Отец не судит никого

Если посчитать, сколько раз Маркус держал пальцы на ручке двери мастерской, так и не решаясь ее открыть, не хватило бы пальцев всех его конечностей, конечно, можно было бы убить навязчивого почтальона, срезать пальцы с него, пришить к себе, считать снова, и снова считать — но даже тогда, даже тогда их будет всего сорок, а это едва ли чуть больше месяца. Прошло уже три. Три сраных месяца, в течение которых весь особняк был отмыт уже трижды, проводка заменена, все петли смазаны, а щели в окнах из-за покосившегося фундамента были заклеены, но дверь в мастерскую так и оставалась закрытой, будто бы напоминая о том, что наследие отца так и остается там, внутри. Пусть стены и чистые, пусть на полу даже лучшие криминалисты ни капли крови на найдут, но память все еще была жива. Кап Отец всегда говорил, что попробовав однажды — ты уже не сможешь остановиться, потому что искусство хуже наркотиков, убийство — хуже искусства. Увидев, как утекает сквозь пальцы чужая жизнь, ты навсегда запомнишь, что крики последние гораздо красивее Бетховена, а чужая боль будет слаще лучшего крымского вина, потому что оседает на языке грубым пеплом, проникая в самое сердце. Отец всегда говорил, что если ты хочешь причинять людям боль и видеть их кровь, но при этом не забирать их жизнь, то у тебя только два варианта — в стоматологи или татуировщики. Маркус к зубам тяги не чувствовал никогда, зато любил рисовать, поэтому выбор для него стал очевидным еще двадцать лет назад. Но отец знал, что говорил, потому что попробовав однажды, он остановиться так и не смог. Потому что он снова стоял сейчас около двери в мастерской, снова и снова касаясь ручки, пытаясь найти в себе силы сделать это. Голос отца в голове с каждым днем становился все громче, его наследство было здесь, за тяжелым засовом, там, за дверью. И капающий звук из-за двери — тоже. Кап Кап КАП Его наследство было здесь, за клеткой ребер, в этом глупом сердце, что бьется, словно канарейка об прутья позолоченные, его наследство всегда было здесь, внутри, а не за дверью, потому что попробовав однажды — ты никогда не остановишься, а чужая боль оседает на языке, забираясь в самое сердце. Кап Замок отвратительно громко щелкнул, открываясь, петли заскрипели, потому что их Маркус так и не смазал. Слабый запах краски и растворителя ударил в нос, пылинки красиво танцевали в свете утреннего зимнего солнца, вздыбившись с пола от возникшего движения воздуха. Люминесцентные лампы под потолком загудели после включения, немного потрескивая, моргая, но освещая помещение. Все было, как и тринадцать лет назад, такие же белые стены, белый пол, все было заставлено картинам, за которые, если продать, можно выручить парочку миллионов точно, чистыми холстами, банки краски услужливо выстроились вдоль окна, будто бы не засохли еще за столько лет. Маркуса интересовало совсем не это. Говорят, у каждого серийного убийцы есть свой подвал — это отчасти даже было каким-то глупым клише, сложившимся после стольких детективных фильмов, но у Карла подвала не было, у него была отодвигающаяся панельная стена, словно бы в футуристических фильмах о шпионах, будто бы у него за этой панелью стояла витрина с костюмами и оружием. Иронично, но костюм там все-таки был — словно украденный с какого-то химзавода или у водолазов прошлого столетия, с маской, словно у сварщиков, полностью прорезиненный, даже с перчатками, но, скорее всего, уже потрескавшийся за столько лет. Холодный металл приятно лег в руку, словно лучшая кисть, ведь им и будет твориться искусство. Потому что Маркус — сын своего отца, потому что попробовав однажды, ты уже не сможешь остановиться, каждый день своей жизни слушая, как капля за каплей утекает твоя жизнь. Кап Кап Сердце успокоилось, глупое, бесполезное, биться о ребра перестало, и внутри восстановилось настоящее спокойствие, потому что, если быть честным — все это было действительно правильно, это место — его дом, все это принадлежит теперь ему, Маркусу Манфреду, потому что так пожелал его отец. И кто он такой, чтобы противиться отцу? На весь дом раздалась мелодичная трель звонка у входной двери, заставляя дернуться, роняя скальпель на пол, споткнуться о бак, удариться ногой об угол стола и сматериться, выходя из мастерской в коридор. На часах было уже около шести вечера — это явно не почтальон, если он, конечно не втюрился и не решил пригласить на свидание, но гостей художник не ждал. Конечно, проскользнула мысль, что это может быть Лео, если тот вообще до сих пор жив, а не обкололся до смерти в какой-нибудь подворотне, но вряд ли ему хватило бы смелости прийти после стольких лет. Да и для чего? Попробовать помириться? Это было точно не в его стиле, брат был человеком мелочным и на примирение сам никогда не шел, доходило до того, что он мог месяц не разговаривать с отцом просто из вредности, пока старик сам не приходил поговорить. Маркус шумно выдохнул и распахнул дверь, вопросительно поднимая бровь. На пороге стояла запыхавшаяся молодая девушка в спортивном костюме, растянувшая улыбку на все лицо. Кто это, мать вашу, такая? Явно не Леонард, решивший сменить пол к сорока годам. — О, привет, я приходила вчера, ты, видимо, не слышал, меня зовут Салли, — девушка насильно схватила художника за руку, пытаясь ее пожать, от чего мужчина одернулся, все еще смотря на нее полными непонимания глазами, — Я живу тут неподалеку и всегда хожу бегать мимо твоего дома. Я переехала сюда лет пять назад и за все время никого тут не видела, знаешь, я просто живу одна, знакомых так и не завела, подумала — раз уж у меня появился сосед, почему бы и не зайти поздороваться? Ой, прости, я такая болтливая иногда, как тебя зовут? Разного цвета глаза прищурились, изучая стоящую на пороге молодую леди, будто бы имея возможность провести ей полный рентген органов. Глупо, на самом деле, приходить домой к незнакомому мужчине, когда живет он посреди леса. Глупо, на самом деле, не иметь друзей и говорить это незнакомому мужчине, который живет посреди леса. Глупо, потому что криков твоих все равно никто не услышит, глупо, потому что никто тебя не хватится. — Маркус, — художник сделал шаг в сторону, вежливо улыбаясь и махая рукой вглубь дома, — Проходи, буду рад пообщаться с тобой. Может быть, ты хочешь чаю?

***

Кисть по холсту гуляет со скрипом, с шорохом, будто бы поглаживая, оставляя следы за собой, бегает по белой плетеной ткани, будто бы подошва по белому-белому снегу, что выпал прошлой ночью, первый снег за этот год, хоть за окном уже и февраль, мокрый, грязный февраль, радости от которого ноль, в отличие от того, как легко стекает краска по холсту, создавая причудливые завитки. Кап Ощущение фантомных конечностей после ампутации — норма, а норма ли ощущать на своих запястьях холодные прикосновения рук человека, который умер больше десяти лет назад? О нормальности лучше не с Маркусом говорить — он, видимо, свихнулся уже давно, но он — сын своего отца, и потому рисовал, снова и снова проводя кистью по белому остову, жалея только о том, что голубого цвета нет. Кап Музыка стекала по душе так же, как краска по холсту, окутывая сознание, словно густой туман, словно она осязаемая, и сейчас Маркус чувствовал себя своим отцом, будто это не колонок звук, будто маленький мальчик сидит за роялем, играя сонаты одну за одной, ожидая одобрения. Кап Музыка заглушала звук стекающей из перерезанной глотки крови, которая уже не лилась потоком — только медленно капала в бак, в который Маркус периодически макал кисть, возвращаясь к картине, прорисовывая детали. Он — действительно сын своего отца. Жизнь человека лучше любой акварели, жизнь человека наполнена яркими цветами с самого его рождения, жизнь человека — искусная палитра воспоминаний, даже чувства можно потрогать. Карл считал, что только жизнь может донести до другой жизни то, что художник хочет сказать. Даже если для этого и приходится отнять ее у кого-то.