Рокировка

Подъём духа продлился не долго. Уже следующим утром Венцеслав вышел из палатки, и мир показался ему выцветшим, словно глаза устали различать цвета. Предстоящее ожидание гнело, придавливало к земле. Венцеслав знал, как тяжело будет ждать. Знал, что будет похоже на болезнь, когда тело горит, бредит, и то от этого не сбежать и не спрятаться. Ничего — только мучительно терпеть, пока не выздоровеешь. А его выздоровление было необозримо далеко, если вообще возможно. Не стоило надеяться на исследования Венке слишком сильно. Сейчас они были единственной опорой. Уже тянуло спуститься назад, узнать, как продвигается дело. Конечно, хотеть результата так рано было бы не только бессмысленно, но и грубо. Венке потребуется, по меньшей мере, несколько дней. Венцеслав обречённо вздохнул. Дни потянулись. Казалось, время не двигается, но каким-то образом наступала ночь, а за ней утро. Венцеслав перестал злиться, когда его просили что-то сделать. Мисс Флинн напомнила ему, что держаться нужно с достоинством. Разве Николай Александрович опускался до своих тюремщиков, когда был в тобольской ссылке? Лучше уж сдержано согласится нарубить дров или поискать камня, заодно и избавиться от их общества. В этом даже было что-то романтическое — благородный образ короля в изгнании. Правда, романтизм Венцеслав ненавидел. На таких мыслях он старался сосредоточиваться. А жгучее ощущение неправильности, которое заполоняло голову, пока руки бездумно работали, загонял на край сознания и беззвучно давил. Венцеслав знал, что люди ко всему привыкают — своими глазами видел это во время Великой Войны. Тем неожиданнее было осознать, что и сам он не исключение. Он привык. Чувство отвращения к чужому телу притупилось. Просто в один момент он присел отдохнуть, и подумал: «Чёрт, я уже устал», — а внутренний голос ехидно поправил: «Не ты устал, а Влад». Но отвращение не покатилось к горлу, не свело нутро. Чувства спокойно ответили: «Да, правда. Но я всё равно устал». И вот это уже заставило испугаться. Казалось бы, с привыканием должно прийти облегчение. Нет. От того, что жевать и глотать еду перестало быть так отвратительно, Венцеслав начал всё чаще замечать, как пропадает вкус. Из-за того, что глядеть на свои ладони больше не было мерзко, приходилось с ненавистью напоминать себе, что они не свои. Из-за того, что постоянная гадливость постепенно отпускала нервы, всё яснее становились странные чувства. Теперь было очевидно: они и правда не связаны с усталостью. Вместо отвращения навалилась тревога. Венцеславу очень не хотелось принимать теорию Венке: это значило бы, что его положение не просто неприятно, а очень опасно. Если его сознание отторгается телом, и сделать с этим ничего нельзя, то он, как минимум, свихнётся. Безумие Венцеслава пугало, особенно теперь. Он узнал, каково это: неправильное, чуждое, неотделимое тело, — и не хотел даже представлять, что будет, когда когти запустят глубже, в его собственный разум. Вдобавок, этому миру определённо нравилось сводить с ума — безумец становился лёгкой добычей для теней. Венцеслав надеялся что фигуры, мерещащиеся на периферии зрения, лишь порождения тревоги. Тревожные. Да, пожалуй, этот эпитет подходил к рвущимся из подсознания ощущениям. Что-то не так, что-то произошло, что-то нужно сделать — твердили они всё отчётливее, и против воли хотелось уже исправить или сделать это что-то. Венцеслав мечтал о спокойствии, как чахоточный мечтает о свободном дыхании, как голодающий о куске мяса. Впрочем, и последнего у него не было. Даже в те разы, когда стараниями Витольда на ужин доставалась дичь, она была пресной и сухой, хуже отрубей. Один раз Венцеслав сидел на обрыве. Далеко под ногами ревело море. Рядом лежало несколько ягодных кустов, которые его попросили найти и выкопать. Он уже закончил, но возвращаться за новыми указаниями не спешил. Стараясь хоть чем-то заглушить ощущение неправильности, Венцеслав всмотрелся в голые корни кустов. Вспомнились такие же голые, грязные корни у саженцев, приготовленных для королевского парка. Тогда тоже была осень, только более поздняя… Венцеслав не любил ворошить детские воспоминания, но сейчас они подхватили и так его увлекли, что он даже не заметил, как подошёл к тому, чего вспоминать не стоило. Одна мысль о смерти маленького ребёнка всегда вызывала у Венцеслава болезненное сострадание. Он и сейчас почувствовал горькую скорбь, но пальцы не пронзила колющая немота, и сердце не сжалось, словно вот-вот разорвётся. Венцеслав растерянно прислушался к своим чувствам. Ему было больно, но не так, как обычно. В другом, более здоровом роде: всё равно, что сравнивать боль от обычного щипка и щипка обожженной кожи. Странно. «Хотя, — Венцеслав обречённо вздохнул, — чему удивляться?» Как будто такое было в первый раз! Оставалось только радоваться, что влияние чужого мозга в кои-то веки оказалось положительным. «Да, влияние», — подумалось с нажимом. Постепенно мысль об этом становилась всё отчётливее. Проблема вовсе не в отторжении — мозг прекрасно принял сознание. Вот только с ним самим что-то не то. Он болен и отравляет разум Венцеслава, как отравляла бы тело дурная перелитая кровь. Венцеслав не знал, может ли он это доказать или хотя бы объяснить, но так теория выглядела стройнее, правильней. Почему ещё могла исчезнуть его боль? Почему ему настолько плохо? Просто при обмене Влад получил мозг с одной маленькой безобидной странностью, а Венцеслав больной, патологичный орган. Однако здравомыслие подсказало, что стройная теория имеет недостаток — Влад, при всей к нему неприязни, не был похож на душевнобольного. Поэтому пару вечеров Венцеслав приглядывался к нему. Тот явно не страдал от отторжения: всё ещё перебрасывался с другими расслабленными фразочками, шутил. Но иногда, за ужином, Влад переставал жевать, и, словно ненароком, опускал взгляд в миску. В глазах у него загоралось что-то странное, и руки сжимались в кулаки. А в один из таких разов он вдруг поднял голову и посмотрел в сторону Венцеслава. Их взгляды неожиданно встретились. Глаза Влада слегка расширились — он понял, что за ним наблюдали. По спине Венцеслава ледяными касаниями прошёл озноб. Лицо помогла сохранить лишь мысль: «А вы-то сами, пан Влад, почему именно сейчас уставились именно на меня?» В этот миг стало ясно: каждый из них испытывает что-то ненормальное, и для другого это больше не секрет. Ситуация накалилась — Венцеслав чувствовал это до покалывания в пальцах. Особенно его нервировало то, что он до сих пор ни в чём не был уверен точно. Подтвердилась ли его теория? Нужно ли опасаться Влада? Лучшим решением было бы выждать ещё. Вот только сутки не ограничивались вечерами. За одинокие дневные и ночные часы ощущения становились всё хуже. Они обхватили голову плотным кольцом, и ритмично бились где-то в глубине. Этот болезненный вальс уже не пропадал и не заглушался, а преследовал повсюду. Дрожащая, тянущая тревога выла с ним унисон, и раскатами духовых усиливало природное безумие этого мира. На следующий вечер Венцеслав подошёл к Владу и тихо по-польски сказал: — Отойдём, нужно кое-что обсудить. Влад ничуть не напрягся и поднялся, спокойно улыбаясь. — Ну давайте. В молчании они прошли к краю лагеря, туда, где свет ещё позволял стоять. Влад привалился плечом к опоре палатки, и уставился мимо Венцеслава, в темноту. — Я хочу поговорить начистоту, так что не увиливай! — Венцеслав вздохнул, собираясь с силами. — С того самого момента, как мы обменялись телами, я медленно схожу с ума. И, кажется, причина этого — ты. Мне нужно понять, в чём дело. Признайся, с тобой что-то не так? В полутьме сложно было увидеть, что выражает лицо, даже если это лицо — твоё. Ответ прозвучал спокойно и насмешливо: — Вашему Величеству стоило бы подучить манеры. Не очень-то вежливо лезть в личные дела других. — Не уходи от ответа, — Венцеслав шагнул на него. — Ты что-то скрываешь! — А кто не скрывает? — Мы вроде договорились не прикидываться дураками. Ты прячешь от всех нас какую-то дрянную патологию своей личности. Она изуродовала твой мозг, а сейчас уродует и мой. Из-за твоей скрытности я теперь стою на краю пропасти. Признайся Влад, твоя вина. — И зачем это вам? — сказал Влад таким тоном, словно пытался образумить капризничающего ребёнка. — Затем, что я хоть что-то пойму, смогу прикинуть, как от этого спастись. И ты обязан будешь мне в этом помочь! — Вот оно что, — ещё насмешливей протянул Влад, — Его Величество нашло козла отпущения, на которого можно скинуть все проблемы. Понимаю, к этому трюку вы очень привыкли, но за ваш нежный рассудок я отвечать не должен. И как ему не поверить! Всего лишь бедный благородный рабочий, которого пытается оклеветать избалованный тиран. — Если не признаешься мне, то я расскажу остальным, какие мысли бродят в твоей голове. Вместе подумаем, что это может значить. — Ох, тогда я присоединюсь, — судя по голосу, Влад улыбнулся. — Поговорим о следах на вашей шее, раз уж разговор пойдёт о «тайных патологиях». Венцеслав обомлел. Да, раньше он волновался, что Влад заметит следы, но тот ничего не говорил. Казалось, ему хватает такта помалкивать, и потому в последние дни, за всеми бедами, Венцеслав и думать про них забыл. — Может, Его Величество так плохо в завязывании галстуков? Или проклятые социалисты и здесь не прекращают его мучить? Я надеюсь, моя шея пока не слишком пострадала? Венцеслав с трудом вернул дар речи: — Да как ты смеешь!.. — Вот видите, — Влад заговорил громче и перешёл на английский. Люди в лагере обернулись. — Давайте каждый будет думать о своих делах, а не лезть в чужие. Под заинтересованными взглядами остальных Венцеслав и вымолвить ничего не смог. Влад похлопал его по плечу и зашагал назад, к огню. Личные дела! Да как он смеет, чёрт возьми! От злости по вискам застучала кровь. Как земля только носит этого мерзавца? Сначала скрывал от всех что-то опасное, а теперь делает вид, что это мелочь, и нагло отказывается брать ответственность. Да вся его внешняя благожелательность и яйца выеденного не стоит! От бессилия Венцеслав даже скрипнул зубами. «Конечно, зачем ему сотрудничать, — подумалось ожесточённо, — рисковать, ради того, чтобы всё вернуть? Ему хорошо, он наслаждается чужим душевным здоровьем!» Что ж, пуcть и чужие проблемы на себя примерит. — Эй, Влад, — всё ещё по-польски окликнул его Венцеслав. — У тебя на глазах когда-нибудь умирал ребёнок? Влад замер и обернулся. Неожиданная ярость вдруг сверкнула на его лице, но в следующую секунду взгляд стал стеклянным, а рука метнулась к груди и сжалась над сердцем. Он даже согнулся чуть, задышал сбивчиво и неровно, как от бешеной боли. Венцеслав поморщился: неужели сам в эти моменты выглядел настолько жалко? Немного удовлетворённый злорадством, он прошёл мимо и сел у костра. Влад вернулся позже, помрачневший, но так и не сказал ни слова. Дни потянулись дальше. Вместе с этим «дальше» случилось ужасное — Венцеслав снова привык. Громкая раскатистая песня ощущений настолько глубоко проникла в его жизнь, что сделалась аккомпанементом. Что бы он теперь не испытывал: злость, ностальгию, веселье, — песня соединялась с ними и заставляла играть в свой такт. Они становились мрачными, тянущими, болезненными, но это не казалось неправильным. Нет, наконец, ощущения говорили, что так и должно быть. Остатками рационального мышления Венцеслав ещё понимал, что происходит, но что он мог поделать?! Чувства свыклись, чувства это приняли — и только их хозяину что-то до сих пор не нравилось. Он потерял счёт дням, не мог даже сказать, сколько времени прошло с его похода к Венке — месяц или неделя. Правда, это было уже и не важно: та малая толика трезвых мыслей, что Венцеслав ещё мог себе позволить, запрещала возвращаться. В таком состоянии идти к Венке опасно. Венцеслав сопротивлялся искажающемуся восприятию как мог. Старался мыслить критически, бесстрастно, но стоило забыться, и он снова с головой погружался в мрачные и правильные ощущения. Понимание своего ужасного положения было не единственной мукой. В прошлый раз под занавесом гадливости прятались ощущения: теперь и они расступились, выпустив на первый план кого-то нового. Голод. Вкус исчез практически полностью. Появлялся ненадолго, лишь когда Венцеслав от злобы приказывал себе вспоминать, что еда имеет вкус и запах, но концентрироваться на этом было невыносимо сложно. Ощущения твердили, что эта еда неправильная и не съедобнее муляжей. «И что же тогда правильно, не подскажешь?» — злился Венцеслав на своё тело. Ответные ощущения были странные и неясные. Безвкусная еда не насыщала. Сколько Венцеслав не твердил себе, что быть такого не может, голод не отступал. Не верилось, что это происходит с ним. Чтобы он, монарх, наследный властитель Викарии, испытывал такое примитивное чувство, как голод! Нет, конечно, в этом мире порой приходилось проживать день на горстке ягод — это было не страшно, Венцеслав и прежде мог пропустить обед с ужином, когда зарабатывался. Но тот голод совсем не был похож на тянущую, снедающую насквозь пустоту, и мысли тогда не вырывались из-под контроля, как намагниченные притягиваясь к еде. Венцеслав хотел есть, а есть было нечего — примитивней некуда, но как же мучительно. С каждым новым днём переносить голод становилось тяжелее. Даже не потому, что он туже скручивал живот, или сильнее стискивал разум. Голод почти не усиливался. Он не пропадал. Мир перед глазами Венцеслава застилался отчаянием. Ни одного просвета, ни одного проблеска. Ещё немного — и Венцеслав сломается, будет разрушен. Этого не избежать. Отвращение, голод, болезнь, сумасшествие невозможно оторвать от себя, от них никуда не деться. Выход только один. Мысль об этом пришла к Венцеславу утром. Он лежал, только что проснувшись, и с трудом заставал себя думать о том, что тело абсолютно точно здорово и не должно болеть после сна, словно у голодающего. Песня ощущений говорила о другом, и по сравнению с её громкостью и гармоничной красотой, эти мысли казались жалкими, если не глупыми. На Венцеслава снова обрушилась волна отчаянья, настолько сильная и тяжёлая, что он спрятал лицо в ладонях и чуть не расплакался. И тут пришла мысль. Покончить со всем раз и навсегда, вырваться из своего орудия пытки. Бояться нечего, будет просто, сто раз ведь так делал. Надо будет только расслабиться и не отпускать… И станет спокойно. Он вздрогнул, словно за шиворот ему вывалили ведро снега. Боль, голод, песня — всё вдруг оборвалось. Венцеслав улыбнулся и оскалился одновременно. — Довели меня, да? Довели?! Да катитесь к чёрту! «Им же хуже — поразила приятно яростная мысль. — Довели меня до того, что я уже хочу сдохнуть. Ну, идиоты, посмотрю я, что вы на это скажете!» Ощущения и песня быстро возвращались, но разумом Венцеслава уже завладела новая, отчаянная, но вполне логичная идея. Он встал, вышел из палатки и, невзирая на воображаемую боль, зашагал в сторону степи. Вскоре Влад нашёлся. Он сидел на корточках, рядом с кроличьей ловушкой, и потеряно перебирал чёрную шерсть. Венцеслав слышал — его попросили проверить, не попался ли кто. Жаль не знали, что это бессмысленно: для тех, чей рассудок слишком ослабел, кролики превращались существ, состоящих из меха, чёрной слизи и зловонной фиолетовой плоти. — Отвратно выглядишь. Влад машинально поднял голову. Тревога взвизгнула в ушах Венцеслава: он понял, о чём тогда говорила Венке. Глядящие на него зрачки горели болезненным светом. — Вашими стараниями, — дежурно усмехнулся Влад. За последнее время он и правда осунулся, словно от тяжёлой болезни, под глазами залегли тёмные круги. Интересно, ему настолько же мерзко смотреть на своё измученное лицо, насколько Венцеславу сейчас? — Не находишь, что со всем этим пора завязывать? Влад задумчиво взворошил шерсть, оставшуюся от кролеборода. — А у Вашего Величества есть план? Венцеслав пожал плечами. — Стравим туземцев и болотное чудовище, из их останков сделаем оружие и пойдём на призрака в безумной надежде, что не сдохнем. — Хороший план, — согласно покачал головой Влад. — Я против. — Других вариантов нет. — Ну, я вижу, по крайней мере, один. Не идти на верную смерть. — А я прекрасно вижу твоё дерьмовое состояние. Послушай, мне уже плевать, отчего я схожу с ума, и почему ты тоже. Время, когда это на что-то влияло, благодаря тебе далеко позади. Мы оба уже сорвались с края пропасти к неминуемой гибели. Влад молча смотрел на кролика. — У нас нет перспектив, чёрт возьми. Либо нас прикончат кошмары, либо мы сами себя прикончим. Так может хоть попытаться дорого себя продать? Может, если мы приложим все силы, у нас и правда получится… — отчаянная надежда согрела грудь Венцеслава, и голос его дрогнул, — вернуть всё на свои места. Влад печально цокнул языком: — Умирать всё-таки страшно не хочется. — Полностью согласен. Но больше нам ничего не осталось: или решиться, или принять свою участь. — Него не осталось… — задумчивым эхом пробормотал Влад.