Выбор

3 мая, Коридоры Замка, 15:20

Она нащупывала конверт в кармане мантии, боясь, что тот случайно выпадет и, затерявшись где-то в вестибюле, станет находкой для случайного зеваки. Пересекая поворот за поворотом, Гермиона ловила себя на мысли: может быть, всё-таки не стоило? Но ноги сами несли её вперёд. Она скользила, словно водомерка, ловко лавируя между силуэтами взъерошенных студентов. Конечная станция — Больничное крыло. Решение принято. Пути назад нет. Она не спала две ночи подряд, тщательно обдумывая произошедшее. Даже выписала все плюсы и минусы на пергаменте, вспомнив о методе рационального подхода к сложным вопросам. Потребовалось выплакать все слёзы, размыв ими чернила на бумаге, искусать губы, содрать кутикулы на пальцах обеих рук, чтобы дойти до страшного осознания. Любовь — не главное. Вероятно, эта скользкая змея Нарцисса всё преувеличила. Но страшнее то, что жена Люциуса Малфоя была права. Что будет после того, как Драко, не приспособленного к тяжёлой жизни, торкнет осознание: любовь — не главное? Важнее просыпаться, не переживая, хватит ли тебе скудной стипендии стажёра в Мунго до конца месяца. Да и кто Гермиона такая, чтобы заставлять его отказываться от собственной семьи? Нет, она не пойдёт наперекор. Она не возьмёт на себя такую большую ответственность, не выдержит. Вдруг они с Драко не притрутся, разбегутся… А если его вычеркнут, то вычеркнут раз и навсегда. Всю жизнь она будет винить себя в том, что разбила семью, да ещё и не удержала отношения. Только зря искалечила жизнь Малфою. Что касается Алана, так горячо оказывающего ей поддержку… Она твёрдо решила, что новые отношения сейчас ни к чему. Высок риск обжечься. Лучше спокойно окончить школу, разобраться с будущим, а там видно будет. Хотя глупо было отрицать, что Трэверс определённо привлекал её. С этой мыслью она вошла в двери Больничного крыла. Драко Малфой был единственным больным. Он всё ещё оставался недвижимым, без сознания, в окружении друзей. Забини, Паркинсон и… Гринграсс. Троица безмолвно сложила головы, не сводя с него взгляда. Вдруг её пронзил злобный рык Гринграсс. — Какого драккла ты забыла тут, Грейнджер? Забини и Паркинсон бросали вопросительные взгляды то на неё, то на слизеринку. Гермиона впала в ступор. А что, собственно, она ещё могла сделать? Подняв заплаканное опухшее лицо, Гринграсс схватилась за вазу с букетом роз и швырнула ту в сторону Гермионы. Она едва успела шагнуть и увернуться, как ровно через секунду обнаружила на том месте, где стояла, груду осколков. На носки туфель брызнула вода. Бутоны роз, схлестнув воздух, раскрошились, послушно ложась у её ног. — Тебя не должно быть здесь! — закричала слизеринка, указывая на неё дрожащим пальцем. — Ты нам всё испортила, Грейнджер! Он увёл меня у Тео! Он говорил, что я ему нравлюсь! Он был моим! Когда ты наконец поймёшь, что ты лишняя?! Её истошный крик разрезал слух, эхом отражаясь от высоких потолков. Забини и Паркинсон молчали, склонив головы. У Гермионы не было ни сил возражать, ни желания искать колкого ответа. Нет. Любовь не должна приносить такие муки, страдания! Вся эта борьба за отношения до стёртых в кровь кулаков — полная ерунда. Распарывать себе живот, глядя на бездыханное тело возлюбленного. Пить яд из его флакона, чтобы отправиться вслед за ним к праотцам. Нет. Это не про жизнь. И её мятежная душа требовала гармонии и спокойствия. А не бесконечного спринта в погоне за слизеринским принцем. Определённо следовало отступить. Если судьба так яростно противостоит им, разводит по углам, следует перестать играть героиню войны, привыкшую сражаться до последнего. Нужно завершить партию красиво. Уметь проиграть. Уйти достойно. Улыбаясь из последних сил, Гермиона вздёрнула подбородок и бросила усталый взгляд на Гринграсс. А затем развернулась на каблуках и шагнула прочь. Оставив Больничное крыло за спиной, она почувствовала, как кто-то ворвался за ней в открытую дверь. И резкий цокот каблуков. Разлился знакомый запах мятного табака. — Грейнджер, стоять! — Паркинсон опередила её, преградив путь. Гермиона, разомкнув губы от удивления, опешила. — Ты это… приходи позже, — в тоне Панси слышалось волнение. Она вдруг стала запинаться. — Как эта истеричка уйдёт. После ужина лучше. Мы с Блейзом её задержим в… — Не надо, — Гермиона спокойно махнула рукой. — Не стоит утруждаться. Я просто попрошу тебя об одном одолжении… — Каком? — Паркинсон хитро изогнула бровь. Гермиона достала письмо из кармана и протянула ей. — Пожалуйста, Панси, положи это ему куда-нибудь в тумбу. Только Паркинсон успела взять конверт из рук Гермионы и согласно кивнуть, как та поспешила прочь.

3 мая, Окрестности Замка, 19:00

Гермиона Грейнджер шла по мокрой траве, оглядывая пасмурное небо. Теперь ей предстояло патрулировать территорию замка одной. Без Малфоя. Она чувствовала себя опустошённой. За последние сутки картина выстроившегося для неё мира рухнула, разбившись на тысячи осколков. Ей было так тяжело: казалось, она и сейчас продолжала тащить непосильную, никому не нужную ношу, хоть и решила оборвать отношения, ведущие в никуда. В небе сверкнула молния. Синоптики в «Пророке» обещали: май будет дождливым, а лето — холодным. Солнце вовсе скрылось за тучами, когда Гермиона развернулась в сторону Деревянного моста. Не хватало ещё и под дождь попасть! Она не сразу заметила Алана, плечом опиравшегося о колонну; лишь когда вошла под крытую деревянную крышу. Он стоял в своём любимом тёмно-синем костюме. Гермиона уже давно не думала о том, что было между ними зимой. Другой человек вытеснил все мысли о Трэверсе. Кивнув ему в знак формального приветствия, она пошла дальше. Шаг. Второй. Третий. По спине прокатился холодок. Гермиона обернулась и увидела его. Он стоял так близко, что едва не дышал ей в макушку. — В чём дело? — в горле вдруг пересохло. Она непроизвольно нахмурила складку на лбу, выражая недоумение. — В чём дело? — дразняще отзеркалил Алан, скрещивая руки на груди, и поравнялся с ней. — Я вообще-то патрулирую территорию. С тобой. Вместо Малфоя. — Я не понимаю, профессор, — протянула она, пока губы Алана растянулись в зловещей улыбке. — А пора бы начинать что-то понимать, Гермиона Грейнджер, — его голос переполз на соблазнительный шёпот. Он сделал шаг, оставив между их телами ничтожное расстояние. Она растеряно замерла. — К тебе сейчас особенное внимание среди когтевранцев. Все в Хогвартсе знают, что ты любовница Малфоя. Только попробуй возразить и сказать, что это неправда. Она опешила от наглой прямолинейности и разомкнула губы, желая что-то возразить. — Только за это тебе хотят устроить взбучку те пацаны, — прохладно сказал Алан, скосив взгляд в сторону. — И в некоем роде я рядом с тобой не как преподаватель, а как сотрудник аврората. Она истерично рассмеялась: — Хотите сказать, Министерство приставило мне охранника в виде вас? — Гермиона, — его серьёзностью можно было резать надвое. Этот тон до дрожи пронзал официозным железом. — Я и есть представитель Министерства. Мне не нужна протекция или согласование действий. И теперь я хожу с тобой на дежурства, хочешь ты этого или нет. «Скользкий! Какой же ты скользкий!» — она всё ещё хмурилась, скептично оглядывая его. Гермиона прекрасно понимала: Алан хочет подкатить к ней. В её памяти взыграли строки февральского до боли пронзительного письма. «В юности нормально влюбляться не в тех и делать ошибки». Она должна учитывать, что стратегия Трэверса по завоеванию не так проста, как кажется на первый взгляд. Ей необходимо раскусить Алана, вывести на чистую воду. Гермиона прошла дальше — аврор безмолвной тенью последовал за ней. «Сделать вид, что я догадываюсь обо всём? Или играть дурочку? А если его это собьёт с толку?» — Однако хороший вы придумали план, чтобы склеить меня, профессор, — ядовито сказала она, резко повернувшись к нему. Она уловила огонёк смятения, пробежавший в кристально-голубых глазах. Алан звонко рассмеялся. В этой игре сбивал с толку он. Умеючи. — Откуда такая бешеная уверенность, что мир кружится вокруг тебя? Гермиона остановилась. Этот выпад задел её. Один-ноль в его пользу. И, зло выдохнув, она подошла к мостовой оградке и оперлась на перекладину. Алан встал рядом. Оба устремили взгляд в небо, затянутое тучами. — Я думаю, настало время поговорить, профессор… — сказала Гермиона на выдохе, — обсудить кое-что. Она подперла подбородок рукой, чувствуя, как он испепеляет её. — Прекрасно, — хитро протянул он, приближаясь к её щеке как бы невзначай. — С какого момента начнём? С Астрономической башни? — голос вновь переполз на соблазнительный шёпот. — Или тебе напомнить, как ты лежала на моём столе? Мурашки побежали по спине. — И почему ты «выкаешь», Гермиона? Впрочем, прости. Ты хотела обсудить — начинай… — Строить отношения со студентками в Хогвартсе… непедагогично и… — начала она тираду, вобрав воздух в лёгкие. — Видать, ты четыре месяца только и делала, что думала об этом? — Алан опёрся спиной о перекладину, раскинув руки в стороны и слегка отклонив корпус назад. Замер над пропастью, чтобы попасть в поле зрения. «Как умно придумал!» — Ты… — она вновь возмутилась, сознав, что осеклась. — Вы что делаете? — Просто люблю острые ощущения. Иногда дурачиться тоже. В школьные годы такой возможности не было… — говорил он, фирменно улыбаясь. — Возмутительно! — она опасливо смотрела на застывшего над пропастью Трэверса. — О Мерлин, посмотрите на эту ярую поборницу нравственности! — Алан вновь пронзил её насмешливым взглядом. — Ради справедливости, — Гермиона гневно сощурилась, — некоторые умудряются бегать на свидание с двумя… Трэверс зло прыснул. — А у тебя бы духу не хватило на это, Миона! — продолжал подначивать он. — Как вы только смеете называть меня так? — Гермиона недоумённо изогнула бровь. — Когда ты пыталась вызвать ревность Малфоя на уроке, тебя не смущало, как я тебя называл. «Он обо всём догадался тогда, в классе?» — Гермиона напряжённо выдохнула, чувствуя, как предательски к щекам приливает жар. Ей вдруг захотелось его задеть. Ввести в ступор. Она проигрывала. Поэтому Гермиона бросила резко, не подумав: — А вы купились на это! Аврор, преподаватель, взрослый мужчина… Вместо ожидаемого гнева Алан сдержанно хмыкнул. Гермиона нервно закусила губу изнутри, сжав в кулаке ткань карманов мантии. Алан вообще умеет злиться? Трэверс выпрямился, сделал к ней шаг. Она уже собиралась пятиться, как он зашептал. Сладко. Протяжно. — Потише с выражениями, дорогая. Иначе я быстро укорочу твой прыткий язычок. Внутри всё рухнуло. С ней никто так ещё не разговаривал. Никогда прежде Гермиона Грейнджер не испытывала страх наравне с бешеным куражом. Она, волнующе сглотнув, мгновенно выпалила: — Звучит как угроза! — Считай это предупреждением! — цокнул он языком о зубы, спрятав руки в карманы. Она вдруг поймала себя на противоречивой мысли, что ей нравилось подначивать его. А ему, кажется, доставляло удовольствие играться с ней. Только в этой партии он был Живоглотом, а она — игрушечной мышью. Хотелось бы наоборот. — Как же страшно! — притворно протянула Гермиона, решив продолжить эту соблазнительно напряжённую игру. — И что же вы сделаете, Алан? Она хитро сощурила глаза, всматриваясь в его бледное ровное лицо. Ни один мускул не дрогнул. Алан, лишь легонько тряхнув головой, изучающе скользил по её лицу. Словно она — музейный экспонат. Ещё одна реликвия в его коллекции. Гермиона старалась не смотреть ему в глаза, боясь потеряться в бездонных зеркалах. Лишь еле заметные морщинки у век попались её взгляду. Собрать бы их своими губами — может, тогда он наконец-то смутится и растеряется, словно подросток? Каким образом вообще можно раззадорить его, возбудить? — Сейчас ничего, Миона, — спокойно сказал он, облокотившись о перекладину. — Вот когда ты закончишь Хогвартс, мы с тобой поговорим не как профессор со студенткой, а как мужчина с женщиной. Она беспомощно разомкнула губы, затем непроизвольно сжала их в букву «о». Между ног вожделенно защекотало. Как так можно? Одной фразой он чиркнул по ней, словно спичкой о коробок. Гермиона почувствовала, как пот выступил и потёк по загривку. Ямочки желали проявиться на щеках, заиграв в улыбке. Но она изо всех сил сдерживалась. Нужно демонстрировать возмущение. Иначе игра завершится со счётом в минус сто. — Да как ты… вы… — запиналась она, переполняемая противоречивыми эмоциями, — как вы смеете вообще такое говорить? — Ты мне скажи одно… — хитро вздёрнул Алан бровь, — что тебя волнует больше: что я — преподаватель — положил на тебя глаз? Или что ты сама испытываешь ко мне весьма неоднозначные чувства? Гермиона вовсе потеряла дар речи. Жёг напалмом. Забрасывал трёхочковый. Лицо его медленно приближалось, сантиметры таяли между ними. Вновь шёпот, ударяющийся о её щёку. Протяжный шёпот, словно у змея-искусителя: — Боишься правды? Ей было дико. Дико оттого, что он читал её как открытую книгу. Будто мысли Гермионы Грейнджер не были тайной. Сейчас, стоя в ступоре, она чувствовала себя обнажённой, обдуваемой сильнейшим потоком ветра. Ей казалось, он допрашивает. Каждое слово раздевало, хлестало плетью по щекам. Хуже чем до мяса — до предельной откровенности. Этот разговор выходил бесстыднее, чем самый грязный животный секс. — Я не боюсь правды, — её губы дрожали, выдерживая соблазнительный взгляд Алана. — Я просто сама не понимаю, чего хочу. — Знаешь, — выдохнул он, отклонившись — градус напряжения немного спал, — беда твоя не в том, что ты любознательна, проницательна и умна. Хотя тебе с детства кажется, что твой ум, — он постучал указательным пальцем по виску, ловя её скептичный взгляд, — наказание, непосильный крест. Не отрицай. Я был на твоём месте и знаю, что это такое. Она затаила дыхание, уставившись на носки туфель. — Проблема в том, что ты хочешь того, что и все остальные. Ты хочешь любви. Но всячески бежишь от своего желания, делая вид, что тебе это неважно и не нужно. Тебе интересно, откуда такие выводы? — Допустим, — сглотнула она, скрестив руки на груди. — Кое-кто внушил тебе, что чувства переменчивы. Сегодня они есть — завтра их нет. И якобы это нормально. Но это ненормально, Миона. Бегать туда-сюда. «Ага! Клонит к Драко!» — её брови скептически поднялись вверх. — Мне кажется или вы лезете не в своё дело?! Только я знаю, какие чувства и к кому испытываю! — она окоротила его, явно обозначив границы. — Ни одному человеку не нравится, когда его держат на коротком поводке! — спокойно интонировал Алан, скрестив руки на груди. — Это последнее, что я скажу тебе, и, как ты просишь, не буду лезть не в своё дело… — Сколько времени? — бесцеремонно спросила она. Алан достал из кармана часы и, сощурившись, оглядел экран. — Полвосьмого. — Значит, дежурство закончилось! — она лихорадочно качнулась, уходя прочь. И едко бросила: — Всего хорошего, профессор Трэверс! Предсказуемо он не остался на месте, молча последовав за ней. — Ты ещё на улице, крошка! — с сарказмом произнёс он, на ходу пряча часы в карман. Гермиона хотела было вспыхнуть, но решила поддеть его: — Вы любите всякое старьё, Алан? — она кивнула на цепочку, свисающую с кармана. — Между прочим, это фамильные часы. Единственная реликвия, доставшаяся мне от Трэверсов — часы моего деда Торквила. Глянешь? Гермиона удивилась. Она так едко окорачивала его, а Алан предложил ей посмотреть на фамильную реликвию. Что за широкие жесты? — Гляну, — она бесцеремонно протянула руку. Оба вышли с моста на площадку. Алан протянул ей золотые часы. Она открыла их. По краям блестела инкрустированная огранка из белого металла. На циферблате красовались римские числа. Он не соврал. Время подходило к концу дежурства и ужину. Гермиона уже хотела захлопнуть их, но в глаза бросился герб, выгравированный на крышке. Своды большого замка, мост надо рвом, а внизу надпись на латыни: «Qui sunt apud nos non sunt, contra». — «Кто не с нами, тот против нас», — перевёл он, стоя позади. — У всех этих священных семей были причуды в виде гербов и нелепых девизов. Даже не знаю, что лучше, — усмехнулся он, — «Sanctimonia vincet semper» или «Qui sunt apud nos non sunt, contra». — Я знаю латынь, Алан, — она резко захлопнула часы и вернула их, стараясь не смотреть ему в глаза. И, резко развернувшись, пошла вперёд. — Зря ты так неаккуратно, — раздражённо цокнул он, пытаясь поспеть за ней. — Они стоят очень и очень много на чёрном рынке. И цена их растёт из года в год. — Не понимаю, зачем мне это знать, профессор, — нараспев сказала Гермиона, ускорившись. Они свернули на тропу к замку. — Я могу продать их и безбедно жить несколько лет. Ну или купить на эти деньги домик где-нибудь в горах… Гермиона горько усмехнулась на фразе «домик в горах», вспомнив Озёрный край. — Что смешного я сказал? — загадочно спросил Алан. — Или маглам часто достаются такие безделушки в наследство от праотцов? Она мотнула головой. — Иногда маглам перепадает по наследству кое-что интереснее… — она не заметила, как разговор сменил направление, став более непринуждённым. — И что же? — Гермиона перехватила его заинтересованный взгляд. И, позабыв о саднящей ране в груди, стала рассказывать Алану про процесс унаследования имущества в магловском мире, на ходу вспоминая краткий курс юриспруденции. Он слушал с интересом, иногда перебивая, задавая уточняющие вопросы. Она не заметила, как они подошли к дверям Большого зала. Алан и Гермиона разошлись в разные стороны. Каждый к своему столу. Усаживаясь на скамью, Гермиона поймала себя на мысли: ей хотелось продолжать говорить с ним без остановки. Его бесконечные попытки подколоть, задеть, спровоцировать почему-то вызывали улыбку.

***

9 мая, Больничное Крыло

Мысли в его сознании путались, кружились, судорожно цеплялись друг за друга. Драко жил в бесконечном сне. Снова и снова соскальзывал с метлы. Хотелось заорать от страха, осознания, что под тобой распростёрлась пропасть, которая поглотит через секунду. Но губы словно склеились. Глубокий вдох. Спёртый воздух, щекочущий ноздри. Малфой открыл глаза. Ослепительные блики орнаментом выжигали белый потолок. «Где Гермиона?» — Слава Мерлину, Драко, ты очнулся! Горечь разлилась по телу — не от резкого движения шеи в сторону источника льющегося голоса, а от болезненного понимания: голос этот принадлежит не ей. — Я так счастлива, Драко, это такое счастье! — он слышал ревущий от радости голос. Во рту было сухо. Боль продолжала бежать по клеткам, сковывая каждую мышцу. Он чувствовал свои сломанные кости, но с упорством поворачивал шею влево. В сторону Астории, утирающей слёзы счастья. В глазах плыло. Но очертания красных точек он узнал из тысячи. Это были мэнорские розы, которые выращивала его мать. Значит, Нарцисса была здесь. — Всё будет хорошо, дорогой! Теперь точно всё будет хорошо! — Астория сжала его обездвиженную ладонь, вглядываясь в его глаза. Она так упорно хотела отзывчивости. — Где… — надрывный шёпот вырвался из груди Драко. Словно сломанные кости задели гортань, мешали его голосу скользить вверх. Он с трудом облизнул пересохшие губы. — Где Герм… Астри сморщила складку на лбу, придвинулась к нему ближе, вероятно, чтобы расслышать лучше. — Герм… иона, — наконец, Драко вымучил её имя. — Позови… Глухой натуженный кашель, от которого у Драко заслезились уголки глаз. Астория тут же отпрянула, скривив лицо. — Ты в своём уме? — заорала она, бросив его ладонь. — Я тут ночевала! Сидела у твоей постели…а эта грязная сука… Она разревелась, спрятав лицо в ладони. Драко было слишком больно, чтобы вымолвить хотя бы слово. Пока Астория щупала его раскалённый лоб мокрой от слёз рукой, Малфой собирал себя по кусочкам верой в то, что Гермиона скоро придёт.

***

Он жил в потоке сознания. Драко блуждал по вселенной, состоявшей из ярких эпизодов прожитых месяцев. В голове стоял шум бушующего моря, когда он прижимал её к мокрому песку. Стук сердца шёл в унисон рёву мотоцикла, на котором они мчались по пустыне. Казалось, если Драко протянет руку, коснётся ткани платья. Этого глупого красного платья, которое всё время казалось ему нелепым. «Где же ты, Грейндж, моя Грейндж, почему ты не приходишь ко мне?» Драко не мог шевельнуться. Пронзали страшные боли. Будто кости ломались снова и снова. Слёзы разрезали веки, скапливаясь в глазницах. «Ну, где же ты?» Ему казалось: вот-вот распахнутся двери, их противный скрип разрежет тишину тёмного госпиталя. Она ворвётся, прибежит, запыхавшись, опустится рядом. И будет обнимать, гладить, едва касаясь кожи. Так же, как Драко дотрагивался до неё в их первую ночь. Ласкал подушечками пальцев её выпирающие ключицы, купающиеся в свете луны. «Где же ты, моя девочка, ты так нужна мне…» — слёзы скатывались градом, сушили кожу на щеках. Сердце болезненно стучало, слух ловил каждый шорох, вплоть до гуляющих по коридорам сквозняков. Всё кругом оставалось безмолвно. Она не приходила.

***

11 мая

Вместо неё приходили другие люди. Живя в своих иллюзиях, словно ослепший, он даже не заметил, что кости уже окончательно срослись, что голова без боли отрывалась от подушки, а халат Помфри мельтешил перед влажными глазами реже. Все мелочи жизни стали незаметными, потому что одиночество терзало сердце. Когда Драко смог говорить связными предложениями, он спросил у Блейза: — Где Гермиона? Почему она не приходит? Забини долго молчал. Драко уловил, как Панси разомкнула губы, желая что-то сказать. Но Блейз прокашлялся. — Друг, мы с Пэнс не хотим лезть в ваши отношения. Ладонь Драко сжалась в кулак. Он ударил по постели, едва не взвизгнув от сковывающей зубы боли. — Да вы издеваетесь? Почему вы не можете просто сказать ей, чтобы она пришла? — Малфой едва не зарыдал, ощущая разбитость и беспомощность. — Мы… — начала Панси, но Забини перебил: — Разбирайтесь сами, — выпалил Блейз и схватил Панси за руку, оттаскивая её прочь. С тех пор Малфоя накрыла тревога, стучавшая по черепной коробке, словно маятник часов. Что-то определённо шло не так. Ему ничего не оставалось, кроме как, стиснув зубы, ждать хотя бы завтрашнего дня, когда он сможет взять в руки перо и написать письмо. «Приди, умоляю, приди, Грейндж…» Он напишет завтра. Драко уже получал письма от матери. Но не желал отвечать на них. Ещё двенадцать часов до завтрашнего утра. Совсем чуть-чуть. И пальцы непременно зажмут перо! «Забудь хоть на минуту о своих учебниках!» — он уже придумал текст письма.

***

12 мая, Больничное Крыло, 15:00

Драко разочарованно цокнул, когда вместо Гермионы Грейнджер в Больничное крыло зашёл Рольф Скамандер и неизвестный ему мужчина. Он был высок, широкоплеч и темнокож, как Забини. На незнакомце красовался светлый халат. Его можно было назвать белым, только вот ткань отдавала желтоватым оттенком. Под мышкой он нёс груду учебников. Когда Рольф и этот человек остановились у его кровати, Драко отметил необычный цвет глаз мужчины. Светло-ореховый. И пытливый, изучающий взгляд, от которого Малфой неприятно поёжился. — Драко, мадам Помфри сказала, что тебе лучше! — Рольф в предвкушении потёр ладони. — Позволь тебе представить моего друга из Мунго! Мы с ним очень много прошли… — Талботт Уингер, — сдержанно кивнул мужчина. — Можешь называть меня Тоби. Драко хотел было протянуть руку, чтобы пожать ладонь Тоби в приветственном жесте, но плечо больно резануло. Мужчина из Мунго процедил воздух сквозь зубы и, дотошно разгладив складки на постели, присел на край. — Не стоит, — он махнул ладонью в останавливающем жесте. — Рольф говорит, ты хочешь к нам на практику после выпуска. Мы готовы принять тебя в первых рядах. — Серьёзное лицо мулата просияло. — Не потому, что ты Малфой. Потому что ты стараешься. — Здорово, — сказал Драко сухим голосом, поднимаясь на подушки. — Я пришёл не просто так, — обратился к нему Тоби, — в моём графике не так много свободного времени. И ты должен понимать — то же самое ждёт и тебя. И к слову, на носу выпускные экзамены. Уингер безоговорочно открыл дверцу тумбочки и вложил принесённые книги. А потом, задумчиво хмыкнув, всё же забрал одну книгу и положил её в руки обескураженному Драко. — Тебе уже легче, Малфой. Надо начинать готовиться сейчас, иначе к концу мая всё вылетит из головы. Делай упор на задачки. Эссе и размышления больным в приёмном покое не нужны. Драко оцепенел. Все предыдущие дни после пробуждения его мысли были заняты Гермионой. Вот, сегодня утром он написал письмо. А ещё он искренне не понимал странное поведение Блейза и Панси, ломал голову. Ладно, Паркинсон ненавидела Грейнджер, а Забини чего так взбеленился? — Да, конечно, — бесцветным голосом сказал Драко, невербально открывая книгу. — Сейчас и начну, пожалуй. — Хорошо у тебя идут невербальные, — протянуто произнёс Тоби. Словно решаясь, достоин ли Драко похвалы, несмело добавил: — Я тебя сейчас продиагностирую. — Но Помфри… — вмешался Рольф. Драко перевёл взгляд на своих гостей и вопросительно сощурился. — Что… вы? Что происходит? — Замри, — сказал Тоби тоном, не терпящим возражений, и вытянул ладонь вперёд. Пятерня замерла в нескольких сантиметрах от груди Драко, водя то вверх, то вниз. — Тебя научат этому тоже, Драко, — заговорил Рольф. — Это базовая диагностика. Обычно маги пользуются палочками, и немногим удаётся диагностировать невербально. — Тщ, Рольф, помолчи! — тряхнул головой Тоби, прикрыв глаза. Несколько минут он молчал, а потом протянул лишь одно: — Интересно… Это кто же расследовал твоё дело о падении? И снова ступор. Конечно, Малфою рассказали, что он упал с метлы во время игры. Но никто не приходил к нему с расспросами. — Трэверс, — ответил за Драко Рольф, важно скрестив руки на груди. — И как Трэверс не догадался диагностировать его?! — раздражённо вскрикнул Тоби, взмахнув руками. — На нём вообще-то след от черномагического проклятия. Серьёзного такого… Лицо Рольфа вытянулось от шока. Неприятный холодок пробрал спину Драко.

20 мая

Каждое утро Драко писал ей письма. Но она не отвечала. «Хорошо, Грейндж. Учишься — учись и дальше! Я проучу тебя, как только выберусь отсюда!» — вторил Драко, расписывая решение, наверное, сотой задачки в день. В глубине души складывающаяся ситуация его совсем не устраивала, потому что Драко нуждался в поддержке. Ибо сложнее задачек по Колдомедицине было другое — делать шаги пронизываемыми адскими болями ногами. Под руководством чопорной Помфри Драко учился ходить заново. А как бы ему хотелось, чтобы Гермиона стояла рядом с ним, подбадривала, поддерживала под локоть! И, когда он в очередной раз падал, помогала встать, выдерживая своим хрупким телом его вес. Ему не нужен был секс. В таком состоянии он еле перебирал ноги. Сейчас бы хватило её присутствия рядом. Он твёрдо был уверен: с ней выздоровление прошло бы быстрее. Но он смирился с тем, что его любимая по уши застряла в учёбе. И сам Драко решил не отставать от Гермионы, придерживаясь намеченного плана. Тем более книги, что принёс ему Уингер, оказались довольно-таки тяжеловесными, а задачи — непростыми. Он садился за учебники утром, а складывал их на тумбу поздней ночью. Сожаления и стенания не призовут её, рационально понимал Драко. А вот экзамен необходимо сдать на «Превосходно», доказав, что он вполне может жить отдельно от семьи. Кстати, на письма матери он всё же ответил. Сухо. Совесть терзала его за проявленный холод к женщине, которая любила его больше жизни. Но Драко уверял себя: так надо. Чтобы Нарциссе не было так больно выжигать его из семейного древа.

***

28 мая, Больничное Крыло, 17:00

— Ну, лети! — безутешный Драко отдал сове очередной конверт с письмом для Гермионы и застегнул молнию на чёрной толстовке, следя, как птица вылетает в распахнутое окно. Послышался гулкий удар грозы. Тучи сгущались. Но он знал: сегодня она точно придёт на Астрономическую башню, какой бы адский дождь ни лил. По крайней мере, пару дней назад он получил от неё сообщение. Короткое и исчерпывающее. Но получил. «Мне некогда, давай встретимся, как ты выйдешь из Больничного крыла!» — было написано её размашистым почерком посреди листа пожелтевшего пергамента. На заправленной постели перед Драко лежала его грязная окровавленная квиддичная форма. Он твёрдо решил, что расставит все точки над «i» сегодня, сделав ей предложение и перестав терзать её душу неведением. Драко залез в правый карман и удивился: кольца там не оказалось. Пожав плечами, он расстегнул левый. И обнаружил его, облегчённо выдыхая. «Странно, казалось, я оставил его в правом кармане», — задумался Малфой. Впрочем, это было уже неважно. Драко положил кольцо рядом с формой, открыл тумбочку, чтобы разобрать накопившийся хлам и наконец-то покинуть надоевшее Больничное крыло, в котором проторчал почти месяц. С трудом он вытащил груду учебников и бросил их на кровать. Следом вывалилась куча хлама: сломанные перья, исписанные пергаменты, пустые склянки, ампулы с зельями и… какой-то мятый конверт. Сердце напряжённо забилось, пульс отдавал в виски. Вспотели ладони. Он нагнулся, ощущая ноющую боль в мышцах, и поднял конверт. Разогнулся, задумчиво надорвал краешек. Предчувствуя недоброе, он развернул пергамент. Глаза нервно забегали по строчкам. «Привет, Драко! Пишу тебе, думаю, в последний раз…» «Что за херня?» — он изогнул бровь, нервно кашлянув в сжатый кулак. «Прости меня за то, что напишу ниже. Это решение далось мне нелегко. Но мы оба знаем: выпускной не за горами, ты помолвлен с Гринграсс. Пора… нам расстаться». «Какого?!» — бумага затрусила в руках, он поднёс листок ближе, не веря свои глазам. «Мы разные. Слишком разные, чтобы быть вместе. Я тебе не пара, правда. Хоть ты и не попрекаешь меня моим происхождением, дело в другом. Дело в тебе, в твоей жизни, которая есть помимо меня. Я понимаю, что, выбрав меня, ты потеряешь всё. Ты не готов. Особенно к той жизни, что ждёт тебя вне стен твоего родового поместья. Я знаю, что ты хотел бы предложить мне роль любовницы. Но, понимаешь, для меня это неприемлемо. Я молода. Я хочу любить открыто. Не хочу слушать пересудов и сплетен за своей спиной — последнего года в Хогвартсе хватило. Я хочу семью, мужа, детей. Не сейчас — в обозримом будущем. Прости меня за мой эгоизм и нежелание нести твой груз, когда ты откажешься от семьи. Я не имела права требовать, чтобы ты отрёкся от близких. Тем не менее я нахожу в себе силы сказать тебе спасибо. Благодарю тебя за все эти месяцы! Они прекрасны! Правда. Я запомню на всю жизнь Озёрный край, Вегас, Королевскую оперу, Париж и, конечно же, тот вечер на берегу моря! Спасибо тебе за все подарки, честно, о таком я даже не мечтала! Особенно за браслет. Ты был прав, его не снимешь. Это украшение — самый лучший символ того, что в твоём сердце есть место для меня. Но когда-нибудь этот браслет упадёт с моего запястья, я положу его на полку и буду иногда доставать его, вспоминать эти дни, проведённые с тобой! Эти чудесные полгода в Хогвартсе… Будь здоров! Желаю тебе счастья с Асторией! Если можешь — прости меня! Я же прощаю тебя. И всё ещё люблю. Гермиона Грейнджер». Он схватил кольцо, спалил лист бумаги невербальным заклинанием и сломя голову помчался на Астрономическую башню. Драко зажал украшение в кулаке, не переживая, что рука способна сдавить тонкие грани. Воздух кончался в лёгких, кости, едва восстановившиеся после падения, дико саднили. Но каждое слово её письма стучало по темечку. Заставляло бежать быстрее, преодолевая пролёт за пролётом. Наконец он с громким придыханием глотнул свежий дождевой воздух и, добежав до чёрных перил, схватился за них, словно за спасательный круг. Воздуха не хватало, недавно сросшиеся рёбра гудели. Капли пулями забили по белобрысой макушке, когда он, пытаясь отдышаться, перегнулся через перила, впечатываясь пальцами во влажный металл. Он будет ждать её здесь. Скрюченный, разбитый, онемевший. До ночи. До утра. Но он дождётся! Она придёт! И Драко объяснится. Гермиона признает, что написала эти глупости сгоряча. И тогда он, как бравый рыцарь, встанет перед ней на колени и предложит сердце навеки. Ага. Как же. У судьбы другие планы. Драко обвёл взглядом залитый дождём периметр. Там, где они дежурили, гуляли, держась за руки. У того дуба возле хижины Хагрида он зажимал её. Он нашёл Гермиону там. Она стояла у разрытого земляного рва под стеной ливня. А рядом — Трэверс. Драко сжал ладонь в кулак. Грань кольца вонзилась в кожу. «Да что ты там стоишь рядом с ним? Иди уже!» — он не мог рассмотреть с такой высоты, но чувствовал сердцем: Гермиона хочет убежать. Она сделала попытку перепрыгнуть ров. А дальше… Драко не хотел верить своим глазам. Происходящее было словно дурной мираж, до боли похожий на страшный сон. «Ущипни себя, Драко, и ты проснёшься!» — ему вдруг вспомнился нежный голос матери, шепчущий эти слова ему в детстве. Они поцеловались. В глазах потемнело. Их сплетённые силуэты были видны с высоты птичьего полёта. Драко ущипнул себя за предплечье. Видение не проходило. Он съёжился, беспомощно упав на колени, и заскулил, словно подбитый пёс. Это был удар под дых. Из чертогов сознания воскрес тот самый страшный голос. «Шлюха! Потаскуха! Двуличная мразь!» И беспомощное шепчущее: «Как ты могла так поступить со мной?» Но это было ещё не всё. К нему подлетела сова. «Ты вернула все мои письма, сука, да?» — мысль скользнула быстрее, чем Драко увидел одинокий конверт, зажатый в когтистых лапах. Он выхватил его и рывком дёрнул край. На пергаменте стройным материнским почерком была высечена одна строчка. Глаза не верили увиденному. Он задержал дыхание, вновь и вновь перечитывая прыгающие в глазах буквы. «Драко, твой отец наконец-то дома. Мы ждём тебя! Он безумно соскучился!» Он откинул бумагу на залитую дождём площадку. Лист тут же размок, чернила поплыли. Малфой всё ещё сжимал в кулаке помолвочное кольцо. Небо грохотало, белыми вспышками молнии озаряя залитую тьмой Астрономическую башню. Он поднёс зажатый кулак к губам, беспомощно заскулив. «Как плохо-то… как всё вовремя!» Драко перевёл взгляд вниз. Этот ублюдок прижимал её к себе. Она не сопротивлялась. Нет. Так не сопротивляются. Ей хорошо с Трэверсом. С этим садистом она чувствует себя вполне отлично. Челюсть, омываемая дождевыми каплями, дрожала. На миг в голове скользнула мысль: побежать вниз, выскочить на площадку, двинуть Трэверсу по его наглой физиономии. Схватить её за руку, наорать. Увести… увести прочь. Уберечь от этой фатальной ошибки, что она совершает. Но стоит ли оно того? «Отец соскучился…» Он бросит мать, отца, мэнор. И ради кого? Ради этой потаскухи? Которая… «Нет, нет, нет, нет! И ещё раз нет! Она не могла просто так танцевать с ним на балу, флиртовать на уроке… Разве ты не видишь? Всё это время она держала его запасным вариантом, — шептал злой внутренний голос. — Она выбрала его. Не тебя! Его!» Драко, всё ещё не веря себе, вскинул голову, подставив лицо хлёсткому дождю. Он закрыл глаза, чувствуя, как ресницы дрожат от холода, и судорожно глубоко вдохнул, пытаясь привести разум в сознание. «Пусть идёт к дракклу, дьяволу, проваливается в пекло! Со своим сраным Трэверсом! Умывай руки! Уходи, убегай, спрячься! В мэнор! Она лгала! Она ни капли не любит тебя!» — голос всё твердил и твердил, не смолкая. Когда Драко открыл глаза и выпрямился, увидел: их уже нет на прежнем месте. Его затрясло. Он всё ещё не мог поверить в предательство. Драко никогда не простит её. И он побежал вниз. С каждой секундой гнев и злость захлёстывали его, заставляя сердце биться учащённее, а ноющие от боли ноги бежать быстрее. И вот он на улице под проливным дождём. Ноги утопали в грязи, пока он бежал в сторону Чёрного озера. Остановившись у берега с поднявшимися волнами, которые барабанили нещадные капли дождя, Драко заорал. Он занёс кулак над испещрённым зеркалом воды. И разжал ладонь. Секунда. Тьма Чёрного озера поглотила кольцо. Он дотронулся до левой руки, на которой висел браслет. Драко знал: если она разлюбила его, тот упадёт с запястья сам. Но всё же попытался снять его. Браслет будто прирос к коже. Ничего не выходило. Тогда Драко истошно заорал, схватившись за волосы. Болезненный крик перебила грохочущая молния. Что есть мочи он побежал в сторону Запретного леса, комья грязи летели в стороны, подошва громко чавкала. Он влетел в чащу терновника. Продолжал бежать на одном дыхании. Не замечал, как ветки с острыми шипами хлестали щёки, шею и руки. Было больно. Но ему хотелось, чтобы было ещё больнее. Чтобы ветки исхлестали его тело в кровавое месиво. Ведь та, кого он любил, предала. Он услышал надрывный треск ткани толстовки об острые длинные шипы. Стиснув зубы, Драко аппарировал. Через секунду тёплая гостиная мэнора сменила стену ледяного дождя и горечь острых шипов. Он решил, что дома его встретят с распростёртыми объятиями. И не следует стучаться во входную дверь. Потому что только в мэноре он был нужен. Только родители любят по-настоящему. Драко увидел, как оцепенела мать, стоявшая возле дивана перед сидящим отцом. В порыве он не заметил, как обесцветились, истрепались некогда прекрасные длинные волосы Люциуса Малфоя. Высохший почти до костей отец уже было поднялся на ноги, чтобы обнять сына, но тот бросился к нему первым. — Я так рад, что ты дома, папа, — Драко разрыдался, уткнувшись ему в плечо. Он знал, что отец всегда был равнодушен к объятиям. Но сейчас Люциус устало хлопал его по плечу, шепча: — Ну же, сынок, ты чего так расклеился?