Выбор

1 июля 1999

Нога в белой туфельке ярко контрастировала с серым мокрым асфальтом. Грязные капли попадали на старинные белые кружева. Гермиона сжимала в кулаке мягкую ткань, быстро переставляя ноги. Они бежали на станцию Кентербери, опаздывая на поезд, уходящий в Лондон. Гермиона переглядывалась с Аланом. Обоим не хватало кислорода. Они судорожно глотали пропитанный дождём воздух, обжигали холодом лёгкие, облизывали пересохшие губы. Он улыбался. Как было положено без памяти влюблённому, женившемуся на желанной девушке. Поезд ещё ждал их на платформе, но Алан и Гермиона ускорились, часто засеменив ногами. Вдруг вагон медленно толкнулся вперёд. Двери начали плавно закрываться. Алан сжал её руку крепче. Она почувствовала, как они резко скользнули вперёд. Словно пролетели по воздуху. Запыхавшиеся Алан и Гермиона буквально влетели в вагон. Толчея, наполнившая электричку, стала косо разглядывать высокого статного мужчину в тёмно-синем костюме с истрепавшейся бутоньеркой в кармане и девушку в кружевном платье викторианской эпохи и венке из розовидных белых пионов. Алан притянул её ладонь к губам, мягко поцеловав согнутый безымянный палец. Обручальное кольцо сверкнуло в тусклом свете ламп. Он улыбнулся ей, а она — ему. Железо запело свою песню: колёса застучали о рельсы. Они могли бы аппарировать в любую точку страны, но Алану так хотелось прокатиться до старинного аутентичного городка, и Гермиона не смогла отказать. Он улыбнулся шире, заразив её своей очаровательной улыбкой. Сердце ещё гулко стучало после пробежки. Она вышла замуж. Последние недели Гермиона так ждала этого дня. Каждая минута, проведённая с Аланом, кружила голову. С окончания школы она будто жила в красочном сне. Ей хотелось, чтобы всегда было так: сказочный Хогвартс и любящий Алан. Их свадьба должна была стать промежуточным островком в море грёз, в тёплых волнах которого она нежилась. В пене бесконечно ласковых дней. Но вдруг что-то дрогнуло в груди, и она оцепенела. Она вышла замуж. А дальше что?        Возможно ли, что её отношения с Аланом могли перерасти в крепкий долгий союз, основанный на трепетной любви и взаимовыручке? Да, шанс был. Один из миллионов. Но был. Алан не лгал, когда говорил, что жизнь его перевернулась с ног на голову, как только она влетела в класс. В тот момент нить, судьбой протянутая между ними, затянула плотные узелки на их мизинцах. Злой рок, высшие силы нарекли этих двоих пройти короткий путь, полный боли и острых терний. Может быть, причина в том, что нить, связавшая её с аврором, была ничтожно тонка? Другая плотная, почти как канат, нить тянулась от Гермионы к Малфою. И была она настолько длинна и необъятна, что складывалась в огромный красный клубок. Потяни его — вечности не хватит, чтобы размотать этот бесконечный комок, сотканный из тысячи самых светлых чувств и их проявлений, существующих на всём белом свете. Попытайся разрезать красную нить хоть остриём кинжала, хоть проклятием — изломит, разорвёт, сломает. Ведь основа, что питала крепкую и неразрывную связь между Малфоем и Грейнджер, — любовь.

***

Три-четыре дня спустя, Лос-Анджелес, Калифорния

Гермиона готова была поклясться, что в те дни они были самыми счастливыми. Королями этого чёртового мира. Иначе быть и не могло: она высовывалась из окна красного феррари, подставляя лицо палящему калифорнийскому солнцу; на коже рябили тени высоких пальм, вдалеке простилалась полоска океана, сливающегося с голубым небом; ветер играл с её волосами, щекоча щёки. Жмурясь от ослепительных лучей, она собрала пряди в высокий хвост и ощутила на коленке ладонь Алана. — Мы в Калифорнии, детка. Можешь кричать от радости, — он был весел и не скрывал эмоций. Важно вздёрнув подбородок, он плавным движением крутанул руль, и Гермиона, вытянув руку в окно, закричала: — Ого! Я в Калифорнии, вашу мать! Эмоции переполняли через край. Гермиона никогда прежде не отдыхала на берегу моря или океана. И никогда не ругалась, боялась бросить неосторожное бранное слово. Но Алан будто вырубил все её предохранители. Он действовал на неё опьяняюще. И сейчас беззвучно смеялся её безумству, любуясь Гермионой сквозь призму солнечных очков. Она тоже влияла на него. Алан очень хотел провести медовый месяц именно в Калифорнии. Этот штат он искренно любил и, когда служил в американском аврорате, отпуск всегда проводил здесь. Зимой. Тогда жара не вынуждала ходить с обнажёнными шрамированными руками. Долгие часы разговоров, и Гермиона убедила его, что окружающим маглам плевать на шрамы. Кажется, он ей поверил. И в аэропорту уверенность Алана заметно возросла: спешащие люди даже не посмотрели на него. Она облизнула губы, когда ладонь скользнула выше по ляжке, подвернув подол красного обтягивающего платья. Вдруг в голове возникло давно позабытое имя. Рон. А если бы он стал её мужем? Носился бы он, как Алан, бронируя отель, авиабилеты? Водил бы так уверенно автомобиль? Шептал бы ей: «Крошка, я позабочусь обо всём»? Она знала ответ на все эти вопросы. И ответ был один. Ей пришлось бы всё вывозить самой. Гермиона Грейнджер могла вспомнить ещё одно имя. Но память бережливо старалась оградить её. Дорога сузилась к Тихому океану. В поле зрения попались высотные дома, простиравшиеся за рядами стройных пальм. Воздух здесь был другим. Влажным, будоражащим, разгорячённым. — Хочу искупаться, — требовательно надула губы Гермиона, капризничая, как ребёнок. — Позже, Ми. Давай заселимся в отель для начала? Она не смогла возразить.

***

Как только за ними захлопнулась дверь, Алан левитировал чемодан и трансфигурировал остальной багаж. Гермиона оглядела комнату, в которой им предстояло жить месяц. Номер люкс с высокими потолками, мебелью из тёмного дерева, решётчатыми окнами. Здесь было слишком много красного. Разных оттенков. В глазах зарябило. Алые тяжёлые занавески, рубиновый балдахин, бордовая обивка бархатной мебели. Алан подошёл к ней, заправил выбившуюся прядку за ухо и спокойно поцеловал. Гермиона, сомкнув руки на его шее, мягко скользнула языком между губ в ответ. Он простонал, углубив поцелуй. Его рука властно забралась в хвост, мягко взъерошив волосы. — Детка, — сказал он на выдохе, нехотя оторвавшись от её губ, — я бы попробовал кое-что интересное с тобой. Не хочу терять ни минуты этого охерительно классного отпуска. Гермиона с любопытством наклонила голову. — Это будет больше похоже на игру, — загадочно произнёс Алан, опустив взгляд в пол, — но тебе будет приятно и… интересно. — Что же, давай! — шаловливо улыбнулась она. — Стой, не шевелись, пока я не скажу, — серьёзным тоном приказал он, обошёл её и встал позади. Гермиона замерла, кожей почувствовав, как Алан наклонился, закатил подол её юбки, оголив бёдра, и коснулся трусиков, стянув их вниз. Она закусила губу, переступив с ноги на ногу. — Это неинтересно, Алан, — запротестовала Гермиона, услышав его смешок. — Ми, это только начало. — Он дёрнул подол, скрыв оголённую кожу бёдер. Алан отдалился. Стоя к нему спиной, Гермиона услышала, как скользнула молния чемодана. Спустя пару минут ухо уловило чарующий шёпот: — Сейчас я завяжу тебе глаза. Так будет интереснее. Слушай меня, пожалуйста, — с каждым словом голос его накалялся, становился жёстче, тяжелее. Когда плотная тёмная повязка коснулась глаз, Гермиона вовсе потеряла ориентацию в пространстве. — Детка, повязка эта зачарованная, — вновь ласкающий шёпот у уха, — ты не будешь ни слышать, ни осязать, пока она на тебе. Слушайся меня, прошу, и самая скучная часть пройдёт быстрее. Алан облизнул губы. — Протяни руки за спину. — Он отрывисто поцеловал её в шею. Гермиона, немного помедлив, отвела руки назад. И ощутила полное замешательство: тело перестало слушаться. Казалось, что ничего не происходило. Она как идиотка стояла с руками, сжатыми в замок. Что он делал? К чему всё это? Сердце забилось в тревоге, словно его обладательница собиралась сигануть с обрыва. Мысленно она начала считать. Как та девочка в самолёте с приступами дикой аэрофобии. Разъярённая мать цедила сквозь зубы мантру: «Раз Миссисипи, два Миссисипи». Ребёнок считал так громко, что слышал весь салон самолёта. Казалось, Гермиона успела перечислить в уме уже все берега Миссисипи, пока руки за спиной затекали. Наконец она увидела красные очертания комнаты. Поморгала. Несколько секунд замершие зрачки привыкали к отсутствию темноты. И вдруг Гермиона ощутила дикую тесноту и тяжесть. Словно на грудь, плечи и живот одновременно упали мешки с цементом. Она пошевелила пальцами руки, и до неё дошло: запястья связаны. И не какой-нибудь ниткой, а плотной верёвкой, похожей на канат или трос. В тот момент бархатная чёрная повязка окончательно покинула её лицо. — Непривычно, понимаю, — сладко и успокаивающе протянул Алан. — Потерпи пару минут, привыкнешь. — Алан, — Гермиона запаниковала, опустив голову вниз. И тут же пожалела — верёвки впились в шею и ключицы. — Они льняные, джутовые я забыл, — он говорил так, будто Гермиона должна понимать, о чём речь. — Не шевелись, а то натрёшь. — Это типа должно быть классно? — она чуть не задохнулась от возмущения. Алан встал к ней лицом и плавно провёл рукой по щеке. — Успокойся и расслабься, — произнёс он спокойно, — это и правда кайфовая практика. Я связал совсем немного, только верхнюю часть тела. Как только ты достигнешь прогресса, буду делать это без повязки. — Что? — Гермиона впала в панику. И если бы не верёвки, она бы несомненно выразила свои возмущения. Следующее действие Алана бросило её и в жаркий пот, и в промозглый холод. Он положил ладони на её плечи и принялся нежно вести ими вниз по рукам, опущенным по швам. — Я буду раздевать тебя медленно, — прошептал он, мурашки затанцевали по её шее. — А потом связывать тебя голую. Тебе понравится шибари, обещаю. Я знаю, как и где должна коснуться верёвка, чтобы ты кончила. Она таяла от мягкого возбуждающего голоса Алана. Между ног мгновенно стало влажно. Огонь лизал низ живота, с каждой секундой разгораясь оттого, как кончики пальцев скользили по её локтям, спотыкаясь о верёвки. Гермиона прикрыла глаза, наслаждаясь противоречивостью происходящего. Как вдруг Алан снова затянул её в глубокий поцелуй — требовательный, нахальный. Он быстро терзал её язык, в то время как тело оставалось замершим в одной плоскости. Только связанной она могла прислушаться к своему оцепеневшему нутру и понять, чего оно хочет. Тело требовало разрядки. Выброса адреналина. Огня. И сомкнувшиеся удавками верёвки сильнее накаляли жажду этой бури. Наконец Алан отпрянул. — На колени! — спокойный, но требовательный тон. Ноги послушались её, Гермиона опустилась. Из-за тяжести верёвок она склонила голову так низко, что видны остались лишь её острые бледные колени. Они особенно контрастировали с красным покрытием ковра. Алан принялся деловито расхаживать вокруг, чем снова смутил её и вогнал в краску. — Прогибайся вперёд туловищем. — Гермиона не поняла, хмыкнув в ответ. Он раздражённо цокнул, недовольно всплеснув руками, и выпалил так грубо, словно разговаривал с умственно отсталой: — Подставь задницу. И она предпочла последовать его требованиям. Она ощутила дикий дискомфорт, несравнимый с тем, что был в классе, когда Алан связал её руки галстуком и нагнул над партой. Сейчас пришлось изловчиться. И в какой-то мере Гермиона почувствовала себя униженной: она упёрлась лбом в пол, чтобы мышцы под давящими верёвками перестали ныть. Она сосредоточилась на ощущениях. Его рука медленно отвернула ткань платья, пальцы требовательно скользнули по складкам. Гермиона разомкнула губы, дыша через рот, готовясь к петтингу. Как вдруг резкая вибрация заставила её инстинктивно сжать ноги. — А, чёрт. — Она завалилась грудью на пол, больно ударившись подбородком и прикусив язык. В неё входила дрожащая пластмасса, настырно терзая стенки. Гермиона мычала от возбуждения и собственной беспомощности — подняться на ноги она не могла. — Тебе хорошо? — учтиво спросил Алан, глубже вгоняя в неё нечто. — Да, — протянула она, задыхаясь. Гермиона почувствовала красный ворс ковра на щеке. И как течёт слюна. — Тогда я оставлю тебя так и полюбуюсь. — Он отрывисто поцеловал её в ягодицу. Алан ходил вокруг. Его ноги маячили перед глазами. Туда-сюда. Как маятник часов. Вдруг Гермиону захлестнула не понятная ей ярость. — Алан, развяжи меня живо! — Она закусила губу, пытаясь приподнять корпус. Как вдруг инородный предмет, терзающий естество, ускорился. Она принялась стонать, ещё пуще прежнего шевеля связанными запястьями. Пальцы, согнутые в кулаке, вонзились в кожу ладони. Всё тело запротестовало, желая вырваться из пут и требуя немедленной разрядки. Предприняв колоссальные усилия, чтобы поднять лицо выше, Гермиона увидела, как Алан опустился в кресле напротив. Скорость вибрации вновь усилилась, заставив её рухнуть лицом на ковёр. И в этот раз она прокусила губу настолько сильно, что ощутила на языке вкус собственной крови. — Ты должна быть вежливой со мной, Гермиона. Ты же знаешь о манерах. Где твои «пожалуйста», «прошу», «дорогой»? — Прошу, дорогой, пожалуйста, развяжи меня! — едва не плача взмолилась она. Происходящее совсем ей не нравилось. Путы стали легче. Она пошевелила руками. Они всё ещё оставались связанными. — Как здорово быть волшебником, Ми, правда? — Гермиона подняла корпус, ощутив, как стихает вибрация между ног, и увидела его хищный оскал. — Такие интересные вещи можно проделывать. — Ты обещал… — начала она, понимая: всё внутри неё отчего-то падает. Алан, закусив губу, откинулся на спинку кресла и расстегнул ширинку. Ладонь спряталась в джинсах. — Я оказался недальновиден, прости. Ты ещё не готова к таким играм. Но, Мерлин, я уже на взводе. — Гермиона начала смиренно наблюдать, как он ласкает себя. — Ты же отсосёшь мне, детка? Она кивнула, коленями подползая вперёд. Смыкая губы на его члене, Гермиона старалась не думать. Ей искренне не хотелось размышлять хотя бы сейчас. Но мысли лезли и лезли в голову, прыгая, перемежаясь, чередуясь друг с другом. Сознание не могло скрыться от факта: жизнь миссис Трэверс будет состоять из множества компромиссов. И за многие из них она заплатит слишком высокую цену.

***

В Городе Ангелов Гермиона не знала счёт времени. Её это устраивало — потеряться в каменных джунглях с пальмами на берегу океана. Только чтобы вычеркнуть из памяти одно имя и фамилию, которые она не вспоминала. Вообще ни разу не думала о нём. Алан и Гермиона завтракали за стеклянным столиком на пирсе. Стояло раннее утро, когда небо только начинало светлеть. С океана дул свежий приятный ветер, легко покачивая соломенный зонтик над ними. Всё кругом утопало в синеве. С их приезда в Лос-Анджелес прошло три дня. А может, четыре. Гермиона запуталась. После их первого секса в номере Алан долго извинялся и вёл себя с ней подчёркнуто вежливо. Не сказать, что она так уж сильно обижалась за ту жаркую прелюдию с верёвками, просто в тот момент Алан показался ей беспощадным. Но волновало её другое. Желток глазуньи растёкся по голубой тарелке. — Алан, знаешь, как только мы вернёмся в Лондон, нам нужно будет поужинать с родителями. — Она подняла на него внимательный взгляд. — Меня гложет вина, что я не позвала их на церемонию. Принявшийся завтракать Алан громко звякнул приборами. Гермиона увидела, как вилка и нож плавно вывалились из сжатых кулаков. — Нет, — твердо ответил он. Она сложила свои приборы в тот момент, когда вилка и нож вновь оказались в руках Алана. Он принялся резать яичницу и быстро засовывать огромные куски склизкого белка и желтка в рот, громко засасывая их и хлюпая в попытке не капать желтком на подбородок. Он ел, не обращая внимания на цепенеющую Гермиону. Только спустя минуту она смогла выдавить несмелое: — Почему? Алан быстро закончил трапезу и скрестил приборы на тарелке. Она знала, что так делали все чистокровные. Им вбивали эти манеры с детства. Он тоже так делал. Прокашлявшись, Алан провёл языком по зубам, рот его кривливо и комично вздулся. Он задумчиво вытер желток салфеткой, припечатывая ею губы, затем рывком смял и бросил на середину стола. — Разве причина не ясна? — Голубые глаза посмотрели на Гермиону с укоризной, непониманием. — По той же причине, что их не позвали на церемонию. Она переплела пальцы рук и поднесла их ко рту, задумчиво прикрыв губы. — Неужели ты не понимаешь? Я думал, тебе не нужно объяснять дважды. — Он отхлебнул эспрессо. — Алан, они мои родители. Я люблю их, я люблю тебя. — Она уловила, как он на секунду скривил губы. В тот самый момент, когда Гермиона сказала о любви к нему. — Я хочу, чтобы вы хотя бы познакомились… — Зачем? — раздражённо процедил Алан сквозь зубы. — Чтобы печь с ними имбирное печенье на Рождество? — Да, и наряжать рождественскую ель, — согласно кивнула она. Он с показательным грохотом поставил чашку на стол и пристально посмотрел на Гермиону, поджав скулы. Холодок прошёлся по её оголенной спине. — Ты же понимаешь, что я им не понравлюсь? — Алан приподнял брови. — Нет, Алан, не понимаю, — вспыхнула Гермиона. Ей надоело сглаживать углы. — С чего такая уверенность? — Ну, зайдёт речь о моих родителях. Мне что говорить? — он уже не стал скрывать явное раздражение. Его губа зло дрогнула. Алан заговорил так громко, что немногие любители ранних подъёмов за соседним столиком обернулись: — Что мать повесилась? Что отец бросился умирать со словами: «За великого Лорда?» Что я голыми руками убил дядю, кузенов? Гермиона ощутила невыносимую тяжесть и гложущую её на подкорке вину. Она устало потёрла переносицу, почувствовав, как под веками собираются слёзы. Взгляд упал на полароидное фото на столе, сделанное пять часов назад. Весь вечер и ночь они провели на аттракционах в «Пасифик Парке». На некоторых каруселях, как дети, катались несколько раз. Её переполняло желание жить. Да, все эти недели она осознавала, что решение вступить в брак было спонтанным, принятым на эмоциях. Но рядом с ней Алан расцветал. Это давало надежду на то, что у них получится построить будущее. В котором место будет не только им двоим… Но иногда с ним становилось так тяжело, так невыносимо. Как сейчас. На фотографии Алан мягко улыбался, обнимая её за плечо. Счастливые спокойные глаза взирали на неё со снимка. Она и сейчас верила в его любовь. Сейчас, когда поднимала плачущее лицо вверх, встречаясь уже с другим — злым, нежели на снимке, взглядом. — Детка, ты плачешь? — его голос дрогнул, Алан моментально потянулся к её ладони. Но она, тихонько всхлипнув, будто и не услышала его раскаявшегося тона. — Почему ты такой упёртый? — В попытке успокоиться Гермиона принялась утирать катящиеся слёзы тыльной стороной ладони. — Тщ, родная. — Он мягко накрыл ладонь и поддерживающе потрепал её. — Я сделаю всё, лишь бы ты не плакала. Хочешь, пойду на ужин с твоими родителями? И постараюсь говорить о себе лишь хорошее, чтобы понравиться им. — Хорошо, — шепнула она, улыбнувшись ямочками. Тихо шмыгнула. Он посмотрел на неё исподлобья, сияя. Свободной рукой Алан взял дольку лимона с краешка тарелки и заглотил её. Он отвёл правую ладонь, чтобы взять чашку эспрессо и быстро опустошить содержимое. Через минуту они встанут, уйдут с пирса в обнимку. Алан перекинет через её плечо руку. Она ощутит пышущее в щёку горячее дыхание, пахнущее не кофе, а лимоном. Оно будет контрастировать с солёным воздухом океана и свежестью утреннего ветра. Где-то подалёку будут раздаваться крики чаек. Они будут идти по песчаному берегу, а их ноги — утопать в мокром песке. И невдомёк Гермионе, почему в тот момент, когда на сердце должно царить спокойствие, оно будет истошно сжиматься в тревоге. Только когда она обнажённой ложилась под хрустящее выстиранное одеяло, до неё дошло горькое осознание. Он. Убивал. Не. Просто. Людей. Он. Жестоко. Убил. Всех. Своих. Родственников.

***

На какое-то время эмоции утихли. Алан был ласковым, нежным, заботливым, чутким. Сердце успокоилось, а сама Гермиона наконец-то настроилась на отдых. Сегодня он обрадовал её новостью: для них двоих на весь день забронирован бассейн при отеле. Закрытая территория без лишних глаз. Настроение Гермионы было игривым. Она надела своё любимое облегающее красное платье с открытой спиной. Под ним ничего не было. Она стояла в ванной напротив огромного зеркала, красила губы красной водостойкой помадой и предвкушала миг, когда нырнёт обнажённой в воду, а Алан будет бросать на неё томные вожделенные взгляды. Дверь щёлкнула. — Детка, я забыл свой гель для… — Гермиона увидела опешивший силуэт, отражённый в зеркале. Белую рубашку в мелкий зелёный цветок, оранжевые боксеры. В бликующем стекле уловила хищную улыбку. Алан приближался. Она в предвкушении прикусила губу. Наконец он остановился позади. — К чёрту, — он обвил её рёбра жилистыми руками и прижал к себе, — ты такая красивая! Гермиона закрыла глаза, растворившись в поцелуях, окутавших шею. Длинные пальцы защекотали пряди, стали наматывать их, играясь. Она сладко застонала, утопая в звуках собственного мычащего нежного голоса. — Здесь! — прошептал Алан, бесцеремонно задрав платье на бёдрах. На ощупь коснувшись её между ног. Она услышала удивительное «о». — А ты плохая девочка, Ми! — Да. — Приоткрыв затянутые поволокой глаза и размяв шею, Гермиона уставилась на зеркало ванной. Его рука стянула тонкую лямку вниз, обнажив правую грудь. Контраст между смуглой загорелой и бледной кожей, вечно скрытой полоской бикини. Алан похотливо задержал взгляд на их отражении. Тяжело и возбуждённо задышал. И Гермиона залюбовалась теми мужчиной и женщиной, что взирали на неё из Зазеркалья. Король и королева. Он зажал её сосок между указательным и большим пальцем, хищно терзая. Ни в движениях, ни в чертах лица не было ни намёка на оторопь. Алан развратно разомкнул рот, внимая каждому её вздоху, дрожи и возбуждённому трепету тела. Он крепко удерживал подкашивающуюся от наслаждения Гермиону. Пальцы стали властнее, подобравшись к подбородку и остановившись у уголка губ. Гермиона раскрыла рот сама, потянулась кончиком языка к среднему пальцу. Алан вошёл сомкнутыми пальцами в рот, исследуя язык, толкая его подушечками. Красная помада свернулась, испачкав кожу на костяшках. — Ты лучшая! — зашипел он от удовольствия, наблюдая за тем, как она делает округлые движения головой, заглатывая пальцы до основания. Правая рука накрыла её лобок, горячее касание обожгло прохладный клитор. Гермиона потянулась бёдрами назад, уткнувшись в бугрившуюся ткань шорт. Она перекинула руку назад, опираясь на его шею, и пьяняще закатила глаза в отражении, когда палец раздвинул нижние губы. — Такая мокрая, такая… хорошая. Она замычала в ответ. Алан медленно вытащил пальцы изо рта, принявшись размазывать помаду на губах. В отражении Гермиона увидела его хмурящийся лоб. Вероятно, он удивился тому, что помада не растеклась ниже очерченных на губах границ. Но с нелепым упорством продолжил игру. Взгляды снова пересеклись в отражении. Искушённые, переполненные распаляющей изнутри истомой. Секундный момент, пока она всматривалась в эти глаза, растянулся в вечность. И её не мучил вопрос, что ждёт их дальше там, когда они вернутся в Хогвартс… Его пухловатые губы удавкой сомкнулись на пульсе, поцеловав, затем слегка надкусив кожу. Она протяжно застонала, зарывшись руками в мягкие волосы, которые Алан не успел по привычке пригладить гелем с запахом ментола и лимона. И подумала: что же находится там, внутри? Какие мысли роятся в большой и умной голове? Есть ли в его тяжёлом мозгу ответы на вопросы? Такой ли он сильный, которым представляется? Не притворяется ли он? Насколько сильно любит её? О чём думает сейчас? — О чём думаешь, Алан? — Гермиона откинула голову, томно любуясь их сплетёнными, искажённой симметрией телами. — Думаю, что хочу отлизать тебе. И не вижу препятствий для этого. — Алан обхватил её бёдра и рывком развернул к себе. Он опустился на корточки, перекинул её левую ногу на своё плечо и бесстыдно вонзился в неё языком. Гермиона едва успела поймать опору, вцепившись в столешницу. Каждое движение Алана шокировало, заставляло рвано глотать воздух. Всё внизу возбуждённо скручивалось, реагируя бешеными приливами. Она прикрыла глаза, блаженно улыбаясь. Её сексуальная жизнь была фантастикой. Для Алана не существовало ни рамок, ни границ. В страсти он не видел ни конца, ни края. Он мастурбировал ей на пляже, прикрывая бёдра одеялом. Несколько раз они трахались в кабинке для переодевания, в туалетах ночных клубов, в закусочных, куда забегали обедать. И с каждым разом она достигала пика всё быстрее. Словно Алан дрессировал её чувствительность. — Как хорошо. — Она откинулась назад, полностью оперевшись на руки и едва не провалившись в раковину. Утопая в удовольствии, Гермиона понимала, что до разрядки осталось не так уж и долго. Рывок. Он повернул её к себе задом. Она даже не успела среагировать, как Алан поднялся с пола. Нити волос оказались намотанными на его кулак. Сначала резко, потом медленно Алан нагнул её над раковиной. Она почувствовала, как пылающие соски коснулись холодного фаянса раковины. Собственная смазка горячо стекла по складкам. Он вошёл в неё легко; Гермиона тут же подалась навстречу, выгнувшись под прессом властной руки, держащей волосы. Стянувшись, луковицы обожгли. Она продолжила сопротивление — подняла голову вверх. Через пару секунд она встретилась взглядом с раскрасневшейся Гермионой Трэверс в зеркале и прорычала что-то нечленораздельное. Алан откинулся корпусом. Одной рукой он утягивал волосы, второй — шлёпал по ягодицам. Мягкая пульсация от быстрых толчков пьянила, сводила с ума, была наркотиком, от которого, Мерлин, она и вправду становилась зависимой. Их взгляды пересеклись в зеркале в третий раз. То были тела окутанных вожделением супругов, нежелающих и слышать о скромности. В радужках обоих горел дьявольский огонь разврата и похоти. И чем больше росла его похоть, становясь заразительней, тем отъявленнее Гермионе хотелось в ней сгинуть. Она вкушала эти ощущения, словно красное яблоко, даже не думая, что оно может быть отравленным. Выпивала, будто сладкий нектар, не зная, что он обратится закипающим молоком, сворачивающимся на углях желания. — Я… кончаю, — инстинктивно прогнувшись и встав на носочки от накатывающего удовольствия, вымолвила она. Он вышел. Но не успела Гермиона понять происходящего… Её вдруг ошпарило: волна лавы рухнула на неё, затянув в обжигающее жерло вулкана. Гермиона взвизгнула, беспомощно упав на тумбочку грудью. Сфинктер стянулся вокруг члена. Алан непримиримо толкнулся, громко простонав. Она взвыла. Дрожащие руки, инстинктивно цепляясь за кайму раковины, ударились о ручку крана. Из носика плюнула вода, потоком хлынул кипяток. Ещё толчок — второй. Струи, отбивающиеся от фаянса, ударялись брызгами в лицо. Гермиона думала о воде. Не о том, что внизу с телом творилась катастрофа. Одна часть билась в экстазе, пульсируя и взрываясь. Вторая — раздиралась от боли. Быстрый третий толчок и взрыв. Словно бомба замедленного действия, детонирующая в воздухе, острыми осколками распалась вниз. Секунда промедления. Она посмотрела на ту девушку из Зазеркалья. Рыдающую и смеющуюся одновременно. Плывущую в потемневшем отражении пасмурного утра. С размалёванным, размазанным красным лицом. И злое хохочущее лицо дьявола в отражении. Ей показалось, что он улыбался. Что и без того тусклый свет лампочки замерцал, исказив его лицо. С той секунды он стал её наваждением, тенью. А дьявольский лик запечатался отражением, которое будет преследовать не просто в страшных снах — кочевать из одного зеркала в другое. Алан разжал кулак, волосы беспомощными лентами вернулись назад, к своей хозяйке. Всеми силами Гермиона вжалась ладонями в раковину, чувствуя, как ноги подкашиваются, а колени беспомощно дрожат. В отражении зеркала загуляло уже пасмурное и перепуганное лицо Алана. Виноватое. — Детка… я… — взволнованно и испуганно сказал он, отступив на шаг назад. Рука потянулась к её вздрагивающему плечу. Гермиона заголосила: — Уходи отсюда! Дверь хлопнула. Она, не желая больше видеть своё разбитое отражение в зеркале, стукнула створками душевой кабинки и, рыдая, забралась под струи воды. Сползая по стенке под потоком журчания, она пыталась успокоиться.

***

Заплаканные глаза скрыли солнечные очки. Укутанная струящимся парео, она зашла за ворота, зажимая книгу под мышкой. Алан спокойно развалился на лежаке, подставив шрамированный торс солнцу. Загорал. Гермиона не шла, а кралась — почти на носочках. Чёрт возьми, она боялась его, не зная, чего и ожидать. Опустившись на соседний лежак, она беззвучно зашипела. Вероятно, несколько дней придётся спать на животе. — Ты как? — внезапно, будто отойдя от дрёмы, спросил Алан, наблюдая за ворочающейся Гермионой. Прежде чем раскрыть книгу, она рывком сняла очки и метнула ему в лицо злой взгляд воспалённых слезящихся глаз. Вместо тысячи ответов. — Сок хочешь? — начал заискивать он. — Твой любимый, апельсиновый. Гермиона отрицательно покачала головой, уткнувшись в первую страницу. О каком соке можно думать после такого? Поджав губы, Гермиона решила: она непременно выскажет ему всё, что думает. Но сейчас ей нужна передышка. Она принялась читать первый попавшийся роман, взятый на стойке ресепшена. «Однажды вечером во второй половине мая человек средних лет шёл домой из Шестона в деревню Марлот, находившуюся неподалеку, в долине Блекмор, или Блекмур…» В мыслях она всё ещё стояла под душем. Громко рыдала. И думала лишь об одном: надо разводиться. После того что он сделал, она не сможет спать с этим чудовищем в одной постели. Как минимум этой ночью уйдёт на диван или в другой номер, а завтра улетит в Лондон на первом же самолёте. Слова на странице заплясали, буквы смешались. Мысли не дали ей сосредоточиться на истории, но Гермиона упорно продолжала делать вид, что читает. Краем уха она уловила, как стекло лязгнуло о стекло — вероятно, он всё же принёс ей сок, — и, осязая запах сигаретного дыма, услышала прерывистый кашель, намекающий: «Не хочешь ни о чём поговорить?» «В течение тысячелетий умозрительная философия не могла нам, жаждущим гармонии, объяснить: почему так часто грубое берёт верх над прекрасным, почему хорошей женщиной завладевает недостойный мужчина, а хорошим мужчиной — недостойная женщина». Яростно натирая плечи губкой, она вдруг осознала: так не пойдёт. Что это за побег от проблем и хлопанья дверью? Не по-взрослому. Нервно кусая губы, непроизвольно морщась, Гермиона читала: «Любовь, чувство заразительное, и женщины особенно восприимчивы к этой заразе». А в голове звучало: «Какого. Чёрта. Он. Без. Предупреждения. Вошёл. В зад». Она захлопнула книгу. Неряшливо положила её вниз. Метнула взгляд в Алана. Он нервно сглотнул. Всё это время он, видимо, наблюдал за ней. Все эти несколько часов, что она провела за чтением. — Ты плавал? — Гермиона обвела взглядом сухие боксеры. Её муж отрицательно покачал головой. — Я бы вот хотела, — капризно начала Гермиона, — но, боюсь, хлорка вызовет раздражение. Видела там чуть сукровицу, когда мылась. Алан глубоко вздохнул, продолжая смотреть на неё с раскаянием, виновато. — Не вызовет, — проговорил он тихо. Крупный кадык нервно загулял. — Ты же нанесла бадьян? — Нанесла! — вскрикнула она, чувствуя, как на глазах наворачиваются слёзы. — Но зачем было так делать? Делать без спроса! — Я думал, что мы достаточно натренировались, когда… — Иди в задницу! — зло выплюнула она. Алан противно рассмеялся в ответ. Не контролируя себя, она потянулась к нему и со всей силы толкнула ладонью в плечо. Он лишь горько усмехнулся. Гермиона не успела одёрнуть руку, как он перехватил её и крепко зажал запястье. Глаза непроизвольно скользнули к задравшемуся браслету. Алан задержал на ней взгляд до неприличия спокойных и томных глаз. Гермиона зашипела. — Что, если я отвечу, м? — Он вкрадчиво наклонил голову. А затем снова громко рассмеялся. — Ладно, не отвечу. Шучу! Гермиона вырвала руку и тут же встала. В тот миг она поняла: Алан сам позволил ей так легко отделаться. Она сняла парео. Стало так горько и противно, захотелось провалиться сквозь землю. С разбега Гермиона плюхнулась в бассейн. Те недолгие секунды, проведённые под водой, она думала об одном: хорошо бы не видеть и не слышать его. Вынырнув, она яростно подгребла к красному матрасу. Не с первой попытки, но ей удалось залезть на скользкую поверхность. Воспалёнными глазами она посмотрела на пасмурное солнце, резные листья пальм, похожие на рождественские остролисты. До уха донёсся всплеск воды. Алан погрёб к ней. Она равнодушно прикрыла глаза. Через пару секунд ощутила тяжесть на матрасе. Вероятно, он опёрся руками о краешек. Глубоко вздохнув, Гермиона всё же обратила на него внимание. — Что мне сделать, чтобы ты меня простила? — Включить голову и подумать, что творишь! — шикнула она. Он нежно взял её за руку, с извинением посмотрев в глаза. «Как побитый щенок!» Гермиона стала старательно избегать зрительного контакта. — Прости меня, пожалуйста. Я больше так не буду. Обещаю! Она глубоко вдохнула, сдерживая на языке град обвинений, который так и хотел политься изо рта. — Ми, я ошибся. Мало того, что не предупредил тебя. Не спросил вовсе. Это большая оплошность с моей стороны. И я не знаю, как раскаяться перед тобой… Протяжный выдох. Гермиона не знала, куда деть глаза. Лишь бы не смотреть в это жалкое лицо. — Мне нет прощения… — Хватит, — на удивление спокойно перебила она. — Просто. Нам нужно делать с этим что-то, Алан. Есть проблема. Он вопросительно хмыкнул, большим пальцем погладив выпирающие костяшки её мизинца. Гермиона наконец отважилась посмотреть на него, вложив в свои слова важность и серьёзность. Было бы ложью утверждать, что за эти дни отдыха в голове её не проскальзывала крамольная для свадебного путешествия мысль. Секса было слишком много. — Мы слишком много трахаемся, — без запинки отчеканила она, краснея. И неуверенно добавила: — Мне кажется. — Мне казалось, тебе нравится, — удивлённо ответил Алан. — Да, но… — задумчиво протянула она, старательно подбирая слова. — Иногда это ещё слишком… резковато как-то. — Я был груб с тобой? — спросил он поникшим голосом. Словно испугался. — Нет. Он в воде по грудь. Размашистые плечи забрызганы каплями. Рисунок татуировки плыл в воде. Капли текли по ключицам. Хотелось вобрать их губами, касаясь кожи. Ей просто остро возжелалось поцеловать Алана. Этот поцелуй необходим словно глоток воды. Внутри закручивается воронка. Одного прикосновения губ было бы недостаточно. Вдруг он заговорил, перебив её путающиеся мысли: — Ты права, проблема есть. Я должен был сразу сказать, мне тяжело даётся нежность… Она задумчиво прикусила губу, вонзившись пальцами в пластик надувного матраса. — …но, думаю, ты сможешь помочь. — Он подобрался к ней ближе. — Научишь меня быть нежным? Гермиона поняла, что тает. Происходящее между ними было пугающе опасным. Она сознавала себя наивной дурой и прекрасно отдавала отчёт своим действиям. Она спрыгнула с матраса прямо в его цепкие объятия. Целовать Алан не спешил. Он горячо обжигал дыханием скулы, прижимая хрупкое тело к себе. Бьющаяся вода, холодная кожа не глушили бешеный стук его сердца, которое она так зорко ощущала. Да, и у него есть сердце. Да, он не чудовище. Он просто человек — всецело понимала Гермиона. Человек, которому свойственно ошибаться. Руки её крепче сомкнулись на мощной шее, из груди её вырвалось хмыканье. — Я люблю тебя, Алан, — прошептала она, потеревшись о его скулу. — Верь мне, пожалуйста. — Иди ко мне, — послышалось как «дико мне». Их губы переплелись. Она снова потеряла себя в его руках. Забылась. Не помнила, как они ныряли под воду, выныривали, плескались, бесконечно целовались. Словно в пьяном бреду, гогоча и смеясь, оба выползли из бассейна. Он увлёк её с собой на лежак. Гермиона села на него. — Мы сейчас торопиться не будем. — Она поймала его послушный кивок. Кончики её пальцев заскользили по его плечам. Медленно. Будто катала подушечками кубики льда. Алан зачарованно прикрыл глаза, прикусив губу. К Гермионе пришло окончательное осознание: тактильные ощущения приносят ему ненормально глубокий кайф. Губы его задрожали. Как и слова, что вырывались дёргано, на придыхании. — Милая. Твои касания… — он почти взревел. Как беззащитный зверь. В тот момент её пальцы испуганно застыли на просвечивающейся, словно бумага, коже, на нитках вен. — Я тупо трахался… — Она устало вздохнула на этой фразе. — Никогда не мог подумать, что простые движения… — Алан распахнул глаза, унося её в омут. И простонал, когда Гермиона резко продолжила гладить синие жилы на руках. — Могут ощущаться как электричество. Гермиона приникла к его шее. Прощупала губами пульс, словно у теряющего сознания. Отрывисто поцеловала. Подушечки всё ещё скользили по тонкой коже, уже на запястьях. — Это похоже на пытку, — ласково процедил он сквозь зубы. — А ты представь, что у нас будет впервые, — улыбнулась она, опустившись лицом к его лицу. Верхняя часть бикини полетела вниз. Гермиона приподняла подбородок. Алан поцеловал каждый миллиметр шеи, медленно опустившись вниз. — Тише, тише, — раздался её раскатистый шепотливый смешок, когда он резко скользнул ладонью к груди. — Делай это губами, Алан. И он делал нежно. Целовал осторожно. Чередовал робкие касания губ с прерывистым дыханием, вызывающим волну мурашек. Больше он никогда не был таким нежным. Тот день и тот час будут непримиримо стёрты. Память учтиво выкинет эти эпизоды у бассейна, заменив их на более яркие моменты: Драко, рождение дочери, сына, её блестящий триумф, восхождение на самый высокий пьедестал, взлёты и падения… Но до смертного одра не вычеркнуть, не вырвать с корнем из воспоминаний то терпкое чувство надежды, что больно саднило горло. Чувствуя резонирующую боль от каждого аккуратного толчка, стискивая зубы, натягивая на лицо чувство сладостного возбуждения, она по-настоящему надеялась. Верила, что сегодня всё действительно началось с чистого листа. — Теперь я точно всё время буду нежным, — эти слова только укрепили возросшую в ней надежду.

***

С того момента её будто засосало в центрифугу. Казалось, вся наэлектризованность от нежности Алана передалась ей по воздуху. Каждое его касание захватывало клетки, обостряло рецепторы. Заставляло её ластиться к нему, словно кошка, требовать большего. Солнечные блики ползли по красному ковру через прозрачные шторы. Они часами валялись в постели по утрам. Алан приносил ей сытный завтрак: тосты с ветчиной, яйцами и авокадо. И всегда ароматный кофе. На вкус немного терпкий. Но ей безумно нравилось. После плотного приёма пищи она крепко прижималась к мужу. Кожа ныла, пылала, просила немедленных касаний. Конечно, на несколько дней было решено взять передышку на проникающий секс. Но, как оказалось, прежде терпеливая Гермиона перестала сдерживаться. Она сама была инициатором оральных ласк. Сейчас, когда она оглядывается назад, ей всегда становится неловко. Она. Не помнит. Ничего. После того, что произошло в бассейне. Но всё же два абсолютно неловких эпизода засели в памяти. Как же ей хотелось наложить Obliviate на себя же, чтобы стереть пылающий позор.

***

Алан и Гермиона влетели в клуб, зловеще мигающий красным вырвиглазным неоном. В тот момент она думала, что в глазах рябит и плывёт, переворачиваясь с ног на голову, из-за непривычной яркости, выпитой Голубой лагуны и двух шотов текилы с лимоном. Наивная. В момент, когда оба бесновались на танцполе, выпуская всех своих демонов, Гермиону вдруг охватила оторопь. Слепящие малиновые лучи, адски грохочущий микс, вибрирующие басы, от которых саднило позвонки. Танцующие обнажённые девушки в кожаных портупеях, вертящиеся на шестах. Вожделенный шёпот Алана: — Может, снимем одну? Её отрицательное мотание головой. Его дьявольский смех, слышащийся через басы. Всё это стояло так далеко от того клуба в Вегасе. «Драко», — сознание застонало, произнеся его имя. Его силуэт, плывущий в тёмно-синем неоне. Линии лазера, преломляющиеся, щупающие очерченное аристократичное лицо. Его любящие ласковые преданные глаза, смотрящие на неё так, будто она единственная существует на свете. Лица Алана она не могла разглядеть. Мигающий ежесекундно свет — то белый, то чёрный — нарочно замедлял движения. Грубые руки обхватили её бёдра и развернули к себе, начали бесстыдно и собственнически трогать. На удивление, она позволяла Алану лапать себя прилюдно. Тело жило отдельной жизнью от разума, похотливо двигаясь в подобие танца. Она прогнулась назад, качая бёдрами, как танцовщицы на шесте. Но в мыслях она стояла в другом красном платье, на другом танцполе. С Драко. В её голове он нежно прикрывал белые ресницы. В её голове не было музыки, кроме наводящего стука сердца. Руки Алана настойчиво забрались под юбку, наглаживая резинку трусиков; губы вцепились в шею, агрессивно всасывая кожу. Слеза тоскливо упала с глаз, когда до разума долетела горькая мысль: Драко остался далеко в прошлом. Гермиона подняла левую руку и, глубоко вздохнув, посмотрела на браслет, скользнувший вниз. Он всё ещё держался. Трэверс подтолкнул её к дивану на краю танцпола. Она пошла вперёд как завороженная. Печаль переполняла сердце. Горло саднили воспоминания. Они падали на мягкий диванчик, Малфой нависал над ней. Так ненавязчиво, аккуратно жал к спинке. Утягивал в водоворот из грохочущих звуков и отрывистых поцелуев. Без резких действий. Алан бесцеремонно усадил её на себя, развёл её ноги, задрал подол до талии, стянул трусики. Она очнулась, только когда ощутила два пальца, рывком вошедшие в неё. — Здесь же люди, — дёрнулась она, взволнованно зашевелив губами. Гермиона горько усмехнулась, зная: в таком шуме Алан вряд ли её расслышит, а напрягать голос нет сил. Она безвольно обмякла, опускаясь на его грудь, пока внизу ощущались суетливые движения. «Они не видят, Ми, я наложил заклятие непрорицания на нас», — раздались его слова в голове. «Зачем тебе вообще палочка, Алан?» — улыбнулась она, разглядывая бликующее красным неоном лицо. «Как зачем, миссис Трэверс?» — губы расплылись в хищной ухмылке. Когда она почувствовала, что он входит. Она охнула, выгибаясь и двигаясь. Желанные касания останавливались на груди, трогали их поочерёдно. Наполняемая экстазом, Гермиона распахнула глаза и застыла. С соседнего дивана на неё, словно прикованная, смотрела девушка. С чёрными как смоль волосами. Шокированно. Удивлённо. Презрительно. Не моргая. Сжав её рёбра, Алан разъярённо толкнулся. Гермиона взвыла от резкости и боли, надкусив губу. Незнакомка потянулась к своему спутнику, что-то закричала ему в ухо, подняла руку, тыча указательным пальцем. Кажется, на тот диван, где они сидели. Но Гермиона лишь откинула голову, наслаждаясь каждым движением. Словно под кожу её пустили тысячи бабочек, которые разом взмахнули крыльями. Щекоча и лаская. Она вцепилась в обивку дивана, гладя ворсистый бархат. «Ещё! Пожалуйста, Алан. Ещё! Мне так нужно!» «Конечно!» — его дьявольский смех раздавался в голове. Он давал ещё. Давал сполна.

***

Медовый месяц, свадебное путешествие, отпуск аврора Алана Трэверса близился к концу. Гермиона, кажется, не осознавала этого. Тот факт, что ей придётся меньше видеться с мужем, нестерпимо огорчал. Словно мучимому жаждой в пустыне путнику сказали: «Там впереди нет воды, ты проделал путь не в ту сторону». Или наркомана лишили дозы. Сидя за ужином в ресторане, чувствуя холод в области бёдер, ей хотелось реветь. Это последний вечер в прекрасном Лос-Анджелесе. Завтра они летят домой. Атлас его белой рубашки скользнул по коже. Он настырно отвернул подол белого платья-комбинации. — Ми, детка, ты же помнишь, после ужина нас ждёт кое-что особенное. — Она бросила выразительный взгляд на своего мужчину. — Самое вкусное перед отъездом. Он вызывающе облизал губы. Сегодня на его глазах красовались круглые солнечные очки с коричневыми стёклами, как у Джона Леннона. Прядь выпала с зализанной мятным бриолином чёлки. Гермиона ласково пригладила шатенистые, с проскальзывающей сединой волосы назад. — Конечно, помню, милый. — Она откинулась головой на его плечо, почувствовав, как рука ползёт выше, нащупывая оголённый лобок. Гермиона жаждала его прикосновений, словно антидота. Соединений непонятного вещества. Стыд, стеснение, страх быть опозоренной — всё это отошло на задний план, став если не декорацией, то ширмой, пылящейся на задворках сего действа. Она была готова сделать это даже прилюдно, в ресторане, на глазах десятков людей. Лишь бы Алан касался. Глаза утопали в тарелке с нетронутыми шевелящимися в раковине устрицами. Как вдруг перед ними резко оказался заискивающий официант. — Ваш счёт, пожалуйста, — сквозь натянутый вежливостью тон ощутилась раздражённость. Алан недовольно цокнул, оторвав руку от её намокшей киски, и метнул злые искры в сторону официанта. Гермиона деловито откинулась на спинку стула, потянувшись к портсигару Алана, и положила сигарету в рот, нагло и невербально затянувшись. При магле. Чего никогда не позволяла ему. Ловя кайф в волнах окутывающего дыма, она, казалось, не слышала этого трескающегося от напускной угодливости голоса: «У вас не хватает средств». — Расплачусь наличкой, не страшно? — Как вам удобно. — Гермиона деловито опустила локти на стол, выпуская дым в лицо постаревшему официанту. Алан пересчитал банкноты в тонком кошельке. Неряшливо вынул их и резко бросил на стол. — Пожалуйста, — натянуто улыбнулся Трэверс, возвратив руку на талию жены. Она насмешливо посмотрела на Алана, глубоко затягиваясь. — Ты ведёшь себя очень плохо, — наигранно протянул он. Уголок губ дёрнулся, выдав подобие улыбки. — Я обязательно накажу тебя, как только мы вернёмся в номер. Когда они вставали из-за круглого стола, покрытого белоснежной скатертью, Гермиона лучезарно лыбилась, воспринимая его слова как милую шутку.

***

Он потянул сначала одну лямку, затем вторую. Платье из белого атласа рухнуло на пол. Холод загулял по обнажённому телу. Сам Алан не спешил раздеваться, оставаясь в рубашке, брюках. Только вот на руки он поочерёдно натягивал чёрные кожаные перчатки. — Детка, я снова надену на тебя повязку, не обижайся, ладно? — Снова свяжешь меня? — бесстрашно улыбнулась она. Алан шагнул назад. В спину ударился раскатистый хохот. Глаза снова скрылись во тьме. В тот миг казалось, что время тянется вечно. Невыносимо долго. Она ожидала увидеть себя связанной, подвешенной, ведь Алан уже делал это с ней, а Гермиона начала привыкать к его играм и необычным потребностям. Как вдруг она нашла себя лежащей ничком на постели. Приподнялась на локтях. Услышала звон цепей и скрежет. Гермиона беспомощно рухнула вниз, почувствовав, как тяжёлые ремни вонзились в кожу. — Сегодня ты по-настоящему очаровательна, — его голос раздался откуда-то со стороны. Она повернула голову на звук. Алан навис над ней слева, держа ленту, тянущуюся к её шее. — И сексуальна. — Рука в перчатке погладила её щёку. — Но ты, моя девочка, вела себя слишком плохо. Развратничала в клубе так, что это заметили. Курила без разрешения. Возбуждённая скованностью, Гермиона вдруг ощутила рьяные противоречия. Она точно помнила: Алан накладывал заклинание непрорицания. Вернее, убеждал её в этом. Но она чётко видела взгляд той девушки, заставшей их врасплох. Не она развратничала. Он. Алан сделал так, чтобы их заметили. Что касается курения, он никогда не велел ей спрашивать разрешения. Гермиона, если хотела, то спокойно брала сигарету из его пачки, что бывало довольно-таки редко. Она было хотела возразить, открыв рот, но осознала невыгодность своего положения. «И что он тебе сделает, Гермиона?» — убедила в тот миг она себя. — Ты чем-то недовольна? — Он внимательно склонил голову на бок, коричневые стёкла очков сверкнули в заходящем солнце. — Что ты хочешь? Ей хотелось опустить голову вниз, посмотреть, что, чёрт возьми, за фурнитура на ней висит? Разум подкинул ответ: та же самая, что и на тех танцовщицах в клубе. — Наказать тебя, детка. — В руках его оказалась плётка. Тонкий кусок кожи, увенчанный размашистым язычком. Такой стегали лошадей. Оба застыли в немом непонимании того, что следовало делать дальше. — Если ты боишься, что будет сильно болеть, могу дать тебе обезболивающее зелье. — Он вернул плётку на постель и взял флакон. «Хорошо подготовился, ничего не скажешь», — нахмурилась Гермиона. Вот только она не помнила, что соглашалась на это. — А напомни, — сильнее прищурилась она, — когда это я согласилась на… Флакон беззвучно выпал из его рук. Алан снял очки, наклонился к ней, приподнимая её под мышки и разворачивая к себе лицом. Оба встали на коленях друг перед другом. Гермиона опустила взгляд вниз, разглядывая бесконечное количество застёгнутых ремней: под грудью, на рёбрах, на талии, бёдрах, ногах. Между ними моталась красная лента. — Я обещаю, я буду ласковым. — Он аккуратно взял её за подбородок и потянулся к губам. Тая под его поцелуями, Гермиона опустилась на мягкую постель. Его губы были везде — на её губах, ключицах, сосках. Оставляли влажные следы. И вспомнилось ей, как она учила его быть нежным и осторожным у бассейна. К его ласковым губам присоединился язычок плётки, изучающе скользящий по коже. Выгибаясь грудью к нему, теряя ориентацию в пространстве, она ощутила предательскую сухость во рту. Снова накрыло бабочками. Правда, их крылья стали жёсткими, превратившись в чёрный наконечник плётки. Кончик вывел по телу невидимые узоры. — Ты хочешь, чтобы я трогал тебя там? — его начинённый возбуждением голос доводил до экстаза. — Хочу! — простонала она. Алан резко отстранился, сползая на коленях в сторону. — Тогда дай тебя выпороть. — Я должна как-то встать? — переполняемая похотью, она уже была готова на всё. — Да, детка, обопрись о локти и колени. По-собачьи. — Конечно. — Она безвольно встала в позу. Плётка аккуратно скользила по коже, ласкала язычком. Гермиона, кусая губы, понимала, что яростно течёт. — Думаю, нужен ли нам кляп? — ласкающий шёпот, раскатом ударяющийся где-то между ухом и шеей. — Для чего? — дрожащим от возбуждения голосом спросила она. Он шлёпнул по ягодицам. Больно. — Чтобы ты ненароком не откусила себе язык. Она зашипела. Второй. Третий. Четвертый. Она дёргалась в ответ на каждый удар, но ремни сдерживали амплитуду движений. Плеть резала воздух, опускаясь на разные участки тела. Спину, бёдра, ягодицы, ноги, руки. После десятого удара Гермиона перестала считать, открывая в себе новую крайность. «Мне не больно, не больно, не больно», — твердила она, захлёбываясь в слезах. Убеждая, что боль преломляется в наслаждение. Слёзы непроизвольно хлестали щёки. Его ласковая левая рука вытирала солёную влагу. — Осталось немного, детка, смотри, не откуси себе язык. Я видел, как люди делали это под пытками… — голос, текущий таявшей глазурью, плохо воспринимался на слух. Перед глазами всё плыло, качалось, перемежалось с пола до потолка. Кровь, железом саднившая на языке, ощущалась как вишнёвая начинка пирога. Того, что мама пекла в детстве в сентябре, украдкой засовывая ей, первоклашке, в рюкзак. Ей стало так сладко, но отчего-то тело теряло пространство и опору. Голова кружилась. Словно её посадили в центр карусели и раскрутили до неистового беспамятства. В глазах застыла пелена. То ли тумана. То ли собственных слёз. Слышалось лишь обеспокоенное: — Детка, девочка моя! Что с тобой? Всё в порядке… Всё было не в порядке. Потому что она беспомощно рухнула на кровать, ощутив, как металл саданул по гландам. Руки Алана тут же перевернули её на спину. Звуки выключились. Остались только помехи и звон в ушах. Она увидела пухлые губы, обеспокоенно шепчущие. Он тряс плечи. Рот её скопом пытался схватить воздух, в гортань полилась собственная кровь, хлещущая из носа. Алан панически схватился за лицо, обеспокоенно закричал, заплакал. Вдруг её охватило пламенем. Горели руки, горело лицо, волосы и кожа. Окутанная огнём (она была уверена, что пылала), Гермиона с нечеловеческой силой вскочила с кровати, побежала в середину комнаты. Ей казалось, что плоть покрывалась волдырями — ей необходимо под воду. — Я горю, Алан, горю! — заорала она нечеловеческим голосом, падая навзничь. На горящем пламенем лице оказались его руки, спасительно тянущие назад. — Раскрой рот! — Гермиона послушалась. Лишь бы не ощущать сжирающего изнутри пламени. Между губ полилась жидкость с терпким привкусом. — Вот так, умничка! Она обернулась к нему. Пресвятой Мерлин! Его тоже пожирало пламя. Синее. Холодное. Бесконечные языки окутывали плоть. Но никак не трогали ткань костюма. — Должно стать легче, милая, отпустить. Но, казалось, никогда не отпустит. Она взревела, прижавшись к Алану, ища спасение в его крепких объятиях. Но спасения не было. Потому что горели оба. Важно ли — синим, красным пламенем? Огонь, который сжигал её с Аланом, был несравним с той сладкой истомой, что разливалась по венам с ним. А сейчас будто бы под кожу её пустили адское пламя, дотла выжигая бабочек, чьи трепещущие взмахи дарили экстаз. Вот только… крылья их теперь тлели. Как ей… очнуться? К чему, а главное — зачем Алан извращал так? Ненавидел будто бы за что-то… — Мне больно, Алан, я горю. Горю сильно! — плача затвердила она. — Это пройдёт, — пересохший от переживаний голос. — Это точно и обязательно пройдёт!

***

Голос из мегафона объявил открытие регистрации на рейс. Тело пронизывало спазмами. Каждую мышцу ломило. Её потрясывало, било испариной. Она вцепилась рукой в перила. В зеркальных опорах эскалатора она увидела свой ровный силуэт. Со стороны Гермиона показалась себе вполне нормальной, как и все остальные вокруг люди. Ну, подумаешь, отпуск кончился и резко как-то! Все бывают расстроены. На подкорке она остро ощущала кипящее раздражение. Только вот не понимала природы этих сжирающих чувств. Возможно, дело в том, что она забыла выпить кофе утром, второпях собирая чемоданы. Алан вновь улыбнулся ей уголком рта. Но, казалось, лукаво. Нет, не собирала она чемоданы с утра. Она просто-напросто вертела в руках найденные ремни с металлическими заклёпками и маленькими цепочками. Целых полчаса. И гадала, какое это имеет к ней отношение? Она перевела растерянный взгляд с мужа в сторону. И обмякла от шока. В тот момент, казалось, каждый встречный, едущий на эскалаторе, презрительно и с опаской оглядывал её. Гермиона нервно сглотнула, горбясь. Отчего-то ей почудилось, что все люди здесь говорят сейчас не о своих делах, а исключительно о ней, окидывая её презрительным прищуром. Наконец лента эскалатора сползла под пол. Гермиона неряшливо ступила с него. Алан предусмотрительно придержал её под руку. — Нужно в туалет, срочно, — она часто задышала, стискивая его сжатую ладонь. Он учтиво довёл её до дамской комнаты. Оказавшись за дверью, Гермиона пулей пролетела к кабинке и опустилась на унитаз. Стянув с себя трусики и облегчившись, она ощутила адское жжение. Отвернув ткань злосчастного красного платья, в котором провела весь отпуск, она шокировано оглядела ноги. Ляжки были покрыты синяками. Лиловыми. Светло-коричневыми. Кое-где пробивались кровавые жилки. Откуда? Она не помнит. Господи! Она испуганно взревела. Спустив воду, натянув трусики и одёрнув юбку, Гермиона подлетела к крану. Включив холодный, принялась споласкивать лицо. «Может, мне кажется?» Тогда отчего саднило так, будто её жгли адским пламенем? Вдох-выдох. Вдох-выдох. Раз Миссисипи. Два Миссисипи. Она тряхнула головой, заглянув в зеркало. На обнажённой шее, ключицах и плечах — на всех открытых участках кожи чёрными дырами расплывались синяки. Откуда? И почему утром она их не видела? Красные глаза безмолвно разглядывали отражение. Быть может, обманывало зеркало? Наверное, оно зачаровано? «Это что, чья-то злая шутка? — она горько рассмеялась своему корчащемуся в муках отражению. — Может, Дин, Симус решили приколоться? Или девочки зачаровали зеркало в общей умывальне, потому что смеются, потому что завидуют?!» — Вы должны знать, что в любой момент можете уйти и имеете на это право. — Она услышала натянутый, как струна, голос и обернулась. Рядом стояла незнакомая женщина лет сорока, она давила на дозатор с жидким мылом. Обеспокоенные глаза опасливо и печально посмотрели на Гермиону через прозрачные стёкла. — Мой бывший муж тоже избивал меня, — голос её задрожал, в нём послышались слёзы, — я думала, что всё нормально. Подружки твердили: он хороший. И куда ты уйдёшь с ребёнком-то на руках? — Он не… — поникшим голосом начала Гермиона. — Уходите сразу же! — Женщина перехватила её левую руку, смотря на неё слезящимися глазами. — Дальше будет хуже! Рот Гермионы так и остался полуоткрытым, а грудь — нервно вздымающейся. Вокруг продолжали ходить другие женщины, косо смотря на них. Щелчком включался и выключался полотенцесушитель. — Вы можете пойти со мной, вы будете под защитой государства. Я знаю места, где… вам могут помочь, даже если вы не из США… В её руке она почувствовала силу. В голову постучала мысль: ей стоит послушать незнакомку, стоит пойти за ней. По телу пробежала благоволительная дрожь. Лишь сделать один шаг в сторону незнакомки. Даже слов не нужно. Достаточно кивка. И шага навстречу протянутой руке. Дальше бы всё сделали остальные: она бы дошла в обнимку с этой женщиной до копов и оказалась бы под их защитой. Без лишних расспросов — синяки на теле уже говорили о многом. Неважно, что в магловском мире она Грейнджер и официально не замужем. Её бы укрыли пледом, дали бы воды, а главное — время, чтобы прийти в сознание. Но она, словно завороженная, прошептала: — …он не бьёт меня. С чего вы взяли? И, вырвав руку, быстро зашагала в сторону двери. Алан сразу же встретил Гермиону, накинул ей на плечи фланелевую куртку и обнял за талию, уводя прочь. — Родная, я так волновался. Ты нормально? Она кивнула, оперевшись на его плечо. Как только они оказались в кабине самолёта, Гермиона положила голову на его колени. Алан начал медленно перебирать пряди её волос, массируя кожу головы. — Детка, ничего, если мы на пару дней задержим визит к твоим родителям? Эта разница в часах так выматывает. — Хорошо, — беспомощно ответила она, наблюдая за расплывающимся пространством в иллюминаторе. Пасмурное синеющее небо поплыло в отсветах плотного стекла. Словно ход времени замедлился. Где-то вдалеке послышались шумы самолётных двигателей — другие экипажи всходили на посадку. Его палец ласково погладил её ухо, бережно заправив прядку. — Постарайся поспать, ладно? — заботливо шепнул он. И Гермиона провалилась в сон, пока за окном растворялась взлётно-посадочная полоса. — Эй, Грейндж, как вы вообще летаете на этих штуках? — в памяти воскрес капризный тон Малфоя. Она вновь оказалась в Вегасе. В квартире Блейза Забини. С распахнутой на балкон дверью. С видом на переполненные автомагистрали и летающие в небе самолёты. — Я боюсь, что буду кричать, когда услышу эти резкие звуки… — взбалмошно проговорил он, натягивая на торс белую футболку. Она подошла и встала спиной, намекая, чтобы он застегнул платье. Молния дёрнулась вверх. Гермиона повернулась к нему лицом и прошептала, ласково погладив по щеке: — Тогда я буду рядом, чтобы держать тебя за руку. И тебе не будет страшно!