Волки еще вернутся на Север

      Верхом на белоснежных парных скакунах новобрачные въехали в тронный зал, где готовилось свадебное пиршество. Пажи в королевских ливреях бежали впереди, бросая белые лепестки под копыта коней. На галерее толпились музыканты с барабанами, скрипками, волынками, рогами и лютнями. Гости, которых не было на церемонии, выстроились вдоль столов, приветствуя молодожёнов. Те же, кто все еще добирался из септы Бейелора на своих паланкинах, постепенно входили в двери, и герольды выкрикивали их имена так громко, что с места, устроенного для невесты и жениха, Джон с Сансой отчётливо слышали о каждом новом госте.       Праздник по великолепию и богатству во многом превосходил тот, что состоялся вечером раньше. Вчера Санса еще не знала о злых умыслах королевы, еще была собой и обнимала своего брата, которого готовилась потерять навсегда, во время их последнего танца. Словно несколько лет минуло с тех пор, а вовсе не каких-то семь часов. И во время сегодняшнего пира ей уже придется обнимать мужа…       Когда все гости собрались, по традиции, призвав наполнить чаши, Джон поднял первый тост за свою новоявленную жену:       «За Сансу! За леди Винтерфелла!», — грянуло по всему залу следом, и тысяча чаш со звоном сошлась вместе. Сноу выпил вместе с ними, осушив кубок со сладким арборским вином до дна. Он твёрдо решил, что напьется сегодня вмертвую. Его сестра же позволила себе отпить лишь немного, стараясь не встречаться с ним взглядом. Аппетита в этот вечер не было у обоих, и никто не пытался спросить у другого о причинах. Они молчали, глядя перед собой и пряча за учтивыми улыбками свое истинное настроение.       Когда все тосты и пожелания многочисленных лордов были произнесены, заиграла музыка, но танцевать невесте вовсе не хотелось, хоть обычаи требовали молодоженам первыми открывать колонну танцоров. Джон несмело тронул ее за рукав, и Санса напряглась, заставив себя на него взглянуть. Она плохо помнила, как они вышли на середину зала, держась за руки, как начался танец, окутанный аурой веселья, винного дурмана и завораживающих пляшущих разноцветных огней. Волчица едва слышала такты музыки, двигаясь машинально, хотя ее мысли взлетели высоко над этим местом и растворились в круговороте вечности… словно сама душа покинула многострадальное тело и вознеслась к белым облакам, готовясь обрести долгожданный покой. Ей было тошно от этого празднества. Еще более тошно от того, что неизбежно последует за ним. Вырвавшись из рук мужа, как только первая мелодия стихла, Санса вернулась к помосту и вновь села за стол, наблюдая за продолжающимся весельем. Королева была прекрасна и изящна. Она смеялась и танцевала один танец за другим, привлекая к себе влюбленные взгляды многих мужчин. Джон тоже отказался от танцев, присоединившись к жене, но они так и не заговорили, а просто сидели, погруженные каждый в свои раздумья. Санса чувствовала неимоверную усталость и желала, чтобы все это поскорее кончилось, но одна ужасная мысль вновь кольнула ее в самое сердце: После свадебного пира по южным традициям всегда следует провожание, а она просто не выдержит, если с нее начнут срывать одежду, демонстрируя всем ее искалеченное тело… не вынесет ни одной грязной шутки… она просто умрет… прямо в тот миг, когда ее нагой бросят в постель к… Называть его братом язык больше не поворачивался.       Музыка стихла неожиданно и намного быстрее, чем Сансе удалось осмыслить предстоящее, и она вцепилась в край стола, затравленно оглядевшись вокруг. Но пир еще не был окончен, лишь пришло время новобрачным принимать свадебные дары. Незаметно выдохнув, Волчица вновь поднялась с места и вместе с женихом спутилась с помоста к гостям, желающим поздравить их лично.       Королева Дейенерис, вышедшая первой, приказала слугам принести бронзовый сундук с драгоценностями, украшениями, платьями и тканью, лучшей из всех, что встречается от Эссоса и до Закатных Земель. Тирион Ланнистер пожаловал доску кайвассы и несколько увесистых томов песен, по его словам, собранных одним известным в прежние времена бардом со всех краёв света. Остальные гости также не остались в стороне. От лордов Долины Джон получил большой лук из добротного дерева и колчан длинных стрел с белым оперением. Сансе они подарили отороченный мехом красивый плащ. Сир Барристан Селми вручил принцу меч. На свету в рукояти блеснули рубины. Сомкнув пальцы, Джон бережно извлек клинок из ножен, и красно-черная рябь побежала по стали. Он сразу отметил, что это валирийская сталь.       «Один из мечей, переплавленных изо Льда лорда Эддарда Старка. Мы забрали его у Бриенны Тарт. Второй до сих пор у Томмена, но как только Её Величество одержит верх над Ланнистерами, он вернётся к хозяину», — поняв смущение жениха, пояснил седовласый рыцарь. Джон искренне поблагодарил его и приказал оруженосцу унести меч к другим дарам, искоса наблюдая за Сансой.       «О чём она думает сейчас? Стыдится ли, что перекованный меч её отца теперь переходит в мои руки?».       Джон всем сердцем желал приблизить момент, когда они останутся вдвоём, и он сможет объясниться, и как раз, когда все подарки оказались преподнесены, кто-то из мужчин громко объявил о начале проважания, а отдельные смельчаки-музыканты заиграли известную «Снял король корону, королева — башмачок». Санса побледнела больше обычного, не сумев совладать с паникой. Ее пальцы вцепились в рукав Джона, которого она держала под руку, и он тоже почувствовал ее страх. Кто-то из охмелевших лордов двинулся в ее сторону, подпевая музыкантам.       — Нет, прошу вас… — лихорадочно прошептала Волчица, но ответом послужило напоминание о святости традиций, и ей вдруг отчаянно захотелось бросить всю свою напускную стойкость и убежать… как можно дальше. Она бросила умоляющий взгляд на того, кто теперь являлся ее мужем, и Джон к ее немалому удивлению произнес слова, которые в одно мгновение спасли Сансу от стыда и унижения. Голос принца был тверд, а тон не терпел возражений:       «Провожания не будет».       И они ушли из зала только вдвоем. Когда Таргариен взял свою жену за руку и самолично повел к выходу, никто из гостей не посмел противиться его решению. Даже королева не сказала ни слова, а лорд Тирион понимающе кивнул, и в глазах его Санса прочла одобрение подобного поступка со стороны Джона. Волчица подумала, что, быть может, ее кузен действительно желал ей добра… Но она была больше не в силах поверить в чью-либо добродетель.       В наступивших сумерках во дворе замка и пустынных коридорах им обоим было одиноко, как никогда. Тишину не нарушал ни отдаленный смех, ни голоса слуг, ни тяжелые шаги стражей. Молодожены дошли до покоев, отведенных под брачную ночь, и сердце Сансы неистово забилось от волнения, когда Джон, молча, отворил тяжелую дверь и пропустил жену войти первой. За ними никто не шел, все гости пожелали остаться в зале — оно и к лучшему. Покои были больше тех, что отвели девушке по приезду в Красный Замок из Лунных Врат, и роскошнее. Стены обшиты бархатом, на полу лежал свежий тростник, всюду горели свечи и стояли в вазах цветы. Большая спальня, такая же горница, ванная и комнаты для служанок. Здесь пахло ароматами восточных масел и благовоний. А посредине спальни располагалась огромная кровать с ажурным балдахином и прозрачными шелковыми занавесками. Воздух был свежее и приятнее, чем в коридоре, должно быть, слуги недавно открывали окно, однако Джону тут же стало жарко.       Санса замерла, услышав за спиной тихий хлопок закрывшейся двери и осторожные неторопливые шаги мужчины. Ее сердце вновь сжалось от страха и отвращения, и скрывать это под разными масками становилось невыносимо.       «Не подходи… прошу тебя, не надо», — все мысли Волчицы взывали к благоразумию Семерых, и маленькая рыжеволосая девочка внутри Сансы, еще помнящая мрачного мальчишку-бастарда, заходилась в истошном крике, моля о прощении, о милосердии, о том, чтобы эта страшная минута, когда она будет вынуждена разделить с ним ложе, не наступила никогда.       Но для богов мольбы не имели никакого значения, ведь боги глухи и жестоки, они не сделали ничего, когда она просила их о спасении в руках Рамси, они и сейчас останутся глухи, с небрежной ухмылкой бросая ее в объятия того, кого Санса считала братом… единокровным… но все же братом.       — Санса? — Джон позвал ее тихим хриплым голосом, тем самым напомнив, что все происходящее — не сон, не жуткий, неправильный кошмар, что растворится с первыми лучами рассвета, а реальность… злобная шутка судьбы. Волчица была не в силах обернуться, не в силах взглянуть на него. Слезы не текли из глаз, и сухие веки нестерпимо горели. Наверное, слез просто не осталось, но тем же лучше — никто больше не сможет увидеть их соленые ручейки, вычерчивающие ломаные линии на ее бледных щеках. Ни Джон, ни кто-либо еще… Особенно, Джон. Он не должен узнать, как Сансе страшно, как ей… противно от собственного бессилия перед теми, кто постоянно распоряжается ее судьбой ради собственной забавы. Лорд Бейлиш отдал ее чудовищу, одно воспоминание о котором взрывает на коже очаги жгучей боли, и все старые шрамы, словно снова начинают кровоточить. Так и сейчас Королева Драконов, казавшаяся Волчице ангелом, сошедшим с самих небес, с такой же легкостью толкнула ее в руки собственного брата, а тот забрал этот дар с небрежной легкостью. Пусть они оказались не связаны кровными узами, но память не обмануть… и сердцу не так просто смириться с этой новой ужасной правдой. Санса столько раз обещала себе быть сильной, столько раз клялась, что больше никто не познает ее слабости… не поймет того, насколько она сломлена.       Возможность надеть на себя эту ненавистную маску… личину покорности и согласия — единственное, что у нее осталось, и она вновь воспользуется ею. Пусть Джон думает, что в душе ее царит лишь мир и покой, пусть будет уверен, что его жена исполнит все, что он пожелает, ведь мужчины всегда хотят одного… только по-разному. Тирион Ланнистер желал взаимности, которую Санса не могла ему дать… Рамси…       Тряхнув головой, чтобы разогнать безрадостные мысли, Волчица на выдохе развернулась к стоящему за ее спиной мужчине, но взглянуть ему в глаза по-прежнему не сумела, как бы ни силилась.       Если в этом человеке не осталось ничего от того Джона, которого Санса когда-то знала… если тому суждено случиться, пусть хотя бы это произойдет быстро.       — Мне снять с себя платье, Ваше Высочество… Или Вы сами желаете это сделать? — спросила она, и Джон застыл, сбитый с толку этим предложением. Он слишком долго подбирал слова и опоздал с ответом, и тогда Санса, не поднимая глаз, подошла к мужу, всеми силами стараясь думать о чем-то ином, отвлеченном… пытаясь мыслями улететь как можно дальше отсюда, и ей удавалось. Его дыхание обожгло ее лицо… от него крепко пахло вином. Он не шевелился. Стоял, словно статуя, не говоря ни слова — и хорошо. «Пусть лучше молчит», — думала Волчица, — «мне не нужны его слова — они лишь станут вырывать меня из мира далеких грез, пока мое тело живет собственной жизнью».       Багряный румянец стыда окрасил ее щеки, когда дрожащие пальцы судорожно потянулись к серебряным застежкам на красивом бархатном дублете мужчины. Руки не слушались, а оттого Санса с трудом расстегнула пояс и отбросила тот в сторону, стараясь дышать как можно реже… и не плакать… ни в коем случае не позволять слезам пролиться.       Она намеревалась исполнить свой долг.       «Неужели она готова со мной переспать?», — подумал Джон, ошеломленно наблюдая за действиями сестры. Избавившись от пояса, Волчица скинула дублет с его плеч, перейдя к белоснежной нижней рубашке. Её ладони скользили по груди Сноу, легко касаясь кожи, и в этом было нечто такое, что не привлекло бы его внимания, будь Санса для него только сестрой.       Джон прогнал эти греховные мысли прочь, и вспомнил, что жена увидит, когда снимет его рубашку. Шрамы, которые остались от ножей, нельзя было назвать украшением. Увидев их впервые, Дейенерис усомнилась, не кровоточат ли они поныне, а кожа, затронутая ранами, была чуть холоднее, чем остальное тело.       «Это неправильно… неправильно…», — стучала кровь в висках девушки. Хоть Санса всегда и считала Джона своим братом лишь наполовину, в тот миг, когда они встретились в королевских садах, он ничем не отличался от Робба… Брана или Рикона. Разве бы Волчица могла представить хоть на миг, что когда-нибудь станет снимать одежду с Робба, а он будет позволять ей это, станет также пожирать ее алчным взглядом? Мерзко!       Мизинец был прав… Санса совсем не знала этого человека и не ведала, на что он способен.       Сноу видел, как жена заметила отметины, задержав на них взгляд, и вздрогнул, когда ее руки легли на его обнаженную грудь. Касаясь кожи мужа раскрытыми ладонями, Санса чувствовала, как часто бьется его сердце. Она избавила мужчину и от рубашки… всего верха, и отступила, не торопясь переходить на штаны. Джон решил, что снимать и их для нее будет слишком. Слишком… грязно.       «Сейчас», — понял он, отойдя от замешательства.       — Санса, что ты… — вновь позвал Сноу, и наружу вместе с её именем вырвался взволнованный вздох. Он сделал только хуже. Его сестра принялась раздеваться, справляться с застёжками, сковывающими её платье и мудрёную причёску. Сансе казалось, что именно этого муж от нее и ждет, потому и не торопится сам касаться ее. Она замечала его холодность и скованность движений, но не задавалась вопросом о причинах… лишь робко поглядела на Таргариена, словно что-то ища в его лице. Джон не знал, возбуждение ли она желала увидеть? Или напротив, решимость всё это прекратить? Должно быть, первое, иначе сестра бы давно заметила его лицо мученика, словно перед ним раздевается не женщина, а мужчина.       Распустив волосы, позволив им упасть на спину густыми мягкими волнами, Волчица медленно потянула за шелковую ленту, скрепляющую верхнюю часть платья, и тяжелый каркас рухнул к ее ногам, оставив ее в нижней шелковой сорочке и корсете.       «Если она готова сделать наш брак настоящим, то и я должен. Для неё это ничуть не легче, чем для меня», — подумал тогда Джон, пытаясь забыться. Он вылил в себя несколько кубков вина и почти ничего не ел, поэтому рассчитывал на то, что выпитое поможет ему в этом. Прекратив жмуриться и отводить взгляд, он, наконец, взглянул на свою сестру напрямую.       «В ночи все женщины одинаковы», — говорил себе Сноу. — «У всех есть грудь и щель между ног, в которой приятно оказаться».       Его взгляд, исследуя, скользнул по телу Сансы, перемещаясь от её волос, медной волной рассыпанных по спине, к ногам. Джон представил на её месте Игритт. Её аккуратные небольшие грудки, покачивающиеся в такт его движениям, её податливый рот, который обхватывал его палец, рыжие волосы между ног… Они были похожи. Обе «поцелованные огнём», с полными ягодицами и тонкой талией. Джон представил, как овладевает ей. Как хорошо им может быть вместе, когда он покроет всё тело девушки горячими поцелуями и остановится ниже, срывая с её губ стоны.       Санса слышала, как участилось его дыхание, видела огоньки зарождающегося желания, вспыхнувшие в глубине его глаз, и страх опять сковал ее. Она с трудом удержалась, чтобы не прикрыться руками. Тонкая ткань сорочки почти не скрывала ее тела.       В бриджах Джона становилось тесно. Ощутив знакомое чувство возбуждения, он сглотнул непонятно откуда взявшуюся слюну, и прозрел. Сноу мог придумывать для себя небылицы, лишь бы обмануть свои желания, но был не в силах соврать своим глазам. Перед ним стояла не Игритт. У Игритт тоже были шрамы, но не в таком количестве, какое он наблюдал на коже сестры. Полоски от ножей щедро раскрасили её руки и ноги, из-под корсета выглядывал шрам, в свете свечей кажущийся красным. Такие же Джон увидел на её спине, и что-то в нем сжалось. Одна за другой яркие картинки начали возникать в голове: Рикон, павший от руки врага, и враг, павший от собственной руки Сноу… Он вдруг вспомнил об авторе этих шрамов.

***

      Джон бил его, пока лицо Болтоновского Бастарда не превратилось в сплошное кровавое месиво. Сноу не было дела до того, насколько целой останется голова ублюдка после встречи с его кулаками. Когда Рамси попал в его руки после безуспешной атаки ножа, который тот достал из-за пояса в последние мгновения их схватки, Джона не волновало, останется ли бастард живым. Но он остался… Винтерфелл, занятый Болтонами, в целом остался не изменен, и только комната, когда-то занимаемая покоями септона Шейли, стала пристанищем кровавого гада, превратившего её в пыточную. Сноу никогда не был здесь прежде, но косой крест, установленный в центре просторной комнаты, фактически являющейся подвалом, едва ли принадлежал служителю Старков. После битвы Рамси Болтон провёл в темнице целый день, пока люди Джона зализывали свои раны, срывали знамёна побеждённого дома и вешали полотна волков, но, едва обнаружив это место, Джон велел привести сюда пленника. По его приказу двое солдат с нашивками Мормонтов приволокли обмякшее тело Рамси к кресту, привязали ремнями руки и ноги, а после оставили их с Джоном наедине.       — Моя пыточная. Я и не предполагал, что ты найдёшь её так скоро, бастард. Тоже нравится сдирать с людей кожу? — с некоторой природной резкостью спросил Рамси, открыто улыбнувшись и обнажив ряд обломанных белых зубов; агрессия читалась в каждой его черте, что вмиг заставляло Джона забыть о самообладании. Как так вышло, что он не сломал ему челюсть, чтобы этот ублюдок не смог вымолвить ни слова?       — После того, что ты сделал с моим братом и сестрой, ты не заслуживаешь умереть, как лорд, — промолвил Сноу, смотря на него. Он не торопился снимать свой плащ или подходить к врагу. Перед тем, как убить его, Джон хотел запомнить, как выглядит Болтон на собственном же кресте — человек с собственного знамени. Враг был одет. Запах крови и пота достигал ноздрей Сноу, даже учитывая, что стоял он на приличном расстоянии от креста. Но в сходстве в остальном сомнений не было.       — Ты умрёшь в этой комнате, и вместе с тобой умрёт всё, чем ты жил. Твой дом. Твоё наследие. Некому будет рассказать об ублюдке, который делал плащи из кожи женщин и убивал детей.       — Это далеко не весь список моих преступлений. Я делал вещи куда более ужасные, — словно сыскав возможность похвастаться, ответствовал Болтон, мечтательно улыбаясь. — Красавица Санса… знал бы ты, как она извивалась подо мной, когда я трахал ее прямо в задницу… Визжала, как сука…       — Заткнись! — прорычал Джон. Более довольным бастард не выглядел с тех пор, как убил Рикона. Сноу хотелось задушить его за эти слова. Он не сомневался, что ублюдку тоже этого хотелось, ведь то, что Джон заготовил для него — намного страшнее. Взяв со стола (собственного стола Рамси), собственные инструменты Рамси — подходящего размера гвозди и молоток, Сноу двинулся к кресту. Бастард говорил что-то — низости, в коих он раз от разу достигал определённых успехов, но это не помешало Джону схватить его поднятую вверх правую руку в предплечье и, убедившись, что ремни надёжны, наставить гвоздь в центр распахнутой ладони. Резко ударив, Сноу вскроил его руку, услыхав сдавленный крик Болтона. Алая струйка крови потекла по запястью. Бить было непросто. Раньше Джон никогда не испытывал потребности в подобной жестокости, но сейчас он, охваченный безумием мести, старался до тех пор, пока шапочка гвоздя едва ли ни вплотную прижалась к коже врага. Отступив, Сноу увидел свешанную вниз голову Рамси. Заметив его пылающий взгляд, Болтон дерзнул посмотреть в ответ.       — Это было больно, бастард… Мне нравится, — ответил ублюдок, и его улыбочка разбудила в Джоне ярость ещё более сильную. Скинув плащ прямо на пол неподалёку, Сноу распахнул вторую ладонь Болтона и проделал с ней то же самое.       Ступни он трогать не стал, удовлетворившись этим. Его люди с псами бастарда на поводках должны были прийти с минуты на минуту и, отойдя от креста, Джон уложил изукрашенный карминовой кровью молоток обратно на стол, глядя на то, что сделал. Его руки едва заметно дрожали, но врагу это заметно не было. Рамси не сдерживал свои крики, пока Джон прибивал его к кресту, но в каждом вопле Сноу, словно слышал издёвку. Болтон не успел больше ничего сказать, когда наверху, а после по ступеням, послышалось тяжёлое собачье дыхание и звук ступающих по камню мокрых лап. Одичалые, ведущие четверых чёрных псов, размером немного меньше Призрака, на поводках, вошли через двери. Морды гончих были накрыты мешками, связанными на их шеях.       — В своём письме ты обещал скормить моего брата своим псам, а после вырезать глаза из моих глазниц и скормить им остальное, — заговорил Джон, удостоив всех секундным взглядом. Ледяные глаза Рамси смотрели на него выжидающе.       — Я хотел отрубить тебе голову, но ты сказал, что не кормил своих псов неделю перед моим приездом, и я решил передумать.       — Мои собаки не тронут меня, — терпеливо заметил пленник.       — Увидим, — сказал Сноу ему напоследок, напомнив слово, которое бастард всё время повторял в своём письме. Взглянув на одичалых, Джон кивнул, и те стянули мешки с псов, бросив каждому по куску мяса в непосредственной близости к кресту. Отвлекая их, солдаты по одному удалились через двери. Сноу не стал тянуть тоже, закрыв выход с той стороны, но оставшись стоять у решётчатого проёма. Джон понимал и раньше — оголодавшие псы начнут свою трапезу с ног, и их хозяин истечёт кровью прежде, чем они достигнут жизненно важных органов, но то безумие, что сотворилось в пыточной Рамси Болтона было по истине собачьей смертью для бешеного пса.       Джон ушёл, когда одна из собак оторвала ткань вместе с мясом с голени ублюдка, а вечером одичалые вынесли обглоданное тело Болтона, от которого осталось не столь многое, чтобы соорудить мало похожий поминальный костёр. Вместе с ним сожгли и его кровожадных псов. Джон приказал застрелить всех из арбалета, после того, как они закончили.

***

      — Мой принц… Умоляю, не медлите… — словно после затяжного транса, донёсся до Сноу дрожащий голос. Он рассеянно посмотрел перед собой, поняв, что находится не в пыточной Винтерфелла, но в их с Сансой спальне в Королевской Гавани. Девушка снова подошла ближе, почти вплотную к нему, но призрак Рамси Болтона стоял между ними наравне с призраками лорда Эддарда, леди Кейтилин, Робба, Брана, Рикона и даже Арьи, если она мертва. Джон вдруг отчётливо осознал, что не позволит себе тронуть Сансу. О чём он только думал? Как мог вообще желать её? Она сама начала дотрагиваться до него, потом на его глазах избавляться от одежды. Пока Волчица не смотрела ему в лицо, Сноу мог представить на её месте другую, но теперь, когда сестра приблизилась, иллюзия напрочь разрушилась. Он молил, чтобы так же скоро спало и возбуждение, охватившее его тело, но даже плотная ткань бридж не скрывала доказательства стыда. Его мужское естество с каждым мгновением крепчало, делая шансы на то, что Санса не обратит на это внимания, невозможными. Её лицо в тот момент, когда девушка позволила себе опустить глаза вниз, не выражало ничего — ни удивления, ни довольствия — только слепое следование долгу, какое Джон наблюдал на протяжении всего вечера.       Тонкие пальцы жены потянулись к завязкам на бриджах, чтобы высвободить его член.       — Нет, — оборвал её Джон, не дозволив дотронуться до завязок. Санса в изумлении подняла глаза, и их взгляды встретились. Она прочла в лице мужчины нестерпимую горечь, он же, увидев в её боль, устыдился своих желаний ещё сильнее.       — Я тебя не трону. Это неправильно. Я… слишком много выпил, — отпустив её запястье, прибавил Сноу, ища себе оправдания. Природа звала его думать совсем о другом. Долго внушаемая мысль, что Санса теперь его жена, желающая принять его в себя, приносила свои плоды. Взгляду Таргариена хотелось вернуться к её пышной груди, выглядывающей из корсета, и завязкам на остатках её белья, с которыми справился бы даже ребёнок. Всё это было сделано для того, чтобы не доставить супругу или провожающим гостям трудностей и быстро избавиться от преград к телу… Нет, ему не стоило об этом думать. Оправляя бриджи в районе паха, делая всё, чтобы спрятать своё возбуждение, Джон подошёл к кровати и уверенным движением сорвал с неё покрывало. Мягкая тонкая ткань, красиво расшитая золотыми розами, оказалась в его руках, а в следующее мгновение легла на плечи жены. Санса укуталась в нее трясущимися руками. Получившийся плащ был ей велик, зато надёжно спрятал её тело. Она изредка кидала взгляды ниже пояса Сноу, так и не удосужившегося прийти в норму, несмотря ни на какие усилия мысли. Передвигаться по комнате в одежде — последнее, чего сейчас хотело тело мужчины, отзываясь неудобством при каждом новом движении. Джон снова оправил бриджи и сел на кровать, не найдя под рукой ничего, что могло бы прикрыть пах. Он решил как можно меньше о нём думать, переведя взгляд на Сансу, страшившуюся занять место рядом и продолжавшую стоять посреди комнаты. Маска жены, готовой на всё ради долга, спала с ее лица. Осталась только его испуганная сестра, готовая разрыдаться.       — Это моя вина, — покачал головой Сноу, каясь. — Я сказал королеве о твоём намерении стать Молчаливой Сестрой, и она предложила мне выход. Лучший, какой только могла предложить. Только так она бы согласилась отправить тебя в Винтерфелл, и я готов был использовать шанс вернуть тебя домой. Я должен был сделать тебе предложение во время пира и в случае отказа…       Его взгляд забегал по полу. Джон был уверен, что если бы королева трактовала их поведение во время танца правильно, Санса, конечно, отказалась бы стать его женой, иную мысль он и представить не мог. Она не выглядела уверенной в своём желании присоединиться к монахиням, но и делить ложе с тем, кого называла братом, по опыту оказалось для неё хуже казни.       — Я не смог сказать. Не знаю, как вышло, что королева решила, будто ты согласна, а после я уже не сумел всё отменить.       Объяснять причины не было необходимости. Санса понимала, какую силу имело королевское слово, озвученное при полном зале поданных.       — Просто хочу, чтобы ты это знала, — спустя пару мгновений добавил Джон.       — Почему ты не сказал на свадебном пиру? Я же почти… — Глаза девушки округлились и уставились на брата, словно видели его впервые. Потрясение отступило, и Санса снова обрела дар речи, залилась краской и, растоптанная правдой, спрятала лицо руками, завернувшись в покрывало с головой. — Почему ты позволил мне снять с тебя одежду? Почему не прекратил это сразу же? — сорвавшись на надрывный крик, вопросила она. В ответ лицо Джона исказила гримаса боли. Он поднялся, чтобы подойти к сестре и успокоить, но коснуться её, зная, что после пережитого она и голос его слышать не желает, не посмел.       — Я хотел сказать, но ты так скоро кинулась меня раздевать… Я подумал, что если ты готова забыть о том, кем мы были друг для друга, то и я должен. — Вслух эта идея звучала ещё хуже, чем в мыслях. Стыд окатил Сноу, словно водой из ведра.       — Эти шрамы… я догадывался, что Болтон делал с женщинами. Мне захотелось показать тебе, что может быть иначе.       Не стоило этого говорить…       Санса диковато поглядела на него, прикусив верхнюю губу. В её голубых глазах вспыхнуло непонимание и отвращение. «Пожалуйста, не возненавидь меня», — подумал Джон.       — Я… думала, что ты предал меня. Что тебе плевать на мои чувства… что ты делаешь это ради… Я хотела, чтобы все случилось быстро… Хотела, чтобы это поскорее кончилось… Прости меня.       — Это я должен просить у тебя прощения, — покачав головой, негромко заметил Сноу. — Если бы я сказал тогда на пиру, всё могло быть иначе.       Тело девушки продолжало тревожно сотрясаться, но мужчине больше нечего было сказать. Он не собирался мешать ей выплакать все слёзы, но и терпеть их дольше просто не мог.       — У нас не будет необходимости делить одну постель в Винтерфелле, но в Королевской Гавани мы должны спать в одних покоях, — переведя тему, тихо сообщил Джон. Украдкой он посмотрел вниз, на своё тело. Его пах больше не взывал в желании облегчиться. Их разговор и закрытое тело Сансы оказались менее вдохновляющими, чем, когда она его раздевала.       — Я лягу на софу, ты на кровать, согласна? — подняв взгляд на сестру, попросил Сноу, и Санса поспешно кивнула. Это было то немногое, что он мог сделать для ее успокоения — показать, что всё плохое позади, и им нет необходимости делить одну постель. Сестра неуверенно попросила дозволения умыться и переодеться, — ведомая ничем иным, как волнением, — и удалилась в прилегающую комнату с ванной, оставив Джона одного.       «Всё-равно перины на постели слишком мягкие для меня», — утешил он себя, нащупав рукой матрас, и, поднявшись, перешёл в горницу, где стояла софа, на которой Сноу был намерен провести эту ночь. Она не была достаточно длинной, чтобы он мог поместиться на ней полностью. Его ноги касались пола, когда он улёгся на софу, но, взяв одну из подушек и положив под голову, счёл, что пока ему вполне удобно.

«И вновь начинается мой дозор».