает Юра, резко выходя из него.       Юлия будто судорога сводит, и Юра не дает ему отдыха — снова вгоняет до самого основания так, что тот опять вскрикивает и крупно вздрагивает. Ещё три толчка, и Юлик кончает, зажмурившись, взмолив то ли к Иисусу, то ли к Аллаху, то ли там ещё к кому-то — в именах Юра был не силен.       Хованский не смог подавить довольную усмешку, когда вышел из него. Из него — всего размякшего, потерявшего всякие силы и откинувшего голову назад, закрывая лицо руками.       Юра смиренно ждал, пока того хотя бы немного опустит, и его перестанет так крупно трясти, а дыхание восстановится.       Юре было так всё равно, что он не кончил. Казалось, что он хотел секса только для одного — довести Юлика до оргазма.       Юлий весь уставший, раскрасневшийся, едва успевает прийти в себя, как тянется к нему руками, обнимает, смазано целует в уголок губ, а после протягивает руку вниз, обхватывая у самого основания. Юре много не надо — меньше минуты, один невероятный поцелуй и влажный взгляд Юлика. И он кончает на чужой живот.       Юра устало опирается на локти. Плотно застегнутый воротник белой рубашки душит. Юлик проводит пальцами по дорогой ткани рубашки, не особо сейчас способный догнать, что она стоит больше ста долларов. На самом деле, такую же по качеству рубашку можно найти в масс маркете. На самом деле, Юре сейчас нет дела до этой рубашки.       Он проводит ладонью по чужим волосам, целует в лоб и заглядывает в чужие уже более-менее ясные глаза.       — Бля, ты такой красивый, — внезапно с тихим восхищением заявляет Юра.       Юлик смеётся, откидывая голову назад и закрывая газа.       — Тебе кажется. Смазливый, может, но не...       — Пиздлявый ты, а не смазливый, Онешко. Батя сказал красивый, значит, красивый.       — О, батя, — глубокомысленно повторяет за Юрой Юлик, хмурясь и пытаясь скрыть улыбку. — Как скажешь, папочка.       Юра улыбается, целует в очень болтливый рот и обещает про себя, что никогда и никому его не отдаст. Ни за что. Не в этой жизни.       Юлий стоил всех драм, трагедий и сожранного бетона, в попытке взобраться к самой вершине.       Юлий стоил всего.       Юра лениво смотрел, как тот выбирается из-под него, чтобы принять душ. Он странно усмехнулся, когда тот, подхватив одежду с пола, пытаясь на кой-то черт прикрыться, скрылся за дверью.       Он прикрыл глаза, улыбнувшись. Телефон в кармане завибрировал, но он просто глянул на имя входящего вызова и, равнодушно хмыкнув, откинул телефон в сторону.       Юлий пришел из душа довольно быстро — Юра даже удивился, что и минут пятнадцати не прошло.       — Ты не собираешься раздеваться? Так спать будешь?       Юлий усмехнулся, подходя ближе, поправляя сползающее с узких бедер полотенце.       — А ты собираешься это проконтролировать? — он усмехнулся, когда Юлий оперся коленом меж его ног, а после нагнулся к нему, поцеловал, потянувшись пальцами к воротнику рубашки. — Почему ты тогда шуганулся? Тогда, на кухне?       Юра хочет услышать всю правду от Юлия. Потому что иначе это было бы странно с его стороны — обладать той информацией, которую Юлик ему не давал.       Юлий отдалился, молча посмотрел в глаза, а после, расстегнув ещё одну пуговицу, сказал:       — Ты заметил?       — Я всё замечаю, Юлий, — он резко схватил его за бедра, притягивая к себе,а после полноценно заваливая его на кровать, опираясь на локти.       — Просто не ожидал.       — А что же ты делал на улице зимой? Тем вечером, когда тебе помог Никита? Ты мне не рассказывал.       Юлий завис на какую секунду, а после улыбнулся, и зарылся пальцами в чужие взлохмаченные волосы.       — А что на тебе делает дороженная рубашка? Она не стоит триста рублей.       — Ты вообще бесценен, но я же как-то умудряюсь тобой обладать, — он резко запнулся, откашлялся и сказал: — в смысле, встречаться.       — Всё нормально, я не воспринял это буквально, — он легонько погладил по волосам, а после полностью откинулся на кровать, запрокидывая голову назад.       — Я жду.       — За это я тебя и люблю, Юра. Ты умеешь ждать.       — Но мое терпение не бесконечно.       Юлий закрыл глаза, тяжело выдохнул и слабо толкнул в грудную клетку, сказав:       — Иди прими душ.       Хованский нахмурился, но спорить не стал. Если Юлию нужно время — он ему его даст. Если дело касается бизнеса или омег, то он всегда галантен и внимателен до ужаса. Иначе быть не могло. Он не мог позволить себе обращаться с омегами отвратительно, просто потому, что это не то, чем можно было бы гордиться.       С душем он тоже справился быстро, хотя всё время тормозил себя. Он не хотел давать Юлию повод думать, что он давит на него или заставляет спешить. Он даже побрился, чтобы растянуть время. И даже не порезался — хотя бритва здесь была дешевой. В конце концов, конспирация касалась даже таких мелочей.       В комнате Юлий уже забрался под одеяло, копаясь в своем телефоне, и, едва скрипнула дверь, как он поднял взгляд. Он тяжело выдохнул. И Юра понял, что любовь и желание заботиться о Юлие в нём были сильнее сраного любопытства. И он сказал, подходя к кровати:       — Я не собираюсь на тебя давить, и я готов подождать, если это того требует.       Юлий слабо улыбнулся, смотря куда-то в сторону, когда кровать заскрипела под Юрой. Он накинул на себя одеяло, а после оперся локтями о колени, чуть наклоняясь, пытаясь заглянуть Юлию в глаза.       — Мне это нравится в тебе, Юра, — внезапно сказал Юлий, поднимая на него взгляд, и, чуть поёрзав, прижался к нему, уложив голову на чужое плечо. От Юры пахло гелем для тела и пеной для бритья. — Ты не такой, как другие.       — О чем ты?       — О том, что ты до ужаса манерный, галантный, и ты... знаешь, что говоришь. Я заметил, что ты часто пытаешься перекрыть это всё, но даже твоя неловкость не может скрыть того, что ты... ты другой.       Юра едва напрягся, засомневавшийся: а не догнал ли Юлий своей милой головой, что к чему?       — Просто... то, как ты себя со мной ведешь. Это не похоже на то, как было с другими. Это что-то на уровень выше.       Юра лишь высокомерно фыркнув, сказал:       — Всё дело в возрасте, малыш. Тебя окружали твои одногодки, а у нас с тобой почти в десять лет разница. Конечно, я знаю, как нужно общаться с людьми.       — Мне приятно, что ты волнуешься о том, что мне тяжело дается эта тема, — он уткнулся подбородком в теплое плечо, слабо потеревшись носом о шею. — Но... — он усмехнулся. — Нет. Всё в порядке. Я замешкался, потому что не знал с чего начать, чтобы не растягивать рассказ на два часа.       — Я готов послушать и два часа.       — О, нет, у тебя нет столько времени, тебе скоро спать, — он слабо дернул его за руку, заставляя повалиться на кровать, а сам сложил руки в замок у чужих ключиц, опираясь о них подбородком, смотря в глаза. — Мне не повезло с моими бывшими. Они были не тобой. Хотя я и не скажу, что они были плохими людьми. Плохие мальчики, хах, может быть.       Юлий слабо усмехнулся, а Юра, не удержавшись, снова провел рукой по мокрым волосам, убирая пару прядей, упавших на лоб, а после ласково целуя в переносицу.       — Когда-то, ещё в шестнадцать, я начал встречаться с плохим мальчиком из соседнего двора. Он забил себе кисть в пятнадцать и за ним таскались все омеги. Он был старше меня на пять лет. Прикинь, как я гордился тем, что он бегает за мной. И... мы начали встречаться. И это были долгие отношения, хотя меньше всего ожидаешь такого от пацана с забитым запястьем.       На секунду он прервался, когда Юра красноречиво глянул на правую руку Юлика, забитую рукавом. Тот рассмеялся, слабо щелкнул по носу и сказал:       — Рукав закрыть можно рубашкой, а с запястьем такое не прокатит. Мы начали жить вместе на третьем году отношений. Квартира была его, а родители переехали обратно в Ульяновск. А я остался здесь. С ним. Чувствовал себя как герой романа. И я был от него без ума! Выше меня на голову, сильнее в два раза, и по-прежнему плохой мальчик. Знаешь... в девятнадцать ты ещё предпочитаешь серьезным умным мужчинам плохих мальчиков. Бог мне судья.       Юлик на секунду замолчал, улыбнувшись. Он задумчиво провел пальцами по чужой шее, из-за чего Юра слабо дернулся — вот, сука, знает, где у Юры эрогенные зоны. Выучил за пару дней.       — А потом.... потом он трахнул Руслана в нашей кровати. Это мой бывший лучший друг. Знали друг друга с пяти лет. А потом мой лучший друг трахается с моим, вроде как, лучшим парнем.       Юра сдавленно сглотнул, он нахмурился, и, едва хотел открыть рот, как Юлий сказал:       — Нет, не надо, тут нечего говорить. Даня не собирался меня выгонять из дома. Это была зима, и он знал, что мне некуда идти, но я был импульсивным до жути, и мне было... больно. Мне было очень больно. Потому что я любил их обоих, и я понимал, что мне придется уйти от них. И от Руслана, и от Дани. Потому что я не за полигамные отношения, увы. Он останавливал меня, просил остаться до утра, но я... плохо помню, о чем я тогда думал. Ни о чем. Просто помню чувство боли и страха.       Он выдохнул, внезапно потянулся вперед, поцеловал под подбородком и, снова посмотрев в глаза, сказал:       — Но меня нашел Никита, представляешь? Если это не судьба, то тогда что? Сначала Никита нашел меня, а потом тебя нашел я. И, знаешь, в тебе у меня нет никаких сомнений. Вот сейчас, я смотрю на тебя и понимаю одну вещь: ты в жизни не сделаешь такого. Я даже не считаю это наивностью. Просто по твоему поведению и словам. По твоему всему мне так кажется.       Юра проморгался, пытаясь переварить всё услышанное.       — И ты... ты больше их не видел?       — Видел, — Юлий равнодушно пожал плечами. — Они, вроде, до сих пор вместе. Вроде, хорошо живут. Я надеюсь, что они хорошо живут. Как бы то ни было, я никогда не желал им зла. И если их счастье стоило мною пережитого, года моей реабилитации, то.... пусть так. Мне не жаль. У меня есть ты. Так что всё хорошо.       Юра рвано выдохнул, в которой раз задумываясь над тем, откуда в Юлие столько любви. Откуда в нем столько всего этого светлого, ясного, невинного. Откуда в нем столько всего того, чего отроду не было в Юре? Это не то, что Юра хочет забрать и владеть. Это то, чем Юра хочет любоваться.       Он обнял за спину, проводя пальцами по изгибу спины.       — Не знаю, чем я заслужил тебя, но... ты явно лучшее, что было у меня.       Юра слабо усмехается. Юлий ещё не знает, насколько полна эта фраза, потому что Юра владел слишком многим. У Юры в руках слишком много власти, ресурсов, других людей, и Юлий ещё совсем не понимает, сколько обожания в этой фразе.       Юлий совсем не знает, но ему полностью хватает осознания, что он для Юры — маленький мир. Самый лучший маленький мир. А большего Юлику не нужно.       — Ну, могу заверить, что ты не ошибся касательно... меня.       Юлий не знает глубины и этой фразы, потому что понятия не имеет, как много Юре приходилось изъебываться ради того, чтобы быть сейчас рядом с ним.       Юлий пока так много не знает, но это совершенно не мешает ему глупо улыбнуться.       Юра резко перевернул его на спину, опираясь локтем по левую сторону от его головы, смотря в глаза.       — Если твоя боль и нужна была для чего-то, то явно уж не для какого-то там такого себе Дани. Твоя боль стоит твоего реального счастья. Никогда не обесценивай свое пережитое перед достигнутым. Это то, что ты заслужил.       Юлий на секунду завис, смотря прямо в чужие светлые глаза. Внезапно, его взгляд показался совсем не таким, каким он был обычно. Это был взгляд полностью уверенного в себе человека. Человека, который владеет в этом мире всем, чего когда-либо хотел. Это пробрало Юлия до мурашек, и он едва ли ни застонал от ощущения чужой альфьей силы. Такие вещи сводили его с ума.       Он сделал правильный выбор. Сейчас он в этом убедился.       Юра целует в чужие податливые губы, а Юлий крепо-крепко обнимает за шею, прижимая к себе.       За окном кружат снежинки, а здесь и сейчас теплый-теплый Юлий счастлив до невозможности. Пока Юра рядом. Пока Юра является для него самым лучшим. Пока Юра для него чуть больше, чем счастье.       Пока Юра для него все.       Поэтому, когда Юра игриво легонько проводит клыками по месту между шеей и плечом, у Юлика невольно пальцы подгибаются, выдох рваный вырывается и он чуть склоняет голову вправо, открывая шею. Но ощущает лишь ласковый поцелуй.       Юра поднимается на локтях, смотрит в глаза и говорит:       — В первую брачную ночь след от моих клыков будет не только тут.       Юлий смеётся.       — Ловлю на слове.       За окном кружатся снежинки, а здесь и сейчас Юлию не нужно ничего, кроме того, как любит Юра. Ничего более.