Отец не судит никого

Все по пизде пошло тогда, когда Саймон родился, видимо. Родители не хотели второго ребенка, было достаточно младшего, с которым с детства были одни проблемы, а потом появился Саймон. Такой тихий, спокойный ребенок, просто мечта, только вот времени на него не оставалось совсем, все силы уходили на Ральфа, на то, чтобы помочь ему. Пэил считал своих родителей святыми, если не больше, они дали брату все, они вырастили его, они мирились со всеми его проблемами, тратили огромные деньги на психотерапию, они покупали ему платья, покупали ему кукол, а он, словно был рожден для того, чтобы рушить чужие жизни, он просто ломал все, что давала ему судьба, все, что давали ему родители. И брата тоже сломал. Встретиться с незнакомцем они договорились о доков, рядом с заброшенным корабельным заводом, место само со себе больше напоминало локацию для съемок фильма ужасов, что вполне себе подходило кровожадному религиозному культу. Конечно, пойти сюда в одиночку, было идеей отвратительной, но, хотя бы, Ричард с винтовкой сидел на крыше ближайшего дома. Хотя, даже это было слабым утешением, ибо, в любой непонятной ситуации, детектив нажмет на спусковой крючок и пристрелит самого Саймона даже не задумываясь, это четко было видно в его глазах. На месте встречи стоял мужчина в темном пальто, будто бы только что вылез из какого-нибудь дешевого детективного сериала, да еще и в убогой черной шляпе с широкими полями, ну точно как «незаметный преступник», ему только не хватало газеты в которой были бы вырезаны дырки под глаза. Саймон усмехнулся под себя, но поежился, вместе с холодным речным воздухом его обуяла неуверенность. Тяжело быть человеком, это было абсолютно четко ясно, столько лет прожить без эмоций, испытывая только безумную ярость, было совершенно неплохо по сравнению с тем, что чувствуют нормальные люди — когда Пэила прорвало, он сначала не смог просто привести свои мысли в порядок, не то что адекватно функционировать. Неуверенность — неудобно, страх — тем более, это привычные, но такие бесполезные чувства! — Приветствую посланника господа, — мужчина приподнял шляпу, улыбаясь кривой улыбкой. Его рот был рассечен надвое уродливым шрамом, идущим от верхнего левого глаза к подбородку, глаза его больше напоминали крысиные — маленькие, темные, поблескивающие в тени головного убора, — Можешь звать меня Джаель. Хранитель ковчега завета, оригинальное имя, ничего не скажешь, если учесть ситуацию — вполне себе уместное, ведь если они так хотят, чтоб весь мир горел, то самим надо бы защитить себя от праведного огня, а где же еще прятаться, если не на ковчеге? — Мое имя ты знаешь, — Саймон улыбался так же, как и обычно, пытаясь скрывать свои эмоции, подавить их в себе, — Я хочу узнать, почему ты зовешь меня посланником Бога. А еще — зачем я тебе нужен. В Бога Саймон перестал верить еще давно — тогда, когда в тысячный раз на его молитвы никто не ответил, когда никто не спас его душу, как ему обещали, когда боль от постоянного стояния на коленях перекрыла моральную, когда его разум закрылся от всех ужасов этого мира — тогда Саймон понял, что кричит в пустоту. Он понял, что стоит рассчитывать только на себя, не надеясь на то, что с небес спустится луч света и решит все твои проблемы щелчком пальцев, — нет, свою боль надо прятать, а грехи своих врагов искупить самому, потому что Бог давно оставил эту землю. — Ты очищаешь этот мир от скверны, — мужчина отвернулся от убийцы, убирая руки в карманы, и Саймон буквально почувствовал, как напрягся Ричард в сотне метров, кладя палец на спусковой крючок, — Прежде, чем я расскажу тебе больше, скажи, готов ли ты посвятить свою жизнь служению Господу? Это было смешно, потому что служат собаки, служат военные. А Богам служат только те, когда не смог найти свое место в мире, возможно, лет десять назад Пэил с радостью прыгнул бы в объятья «Надежды», будучи счастлив, что наконец-то нашел, ради чего жить, но теперь… Теперь все стало гораздо сложнее. — Я, конечно, не против, но хотел бы узнать получше, что мне нужно делать, — прежде, чем я убью вас всех до последнего. Саймон очень надеялся, что Ричард не попробует помешать ему хотя бы тогда, Гэвин — точно не станет, больше никогда, это было видно в его глазах, видно, что он уже определился, хотя и не может признаться себе в этом, но это было делом времени, но вот Рич… Он сомневался, — Что там насчет испытания? Джаел даже не обернулся, только поманил пальцем, начиная движение в сторону завода, а Пэил на секунду обернулся, пожимая плечами, надеясь на то, что в объективе снайперки было видно, что он не сбежать пытается, а просто следует указаниям спутника. Они все-таки пошли в сторону завода — если там находилось убежище, что же, можно было догадаться, в подвалах этой махины, по слухам, был заброшенный бункер времен Гражданской Войны, если не Второй Мировой, незнакомец за весь путь не проронил ни слова, только периодически напевал себе под нос что-то, но слова было не разобрать. Уже около старой, проржавевшей двери, он остановился, оборачиваясь к убийце и тяжело вздыхая. — Для нас — большая честь, что такой человек, как ты, ответил на наш зов. Было бы грустно потерять тебя, — Саймон чуть дернул головой, не зная, что на такое ответить, поблагодарить за комплимент или рассмеяться — настолько абсурдно звучало подобное заявление в сторону осужденного на всю страну серийного убийцы. — Не льстите мне, лучше расскажите, в чем я такой особенный, — Петли двери отвратительно скрипнули, отворяясь и пропуская мужчин в темноту комнаты, которую тут же нарушил включившийся под потолком свет. Складское, судя по размерам, помещение было почти пустым, если не учитывать одну заметную деталь — ровно посередине стоял стол, сделанный, судя по всему, из старой наковальни или бетонного блока, к которому, будучи распятой, как Иисус, была привязана девушка. Была она явно в отключке, но живая — ее голая грудь вздымалась, но она не пыталась вырваться. Саймон сглотнул — он никогда не убивал просто так, каждая смерть — искупление, продуманное до мелочей, спланированное от начала и до конца, на каждое из них была причина, но какая сейчас причина? Спасение жизней миллионов ценой одной жизни — невероятно банальный сценарий, особенно для мысленных экспериментов на парах по философии. Тебе дается ситуация — есть развился железнодорожных путей, на одном из них лежит связанный человек, а другие — сломаны, вдалеке едет поезд, повернешь стрелки — переедет этого беднягу, но все в поезде останутся жить, не повернешь — поезд разобьется и сотня людей вместе с ним. С одной стороны, ты, конечно, просто нажмешь на кнопку и спасешь людей, с другой стороны — станешь убийцей, ничего не сделаешь — совесть, по закону, будет чиста, но разве не будешь ли ты при таком раскладе массовым убийцей, если позволил людям умереть? Саймон никогда не мог ответить точно на этот вопрос, это все тогда казалось до невыносимости глупым, он ведь хотел стать просто экономистом, бухгалтером, а не работником на железнодорожной станции, к чему все эти глупые загадки, в которых нет правильного ответа? Ответ был в том, что ты вообще начал размышлять на эту тему, чем интереснее и логичнее были твои слова — тем больше баллов поставил бы тебе учитель, как уже понятно — Пэил в философии был учеником средним, никогда не получал высшего балла, но и думать не отказывался, чаще всего гипотетически представлял, что бы на его месте сказал бы отец. А что бы сейчас сделал папа, когда ему в руку бы вложили ритуальный кинжал, украшенный рубинами, за рукав подводя к столу, на котором лежала живая девушка, хватило бы Пэилу-старшему смелости и сил вонзить лезвие в грудь, протыкая сердце насквозь? Верить незнакомым людям на слово — глупо, но с другой стороны, жизнью больше, жизнью меньше — больше пожизненного срока дать не могут, Саймону терять было нечего, он же психопат, не умеющий испытывать сострадания, но тогда почему холодная сталь так оттягивала не только руку, но и ложилась на плечи тяжким грузом? — Мы знаем, что такие люди, как ты, — видимо, серийные убийцы, — были присланы нам Господом, чтобы очистить наш город от грязи. Детройт — маленький, а маньяков с каждым годом все больше и больше, разве не признак ли это конца? Мы должны взять все в свои руки, мы должны очистить его от тех, кто виновен в нашем положении. Мы должны дать людям надежду, и тогда, на Страшном суде, мы заслужим прощение и дорогу в небеса. Звучало достаточно логично, более того — жестоко, но в этом была справедливость, хочешь счастья — так выгрызи его самостоятельно, своими руками выдирай его из чужой душе и приклеивай к своей, заталкивай в глотку, задыхайся, но будь счастлив, потому что иного пути уже не осталось. Нового счастья давно уже не производят, поэтому ищи осколки душ, доставай б/у куски твоего личного, глупого, слепого счастья. И будь полон им, беги, пока другие не разорвали тебе, чтобы забрать его. А когда речь идет о миллионах жизней, из которых на раскаленную землю посыпется счастье, а потом и сгорит в праведном огне грязной бомбы — разве не стоила одна душа спасения целого города? Разве могла одна душа стоить так дорого? Но если могла — то Саймон готов был заплатить такую цену. Острая сталь входит в плоть лучше, разогретый нож в масло. Смерть — это искусство, смерть — большее, чем убийство, смерть — это красиво, смерть может искупить все твои грехи, если за секунду до того, как навечно закрыть глаза, ты пустил Бога в свое сердце. Но Саймон свое потерял, когда в восемнадцать, холодным декабрьским вечером, копал мерзлую землю, пытаясь отдать последнюю честь тем, кого любил, с ужасом осознавая, что ему даже не хочется плакать, нет. Ему было наплевать, он делал все это, потому что так было правильно, потому что это — логическое действие, следующее из предыдущего. Это — по плану.