Отец не судит никого

Гэвин валялся под таблетками уже несколько часов, другого способа уложить его не нашлось, еще в машине он пришел в себя, если так можно было сказать, видимо, травма головы свое дело сделало — галлюцинации усилились, воспоминания прошлого никак не хотели его отпускать, потому что он снова и снова возвращался в подвал, снова и снова слышал вечноработающий телевизор, снова и снова чувствовал тяжелое дыхание отца над ухом. Это было отвратительно — вроде бы, разумом понимаешь, что это все нереально, что прошло уже двадцать лет, как этого человека не стало, но как это все может быть ненастоящим, когда боль такая живая, когда отвращение такое настоящее, когда тошнота подкатывает к горлу, когда все это становится настолько невыносимым, что лучшим выходом кажется выход в окно, но когда ты живешь на первом этаже — это кажется даже смешным. Хотя что там, Гэвин никогда не отличался смелостью, потому что даже когда хотел — не мог причинить себе достаточной боли. Конечно, как и все подростки, он любил испытывать себя, пару раз даже думал порезать вены, но каждый раз останавливался до того, как лезвие отцовской бритвы касалось кожи, поэтому все его шрамы — следы чужого насилия. А может быть, Гэвин отличался мозгами и инстинктом самосохранения, хотя, не было на это похоже, если раз за разом он рисковал своей жизнью, подставляясь под пули, закрывая собой напарников, может быть, надеясь на то, что когда-нибудь пристрелят наконец-то. Он все жаждал справедливости, он так хотел искупить свои грехи, то потерялся в них окончательно. Саймон сидел у кровати Гэвина, держа его за руку, словно умирающего больного, хотя детектив просто спал, убийца периодически поглаживал ему запястье холодными пальцами, шептал что-то, желая успокоить его кошмары, будто был виноват в этом всем. На душе было тяжело, даже грязно — чувство вины проснулось почему-то не вовремя, тогда, когда вины не было. Еще больше захлестывал страх. Он был жгучим, едким, словно кислый лимон, который ты съедаешь без сахара прямо с кожурой, он был не похож на ярость, не был похож на ненависть, страх — это не взрыв, страх разливается по венам медленно-медленно, пытаясь спрятаться, пытаясь дойти до сердца и заполнить его до самых краев. Страх не замечаешь сразу, сначала отдает обычным волнением, его можно вычеркнуть сразу, если занят чем-то важным, можно не обращать на него внимания, а потом начинает сводить мышцы живота, перехватывает дыхание, хочется вырезать себе нахрен желудок, потому что потом и тошнить от страха начинает, хочется отхерчать стену, сдирая кожу на костяшках до крови, но сейчас любое движение могло разбудить Гэвина. Взгляд Маркуса ощущался на спине, сложно летнее полуденное солнце, которое обжигало кожу похлеще раскаленного клейма, хотелось встать, коснуться пальцами мягкой кожи, провести от уха до подбородка, коснуться большим пальцем нижней губы, смотреть в глаза до тех пор, пока свои не заслезятся, хочется доказать, что Маркус не прав в своей ревности. Маркус прав в своей злобе — да, это Саймон понять мог, потому что он и правда был виноват, потому что не мог справиться со своими чувствами сразу, что испугался того, что вообще чувствовать умеет, а сейчас он просто не мог ничего исправить, сейчас он мог только мысленно просить, чтобы Маркус понял, чтобы Маркус услышал его мысли, только чтобы не ненавидел, потому что все будет хорошо, что все станет лучше, когда Гэвин очнется, когда они решат все проблемы. Тяжелая рука легла на плечо, и Саймон резко выдохнул, поднимая взгляд наверх, встречаясь взглядом с Маркусом, после прижимаясь к кисти щекой, потираясь о нее, словно кот, пытаясь хотя бы этим выразить все, о чем думать, словно это как-то может помочь. Художник опустился перед Пэилом на колени, беря его свободную руку, переплетая с ним пальцы и кладя голову ему на колени. Дыхание перехватило, Саймон наконец-то все-таки коснулся кожи цвета любимого имбирного латте, сжимая руку сильнее, пытаясь смотреть, не моргая, потому что целый год был лишен этого, потому что еще год назад не думал, что захочет вот так просто сидеть и касаться. Потому что не думал, что жажда может затихнуть без искупления, не думал, что хоть кто-то из смертных на этой земле может принеси ему покой. Рука Маркуса скользнула выше по бедру, доходя до талии, чуть задирая футболку и касаясь горячими подушечками пальцев обнаженной кожи. Прикосновения заставили напрячься, каждое движение словно электорошокером под ребра, настолько новыми казались привычные, такие родные, но такие другие руки. — Не двигайся, — шепот был практически не слышен, словно художник просто двинул губами, отпуская руку Саймона и залезая под футболку уже обеими, проходясь пальцами по ребрам, заставляя вздрагивать от щекотки, чуть усмехаясь, а потом снова спускаясь на талию, сжимая, надавливая на кожу большими пальцами, желая оставить синяки. Страх ушел, оставив только заинтересованность и дикое желание быть ближе, но чувство ответственности не позволяло убийце отпустить руку спящего Гэвина, не сейчас, да даже тогда, когда руки Маркуса выбрались из-под футболки, возвращаясь на бедра, а после — подбираясь к ширинке на джинсах. — Что ты делаешь?! — шепот казался непозволительно громким, Рид двинулся во сне, сильнее сжимая пальцы Саймона, заставляя страх вернуться, влететь в душу, выбивая дверь с ноги, — Ты что, рехнулся? Ответом Пэилу было только ухмылка и подмигивание, а после — звук расстегивающейся ширинки, который казался невыносимо громким, громче шепота, но в этот раз детектив продолжал спать. Дрожь пробился все дело убийцы, когда горячие пальцы пробрались к нему в трусы и ему пришлось закусить собственное запястье. За этот год он достаточно натерпелся — дрочить на глазах у двадцати охранников было удовольствием сомнительными, потому что даже в туалет ходить при них было достаточно стыдно, но по итогу стало делом привычным, но себя он так и не коснулся, правила приличия не позволили, да и раньше Саймон не наблюдал в себе особую темпераментность, не сказать, что он страдал от недотраха. Точнее — он был уверен, что не страдал, пока Маркус не полез ему в штаны, пока в десяти сантиметрах спал ни о чем не подозревающих Гэвин, чью руку Пэил сжимал сейчас трясущимися пальцами. Смотреть в глаза Манфреду он не решался, и так знал, что увидит там — жутком самодовольство и ухмылку, смешанную с дикой похотью. Когда влажные горячие губы обхватили головку, Саймона затрясло и ему буквально пришлось зажать себе рот ладонью, чтобы не заскулить на всю комнату, надеясь на то, что Рид не заметить, как сильно дрожит сейчас рука, что Рид не услышит сдавленных стонов, не проснется и не увидит его таким. Или надеялся, что это произойдет, в этом Саймону еще не получилось разобраться, но, точно, он подумает об этом позже, не сейчас, когда Маркус сидит у него в ногах и берет член в рот по самые гланды, бесстыдно смотря снизу вверх. Когда их взгляды пересеклись, Пэил поперхнулся стоном — все оказалось гораздо хуже, чем он думал. Или — лучше, потому что он чуть не кончил, увидев, как -правильно- эти губы смотрятся на его члене, как -правильно- смотрят на него сейчас эти глаза, даже находясь снизу, художник умудрялся захватывать власть над разумом и сердцем. Выпустив член изо рта, Маркус размашисто провел языком по всей длине, доводя до головки, обхватывая ее губами, а после втягивая щеки, кончиком языка надавливая на дырочку уретры, вырывая из груди Саймона тихий скулеж. Отвести взгляд уже не получалось, кровь в висках стучала, напрочь отключая слух, отключая чувство стыда к херам, даже Гэвин уже не был помехой — хотелось кончить в этот блядский рот, выскуливая чужое имя. — Тшш, — Манфред коснулся губами внутренней стороны бедра через джинсы, нежно целуя, — Ты же не хочешь, чтобы он проснулся, верно? Или хочешь? Саймона хватило только на то, чтоб помотать головой, кусая свои пальцы, чувствуя, что дыхания откровенно не хватает, что температура зашкаливает, потому что стало невыносимо жарко, стало горячо. — Хочешь, чтобы детектив увидел тебя таким, м? — Маркус снова вобрал член на всю длину, делая глоток, заставляя убийцу застонать, закашлившись. Слова делали еще хуже, или — лучше, потому что все тело горело, мочки ушей уже точно стали пунцовыми, — Хочешь, чтобы он видел, как ты кончаешь мне в рот, крича мои имя? Саймон хотел. На вранье себе сил не оставалось, он знал, что у него большие проблемы с головой — ну, а как их может не быть у человека, который убил двадцать человек (и одну собаку)? В принципе, наверное, никак — после секса у трупа уже ничего удивить не могло, разве что — секс с самим трупом. — Скажи это, — Маркус отстранился от члена, беря его в руку и делая несколько резких движений кистью, — Скажи, чего ты хочешь. — Я, — слова давались тяжело, потому что Пэил сбивался на стоны, забывая о том, что рядом, вообще-то, действительно спит детектив, что это все не игра и он правда может проснуться, — Я хочу, чтоб он увидел, как мне хорошо с тобой. Хочу, чтоб он увидел, как сильно я люблю тебя. Саймон осекся, чувствуя, что из него, будто, выбили весь воздух, словно ударом в солнечное сплетение, мышцы пресса резко напряглись, он вцепился в ручку стула, чувствуя, что весь жар концентрируется внизу живота, как горячая жидкость выплескивается из члена на лицо Маркуса, попадая, похоже, еще и на одежду, на пол, да, собственно везде. Больше, чем собственные фетиши, убийцу волновал только один факт — то, что он сейчас кончил от того, что признался Маркусу в любви рядом со спящим, блять, детективом Ридом. Опустив глаза обратно на художника, Саймон замер, смотря, как тот стирает белые капли со щеки большим пальцем, после проводя по нему языком. Это зрелище было куда приятнее брызг крови на стенах его подвала, внутренние демоны молчали. Ну что, Саймон, тебе было интересно, что будет? И что теперь? Тебе интересно, Саймон?