Выбор

25 сентября 1999

Они сидели в огромной ванной, наполненной до краёв. Алан поглаживал краешек её уха, водил по влажным волосам. Гермиона боялась шевельнуться. Она сидела смирно, ровно выпрямив спину. Тихо дышала. Боялась, что любое движение напомнит Алану о ней, возбудит. Придётся опять подставляться и терпеть. И всё же он заговорил, деловито водя указательным пальцем по её шее: — Что ж, я вижу, ты всё ещё принимаешь зелья, — слова отстукивали по кафельному полу. Капля упала с его согнутой ладони. Послышалось звонкое эхо от удара по толще воды. «Пожалуйста, давай не будем снова об этом», — сощурилась она, даже не представляя, во что выльется их разговор через пару минут. Лучше бы он и дальше сетовал о вреде приёма зелий. Гермиона молчала, зная: так будет лучше для неё. Гораздо лучше, чем успокаивать рассвирепевшего Алана. — Ты хоть открывала книги, что я тебе принёс? Если не веришь моим словам, поверь тому, что пишут исследователи, — он запустил согнутые пальцы в мокрые пряди, расчёсывая их, больно задевая, чуть ли не вырывая. — Я читала, Алан, — терпеливо проговорила она, чувствуя предательское жжение в груди. — Тогда почему ты всё ещё их пьёшь? Чёрным по белому там написано: бросать противозачаточные минимум за полгода до желаемой беременности, — в его тоне скользило негодование. Она слышала это. — Или ты хочешь потом проблемы с этим? Гермиона мотнула головой. Алан, получив желаемый ответ, перестал терзать её волосы и откинулся на спинку ванной. — Что ж, детка, — послышался всплеск воды, — тогда больше никаких противозачаточных зелий. И имей в виду, что я узнаю, если ты зайдёшь в лавку к Малпепперу. Огромная ладонь властно накрыла её плечо, массируя. Гермиона положила на неё руку, устало прикрыв глаза. Лучше молча согласиться. А вечером, тайно сбежав к магловскому врачу, получить рецепт и купить противозачаточные в аптеке. Она не хочет детей. В отличие от Алана, для которого мысль о ребёнке стала идеей фикс. Вдруг её левая рука оказалась в его руке. Она услышала, как хлюпнула вода — Алан распрямил спину, резко поднеся её ладонь к лицу, едва ли не выворачивая суставы. Гермиона зажмурилась, хорошо представляя, о чём сейчас пойдёт разговор. Она ждала вопросов несколько месяцев, боялась их. — Давно хотел спросить тебя, что это за браслетик такой? — он с любопытством повертел её запястье. Словно ничего не подозревал. — Ты всё время носишь его, никогда не снимаешь… — Это подарок от мамы и папы на окончание школы, — выпалила она заготовленную ложь. — О как! Интересно… В тот момент ей показалось, что вода в ванной стала теплее. — Просто, Гермиона, я заметил его ещё в конце мая. — Ты ошибаешься, — сказала она натянуто, с предательской дрожью в голосе. — Правда? — явная издёвка заиграла в его тоне. Он сильнее сжал запястье, надавливая большим пальцем на браслет и подтягивая дугу вверх. Гермиона распахнула глаза. От ещё недавно остывающей воды вдруг пошёл пар. — Расскажешь мне, как твои родители-маглы смогли зачаровать браслет так, что он не снимается? — Алан зло повысил голос. — У меня должно быть личное пространство, — слова прозвучали нелепо даже для неё. У Гермионы уже давно не было ничего личного. Казалось, у Алана были глаза по всему замку. Он знал расписание её занятий лучше своего. Знал, в какую минуту она должна вернуться в их покои. И если задерживалась — устраивал жёсткий допрос с пристрастиями, заставляя покорно оправдываться за каждую минуту, проведённую не с ним. Она наблюдала за тем, как ляжки краснеют в толще воды. — …Вероятно, я настолько глуп, что не слышал о проявлениях магии среди маглов, — он едко усмехнулся. Но она уже не слышала его. Вода, омывающая тело, почти кипела, казалась лавой. По виску потёк пот. Алан сжал запястье сильнее. Она инстинктивно дёрнулась, бултыхнув ногами. — Говори, Гермиона. — Рука сомкнулась вокруг шеи, утягивая вниз, к воде. — Какой мудак посмел подарить браслет моей жене? Оба знали ответ. Оба знали, что браслет был на ней ещё до того, как Алан и Гермиона начали патрулировать территорию школы. Пальцы стиснули шею сильнее, увели её под воду с головой. Перед глазами встали бурлящие пузырьки и плывущий потолок. Кипяток ошпарил гортань через открывшийся рот. Холодный воздух. Она громко кашлянула, глубоко вдыхая, обхватывая руки на его шее. Алан продолжал держать за горло. Только когда горечь от собственного бессилия спала, Гермиона ощутила, как вода миллионами шипящих игл ошпаривает кожу. Крик вырвался из груди. Ей стало казаться, что ещё одну минуту в ванной она не выдержит — сгорит. — Отпусти! — взмолила она в попытках вырваться. А затем со слезами в голосе прохрипела: — Я не твои псы в аврорате! Его судорожный выдох. Пальцы на шее потеряли хватку. Она выскочила из ванной, скуля и падая на кафельный пол, кажущийся холодным. Сжалась в позу эмбриона, перекатывалась по плитке. Всплеск воды. Он рывком спрыгнул на мокрый пол. Мощное тело опустилось рядом с ней. — Детка, прости. — Она увидела взволнованное лицо сквозь пелену слёз. — Я не хотел делать тебе больно. «Не хотел, конечно…» — она слышала это, наверное, раз двадцать. Оказываясь в его руках, позволяя ему относить себя в кровать, Гермиона думала — вероятно, ей бы стоило попробовать, хотя бы попытаться уйти. Алан аккуратно уложил её, накрыл одеялом. Видит Мерлин, она думала об этом ежедневно. «Мне это осточертело, Алан!» — она представляла, как кричит ему это в лицо. А потом он бьёт её наотмашь. Гермиона тихо перевернулась на бок, укрываясь одеялом с головой. На глазах снова накатывались слёзы. Она беззвучно заплакала. Алан никогда не грозил ей кулаками. Но всякий раз, когда она перечила, спорила с ним, он смотрел так зло и яростно. Сжимал губы в тонкую полоску. Словно хотел ударить, сделать больно — и сдерживался из последних сил. Она никогда не была слабой. Если жизнь сталкивала с трудностями, Гермиона сжимала кулаки, колотила, отбивалась. Иногда ей казалось, что она сражается с ветряными мельницами. Она никогда не трусила. Никогда не сворачивалась клубком. Никогда и никого не боялась. Отчего же сейчас было так страшно? Руки накрыли её плечи. Алан притянул обмякшее тело к себе, дотронулся выпирающего позвонка, поцеловал, потёрся губами. — Прости, прости, прости, прости… — его голос, утопающий в слезах. В противовес мыслям об уходе. В противовес стыду, который она испытывала заранее. Прикидывая, что случится после того, как они разорвут отношения. А как она посмотрит в глаза директору МакГонагалл, сказав, что съезжает из его покоев? Как будет ходить по замку, слыша утрированные сплетни? — Прости, прости, прости, прости… Он ведь не отстанет от неё. Пока она под одной крышей с ним, Алан будет пытаться вернуть её. Чуть ли не ползать на коленях, заваливать извинениями и цветами. Цветы. Алан всегда дарил ей белые пионы после ссор. Те, которые наколдовал ещё прошлой осенью у изголовья кровати в гриффиндорской спальне, чтобы извиниться за случайное вторжение в память. Одинокие цветы вяли на туалетном столике. Осыпающиеся лепестками бутоны сморщенных пионов. Гермиона сморгнула слёзы с глаз, зная: завтра он принесёт новые. — Прости, пожалуйста. — Он аккуратно развернул её за плечи к себе, сбрасывая одеяло. Тронул губами висок, учащённо дыша. — Это всё не я. Искренняя скорбь. Горькое раскаяние. Ему нельзя было не верить. — Это демоны в моей голове. Алан говорил это не в первый раз. И она верила, знала — демоны и вправду существуют, он не преувеличивал. Проблема заключалась в том, что накрывало Алана слишком часто. И за каждый свой проступок он раскаивался со слезами, проклиная себя. Чем искреннее и чаще Алан извинялся, тем больше казалось Гермионе, что эти повторяющиеся ситуации становятся комичными. Иногда ей хотелось рассмеяться в ответ на его жалкие истерики. Зло распахнуть глаза, накричать: «Чего я уже не слышала, Алан? Скажи снова, что тебе жаль!» Он вновь заглянул в её лицо. Голубые радужки, словно через призму стекла, налились слезами. В тот момент она подумала: реки в райский садах, вероятно, того же цвета, что его глаза. Да что там реки. Вероятно, у херувимов те же глаза, что и у Алана. Ласковые, молящие, красивые. Комната тонула в синеве вечера. Когда губы прижимались к пульсу, зацеловывали отметки, оставленные его же руками, Гермиона думала об одном. Как человек с глазами ангела может творить такие отвратительные вещи? Жмурилась, сжимала зубы, а потом кусала внутреннюю сторону щеки. Гермиона терпела. Раздвигала ноги, закидывала их на его бёдра. Позволяла ему снова брать себя. Она уже не молила быть аккуратнее — Алан всё равно не слушал. Уставившись в потолок, она считала все берега Миссисипи. Смотрела на стены, увитые длинными стеблями плетистых роз. Они разрослись так сильно, что уже окутали углы. Их изгибы напоминали извилистые русла рек, срисованные с карты. Гермиона умоляла Мерлина. Умоляла бога Криса — Иисуса. Только об одном — чтобы Алан скорее закончил. — Ты простила? — с дрожью в возбуждённом голосе спрашивал он, кончая. — Конечно, простила, дорогой, — с трудом она выдавливала из себя эти слова, зная, они — колыбельная для его демонов. И он, вжавшись в подушку, быстро уснул. Убедившись в том, что Алан спит крепко, Гермиона схватилась за палочку, наложила на себя очищающее, быстро оделась и побежала вниз. Когда-то она бежала в Преподавательскую башню с надеждой, с одолевающим наваждением. Теперь она сбегала, чтобы скрыться в объятьях спящего Хогвартса. И замок благодарно встречал её видениями. В каждом лестничном пролёте, углу, коридоре Гермионе чудилось — она слышала их смех. Там, где паркет заливал лунный свет, она видела их сплетённые с Малфоем силуэты. Окажись в её руке Маховик времени… Она бы отдала за него всё, что имеет. Чтобы всего лишь на миг вернуться в ту ночь, где они, смеющиеся, обезумевшие от счастья, бегут в комнату с Еиналеж. В ушах её стоял хохот. Собственный смех. Гермиона узрела тех двух призраков, что неслись во тьму — в синие тени исполинских колонн. Она побрела вслед за их светящимися силуэтами. Во мрак. Там, в темноте, длилось то, что сорвалось при свете. Ноги привели её в ту пустую комнату с зеркалом, возвышающимся до потолка. Призраки того Драко и той Гермионы остановились напротив глади стекла. Она несмело приблизилась к ним. Отражение её росло в чёрном зеркале. Прозрачные привидения, держащиеся за руки, шагнули в Еиналеж, растворяясь в зазеркалье. Девушка по ту сторону безмолвно плакала. Слёзы текли очерченными дорожками, светясь в тусклом пламени огарков, расплывающихся воском в канделябрах. Вдруг невесёлое лицо озарилось улыбкой. Он явился к ней безмолвным призраком из тьмы, положил ладонь на плечо. — Я рядом! — шепнул Драко, и лицо её озарилось улыбкой. — Я люблю тебя, Грейнджер.

***

6 октября 1999

— Миссис Трэверс! Гермиона резко дёрнула голову на голос директора. Та вырвала её из транса, в котором она проверяла эссе первокурсников. Вторая причина, по которой она не могла уйти из Хогвартса, были обожавшие её дети. Прежде Гермионе претила мысль, что придётся иметь дело с младшими курсами. Она не хотела быть нянькой вчерашним ребятам-птенцам, выпорхнувшим из родительского гнезда. Но в растерянных детях из магловских семей она видела себя. Испуганные, не понимающие устройства нового мира. Она нашла в себе силы, нащупала цель — помочь найти маглорождённым место в этой сложной жизни. Ей было ради чего просыпаться по утрам. — Гермиона, — МакГонагалл подошла к ней, присела рядом. — Вы себя нормально чувствуете? Она сдавленно кивнула. И отпрянула, когда директор потянулась к её ладони. — Всё хорошо, — протараторила Гермиона. — Или вы недовольны моей работой? — Нет, отнюдь, всё прекрасно, — МакГонагалл сдержанно улыбнулась. — Мои надежды в вас более чем оправдались. Вы действительно очень талантливая волшебница. Она кивнула, заправив неряшливую прядь за ухо; волоски снова выползли, встали торчком. — Гермиона, ты должна знать, — профессор пыталась посмотреть ей в глаза, но Гермиона отводила взгляд, искренне боясь контакта. — Если что-то произойдёт… я всегда буду на твоей стороне, я поддержу тебя. — Она заботливо накрыла согнутую руку с пером морщинистой ладонью. — Замок большой, людей здесь много. Но ты… ты росла на моих глазах, мы с тобой столько прошли бок о бок на войне. А ты ведь была совсем ребёнком. Тебе слишком рано пришлось вырасти. В этот миг Гермионе захотелось поделиться с Минервой тем, что происходит в покоях. Но ведь она… её начальница, наставница! Не мать, не подруга, не приятельница! — Терпи, грязная сучка! — словно сейчас она ощутила его ладонь на своём горле. И пятерню, стягивающую волосы. С каждым разом их близость становилась всё грубее. Укусы сочились кровью. Ни одна мазь не справлялась с синяками. Но она не могла сказать голословно: «Директор МакГонагалл, он бьёт меня». Ведь Алан ни разу не поднимал на неё руку. Он оставлял синяки лишь во время секса. Гермиона вспомнила будни в гриффиндорской спальне, когда девочки, шаловливо переглядываясь, замазывали засосы на шее бадьяном. От тех следов страсти, что оставлял Алан, она испытывала другие чувства. И что она могла сказать? «Он слишком груб ко мне во время интима?» Вывернуть своё грязное бельё? Совесть мучила её. Чужие люди не должны, слушая её рассказы, представлять, как она трахается с мужем. Это стыдно, грязно, неэтично. И всё же Гермиона почувствовала в себе силу найти подходящие слова. Попытаться. Рассказать общими фразами. Нелепыми экивоками. Дать хотя бы одной душе в замке намёк, что с ней не всё в порядке. — Директор, есть… — она было вобрала воздуха в грудь, как вдруг дверь в преподавательскую лязгнула. — Добрый день, профессор МакГонагалл! — вежливо поздоровался он, распахнув дверь. — Миссис Трэверс, я искал вас. На людях он всегда был другим. Любящим, вежливым, умеющим искромётно шутить. — Перевернул весь замок, чтобы найти вас. — МакГонагалл тепло улыбнулась его фразе. А он нелепо захихикал. Миссис Трэверс ради приличия подняла уголки губ. Но если директор слышала в его словах ласковую иронию, Гермиона — укор. Под какими бы льстивыми полутонами он ни скрывался. «Куда ты дела свою тощую задницу, когда она мне понадобилась?!» — раздался в голове его злой, наполненный ненавистью голос.

***

7 октября 1999

Осенний ветер перекатывал листву у ног. В воздухе чувствовался терпкий дым. Жители Косого переулка сжигали на задних дворах домов осыпавшиеся кучки. Гермиона Трэверс затянулась сигаретой, теряясь в толпе. В Лондоне стояла жара —несвойственная началу октября. А она была укутана в жаркий твид. «Может, его поведение объяснимо?» — думала Гермиона, рассматривая каменную брусчатку мостовой. Ноги сами несли её в новый универмаг, куда переехали «Флориш и Блоттс». По заданию Алана она должна была найти несколько фолиантов. «Может быть, я что-то делаю не так?» — проваливалась она мыслями в свои чёрно-белые будни. От воспоминаний не становилось легче. Даже сейчас в её голове Алан продолжал отчитывать за каждую мелочь. Гермиона перестала дискуссировать с ним. Неважно, на какую тему они говорили, она соглашалась с любой его точкой зрения. Даже абсурдной. С тем, что в Хогвартсе одни недоумки, а в Министерстве — бездельники. Алан называл себя несчастным. Человеком, который несёт слишком огромную ношу. В каждом её действии, движении он искал повод. Однажды Алан даже отругал её за то, что она брала его пластинки. — Но, Алан, ты же разрешил мне их брать! — Не смей трогать мои вещи без моего разрешения, ты должна спрашивать каждый раз! Ломая голову, Гермиона пыталась вспомнить: когда она переехала, разве он запрещал ей трогать его фолианты или проигрыватель? Казалось, что собственная память начала подводить её. А она никогда ничего не забывала, все детали помнила чётко и внимательно! Иначе она бы не стала круглой отличницей, старостой, ей бы не доверили преподавать. Она и дальше размышляла бы в попытках найти ответы, как вдруг… Выкинув окурок, Гермиона протёрла глаза. В толпе мелькнул знакомый силуэт, платиновая макушка. Драко. Словно на её зов, он обернулся, уставив взгляд куда-то вглубь сутолоки. Словно сердце ему подсказало — она здесь, недалеко. «Прошу, не узнавай меня, не узнавай, пожалуйста, не смотри в мою сторону!» Гермионе так хотелось улизнуть прочь. Но любое резкое движение в толпе могло зацепить его взгляд. Она снова посмотрела на Драко. И все люди кругом перестали существовать. Бег времени застыл в сероте душного октября. Потому что Малфой узнал её. Нет, он не кинулся навстречу, словно бравый рыцарь. Драко рывком мотнул головой в сторону входа в универмаг. Гермиона пошла на его безмолвный возглас. Ноги понесли её в бреду. В груди прежде увядающим цветком распускалась надежда. Она точно не понимала, как разговор с Драко может исправить ситуацию, но их встреча должна изменить хоть что-то! — Это книга прежде всего о противоречиях войны, с которыми я столкнулся, пойманный Министерством магии, — долговязый прыщавый парень в свитере цвета перезревших персиков стоял посреди трибуны возле книжного прилавка. Вокруг него собралась внушительная толпа. В любое другое время Гермиона остановилась бы и послушала историю этого паренька. Кажется, его звали Стэнли, он работал кондуктором в «Ночном рыцаре», и Министерство по ошибке схватило его с псами, приняв за Пожирателя. Парень был реабилитирован и написал целый роман о своих злоключениях. Но она шла за Драко Малфоем. Вдруг её накрыли сомнения — а не является ли он призраком? Оказавшись в коридоре примерочных Мадам Малкин, Гермиона смело шагнула вглубь. Драко вошёл в самую дальнюю кабинку. Как только она зашла, Драко предусмотрительно наложил пару заклинаний. Улучив пару секунд, Гермиона пристально рассмотрела его усталое, повзрослевшее лицо. Сколько они не виделись? Полгода? Она не могла даже прийти к нему в Больничное крыло, чтобы проститься. Ей нестерпимо захотелось притронуться к нему, запустить ладонь в платиновые волосы, взъерошить. Сделать всё, чтобы задержать на себе взгляд серых глаз. Но Драко уклончиво не смотрел на неё. Поджав губы, он приблизился и, вжимая её в застеклённую стену, впился жадным поцелуем. Она ответила. Не могла не ответить. Попыталась умерить его пыл, уменьшить темп. Но Драко был беспощаден. Он смело орудовал языком, заставляя её стонать, растворяться в его объятиях, разводить ноги. Жадные руки уже ощупывали её, желая сорвать пуговицы на блузке. На что она сказала, вырвавшись из тисков поцелуя: — Не тронь одежду. Ответ был непредсказуемым. Драко развернул её к себе спиной, бесцеремонно задрал юбку, стянул намокшие трусики до колен, надавил тыльной стороной ладони на копчик, заставив прогнуться. Не успев опомниться, она почувствовала его внутри и поддалась его воле. Всё случилось быстро. Она ощущала его запах, жаркое дыхание у мочки уха, прикосновения. Несомненно, Драко Малфой был настоящим. Однозначно происходящее не являлось сном. — Да, милый, да, Драк… — Он закрыл ей рот рукой. Она подняла глаза. И столкнулась с остервенелым взглядом в отражении. — Не ори, — прошипел он. — Нас услышат. Её лицо троилось, четверилось в бесконечном зазеркалье. Ей казалось, что она становится призраком. С размазанной тушью, растрёпанными волосами. Реальность опаздывала, словно на плёнке замедлился звук, а изображение ещё транслировалось. Гермиона поняла, что всё кончилось, когда Драко звякнул застёжкой ремня. Она быстро надела трусики, одёрнула юбку, повернулась к нему. — Ну, я пошёл, — сжав губы, сказал он. — Стой! — гневно вскрикнула Гермиона. — Ты… ни о чём не хочешь поговорить? Драко деловито скрестил руки на груди. — О том, что у миссис Трэверс проблемы в раю? — плюнул он. — Да какое мне дело до тебя и твоего мужика? Ей хотелось закричать. Он бил, жёг сердце на осколки. Или это она наивная дура, которая послушной собачонкой потащилась за ним до примерочной с улицы? — Ах да, я хотел кое-что передать тебе, — Драко наклонился над её ухом, и в тот миг грудь Гермионы затряслась, — ты мерзкая грязная подстилка! И случившееся здесь — этому очередное доказательство. — Да как ты смеешь? — крик её утонул в хрипах. Но Малфой смотрел строго, беспощадно. — Как ты посмела? Я ведь хотел… — на миг он сам потерял голос, хватая воздух ртом. — Неважно… — Он собрался и горько выплюнул: — Поздравляю тебя с замужеством. Извини, что поздно. Драко ушёл. Последнее, что она увидела, — браслет, сверкнувший на его руке, одёргивающей шторку. Она обхватила руками солнечное сплетение, согнулась, горько заплакала.

***

Зажимая в руках бисерную сумочку, Гермиона устало плелась от Малпеппера. По понятным причинам ей пришлось купить зелье. Головой она понимала — таблетки были бы безопаснее. Но что поделать, если Алан не выпускал из Хогвартса! Казалось, все напасти, свалившиеся на неё сегодня, должны кончиться. Ну, потому что не может выпасть на долю одного человека столько горечи! Как вдруг Гермиона остановилась напротив входа во «Вредилки». Она уже хотела пройти мимо, как заметила одну деталь: магазин закрыт. Время не сжалилось над прежде ярким фасадом. Краска на стенах обесцветилась, полиняла. Воняющий жжёной листвой ветер тоскливо перекатывал опавшие клёны на разбитые пороги. — Привет, — знакомый голос, наполненный грустью. Она обернулась и увидела Рона. Со впалыми глазами, бледным лицом, растрёпанными волосами. Гермиона растерянно кивнула. — Привет, Рон. А почему вы закрыты? Уизли смотрел на неё, словно завороженный. Губы его расплылись в злой мрачной улыбке. — Ты правда не знаешь? — от этого отчаянно спокойного тона по спине затанцевали испуганные мурашки. Она отрицательно мотнула головой. — На прошлой неделе мы похоронили Джорджа. Он вскрыл себе вены. Рон не мог говорить спокойно, он спрятал лицо в ладони. У неё самой на глазах навернулись слёзы. И только сейчас Гермиона заметила: друг детства был облачён в чёрное. Она стояла оцепеневшая. Смысл слов не дошёл до неё сразу. — Мне жаль… Лучше бы она этого не говорила. Через минуту Рон кричал так, что редкие прохожие оборачивались. — Зачем ты оклеветала его, Гермиона? Он никогда бы не смог притронуться к тебе! Я знаю своего брата! Да ещё и Малфой избил его! Об этом слышал весь Косой переулок. Что Джордж Уизли насильник. Гермиона, трясясь, молча кивала. Поняв, что ноги подкашиваются и она не может стоять, побежала за угол. Сползая по стене вниз, она захлёбывалась в рыданиях. Вовремя вспомнив о зелье, Гермиона рывком занесла склянку над ртом. Выпивая безвкусную жидкость, она даже представить не могла, что противозачаточное ей уже не поможет.

***

«Пожалуйста, если со мной сегодня случится что-то ещё, господи, я не выдержу этого!» — подумала Гермиона, открывая дверь в покои. Он сидел на своём излюбленном кресле, деловито закинув ногу на ногу. В воздухе пугающе мерцали свечи. — Долго ты, однако, — цокнул Алан языком. Но не зло, а игриво. — Ты же помнишь, какой сегодня день, детка? На ватных ногах Гермиона прошла вглубь покоев, положив бисерную сумочку на кофейный столик. — Сегодня четверг, сладкая! И она увидела ту самую плётку, зажатую в его руке. Она расплакалась, зная, что будет дальше. Глотая слёзы, Гермиона трясущимися руками обхватила полы пиджака и стянула его. — Умничка. — Алан взмахнул плёткой. — Плакать — это нормально, детка. Поплачь, если хочется. Гермиона помнила, что после порки в четверг Алан становился на пару дней спокойным, почти не доставал её. Раздеваясь, она впервые поймала себя на мысли: а что, если она заслуживает этого? Алан постоянно твердил: она ужасная жена, неласковая, грубая, неряшливая. Драко, мечты и воспоминания о котором были её путеводным маяком в непроглядных тёмных буднях, окончательно отрёкся от неё. Надежда, живущая глубоко в сердце, на то, что он сможет помочь, умерла. Она легла на живот. Алан принялся мучить ожиданием, скользя плёткой по телу. Как тогда, в Калифорнии. Наконец раздался удар. Гермиона зажмурилась. — Не молчи, говори, если тебе станет плохо, — он мягко потрепал Гермиону по волосам. Пустая формальность. За которой последовал очередной взмах плётки. Она вжалась руками в край подушки. Рон Уизли назвал её лгуньей. А что, если он прав? Что, если она и вправду наговорила на Джорджа? Вдруг она хотела внимания к себе — и получила его сполна. И зачем она рассказала об этом Драко? Что теперь толку? Джордж ведь в могиле. Третий удар. Она терпеливо прикусила губу. Зная, что получает шлепки заслуженно. Ведь сегодня Гермиона изменила Алану. Четвёртый. Она вскрикнула. Поднялась на локти. — Алан, — заскулила Гермиона, прогибаясь в спине, оборачиваясь к нему. — Детка, нельзя прерывать сеанс без надобности, — вспыхнул он… — Убей меня, — прошептала вдруг она, наблюдая за тем, как он откидывает плётку. — Если так хочешь моей боли, уничтожь меня… Алан глубоко выдохнул, лицо его побледнело. Он бросился к ней, крепко обнял. Огромными каплями его слёзы опускались на пышные волосы. — Герми, Миона, любимая, — прошептал он, прижимая её к груди, растворяя в запахе лимонника, — не надо говорить так. Она ощутила лёгкое качание, словно он убаюкивал её, как младенца в руках. Затем Алан укутал её одеялом, прилёг рядом и крепко обнял. За окном опускались сумерки. Алан заворожённо растянул слова: — Я буду любить тебя до самой смерти, моя Ми! В тот миг прозрачная ткань балдахина показалась ей похожей на сплетённую паутину. Лёгкие сковало холодом, а мышцы парализовало. Она — жертва паука-добытчика, который плёл вокруг неё нити. Все эти долгие месяцы. По едва заметным тенётам. Всё это время она была в летаргическом сне. А вот сейчас очнулась связанной в тугом коконе. И она поняла: шевелиться бесполезно, она вся увязла в паутине.

*** 16 октября 1999

Гермиона долго гадала, был ли тот эпизод в туалете Международного аэропорта Лос-Анджелеса… сном? Или предзнаменованием, посланным свыше? Одно ясно точно: та женщина была права. Дальше было только хуже. — Прекрати! Перестань! Мне больно! — всхлипнула Гермиона, вжимаясь в подушку. Он вышел из неё. Она услышала недовольный протяжный вздох. Алан откинулся на подушки, натягивая на себя пижамные штаны. Гермиона рывком надела трусики, укуталась в одеяло с головой. Будто бы это могло спрятать её от монстра, до которого рукой подать. Гермиона почуяла запах табачного дыма. Ей тоже захотелось закурить. — Мы так не договаривались, Алан, — зло сказала она сквозь зубы, потеревшись ногами друг о друга и ощутив пульсирующую боль в области сфинктера. Этот поступок так взбесил, её буквально заколотило от негодования. — Я не разрешала тебе! На свой страх и риск она повернулась в его сторону, обращая на него обиженный взгляд. Ангельски голубые глаза смотрели на неё с укором. Алан сердито курил, не произнося ни слова. Но она чуяла — он зол. Настолько, что хочет свернуть ей шею. И, цедя слова сквозь зубы, он яростно проговорил, задыхаясь от собственного яда: — Как же ты достала! То не хочешь, то голова болит, то месячные, то устала! То в задницу нет настроения! Как же бесишь! Внутри неё всё сжалось. Она устало прикрыла глаза. Не видеть. Зажать уши, чтобы не слышать. — Твоё «я не хочу» выводит. Знаешь, сколько я курил раньше? Пару сигарет в неделю! Сейчас я выкуриваю десяток в день! Всё из-за тебя… — он вдруг остановился, пытаясь подобрать слова. Самые обидные и хлёсткие. — Неблагодарная ты сука. Что-то внутри неё щёлкнуло. Словно спустили курок. Гермиона откинула одеяло и выпрямилась. Он и раньше выругивался при ней. Но сейчас… Поджав губы, она с укором посмотрела ему в глаза. — Как ты меня назвал, повтори? Он спокойно стряхнул пепел и, смакуя, повторил эти слова: — Неблагодарная сука. — Ты считаешь нормальным это обращение к своей жене? — Ты считаешь нормальным динамить меня? Она закричала. Злые слова и эмоции, накопленные внутри за долгие месяцы, прорвались бурным потоком: — Ты не умеешь быть нормальным в сексе! Ты трахаешься, словно хочешь меня убить. Какого хера, Алан, ты запрещаешь мазать бадьяном синяки? А в тот день, когда я их замазала, ты запер меня в комнате! — Ой, прости меня за это! — издевался он. — Но к чему эти тирады, дорогая? Эти заламывания рук. Просто ответь честно, с Малфоем тебе было лучше? Она растерялась. Глаза предательски заслезились. Губы задрожали. В прошлый четверг было затишье, а потом… Алан стал вести себя с ней намного жёстче, не скупясь на бранные выражения. Он брал её везде. И каждый раз казалось: она тонет в объятиях обезумевшего человека, уносящего в неведомую, кромешную тьму. Черней, чем сама преисподняя. Сам Алан точно один из всадников смерти. Стискивающий до боли в сжимающихся зубах. И думалось Гермионе: Алан знал о её измене. Поэтому его хватка была такой дикой, безумной, осатанелой. Каждый раз с ним был словно маленькой смертью. Он наказывал за тот крохотный островок в сердце, в котором теплилась любовь к Драко. Сейчас ей отчего-то захотелось рассказать ему правду. Объясниться. В частности, за те вечера в постели, когда после секса она, томно вздыхая, думала о Драко. О белых дрожащих ресницах, о тёплой мальчишеской улыбке, о поцелованных солнцем волосах. Она делала вид, что не обращает внимания на хмурящегося Алана. Игнорировала даже злые слова, обращённые к ней: «Хоть бы Мерлин отправил твою мелкую лживую душонку в ад!» — Драко был нежным, не то что ты… — выплеснула она, зная: подписывает себе же приговор. Момент. Его рука удавкой сомкнулась на шее, прижимая к подушке. Стало страшно. Раскрытым ртом Гермиона глотала воздух, но он сдавливал горло сильнее. Она увидела, как в его руке оказалась новая сигарета. Алан быстро зажал её между губ. Огонёк невербально зажёгся, маяча в нескольких сантиметрах от лица. — Если твои сладкие губки ещё раз произнесут это имя в моём присутствии, я обещаю тебе, я клянусь, Гермиона, — он выдохнул облако дыма ей в лицо, позволяя ей вдохнуть, — я врежу тебе. Очень больно врежу. Его рука дёрнулась вниз, отпуская её. Гермиона, кашляя, сползла в сторону. Чувствуя, как слёзы застыли в глазах, она медленно поднялась с кровати, потянулась через его скрещенные ноги к тумбочке, чтобы взять сигарету. Он резко шлёпнул её по руке. Легонько. Но она успела поймать себя на мысли, что не ожидала этого. Сигарета, погнувшись, упала на постель, табак просыпался. — Я не разрешаю тебе курить, — сердито проворчал он. — Тебе ещё детей рожать. Ещё раз увижу тебя с сигаретой, будешь курить, как две минуты назад. Усекла? Она кивнула, рука её легла на шею. На то место, где он душил. Гермиона обернулась к туалетному столику и увидела, как на коже наливались лиловым отпечатки его руки. Гермиона глубоко вздохнула, зная, чем кончится эта суббота. Они вновь напьются вина. Алан будет смаковать мерло степенно, а она залпом выглушит половину бутылки. В забытье она снова позволит ему делать со своим телом всё. Лишь бы успокоить того яростного монстра, сидящего внутри него. Вероятно, она даже испытает оргазм, и ровно на минуту ей будет хорошо. Его маленькие вспышки гнева уже давно превратились в ураган, уничтожающий всё живое на своём пути. И Гермиона искренне не знала, что ей делать. Просить помощи у Луны? Та бегала к Скамандеру, в его покои. Которые, к слову, были через стену. Сердце обливалось кровью. Луна наверняка сладко целовалась с Рольфом в тот момент, когда Алан припечатывал её шею к подушке. Зачем им её проблемы? Вообще с чего она решила, что её надо спасать? В любой момент Гермиона спокойно может уйти. Но каждый раз, когда она представляла, как покидает Хогвартс, она воображала плачущие глаза её детей. Алан продолжал понуро курить, а она, свернувшись в клубок, отворачиваясь от сизого дыма, вспоминала прошлую среду. Вызволив её из преподавательской на нейтральную территорию, Алан так и не успел обсудить с ней, что хотел. Прозвенел звонок. Они разошлись по кабинетам. После уроков Гермиона решила задержаться, объяснить первокурснику из Гриффиндора — Чарльзу — несколько тем, в которых он сильно отставал от сверстников. Как вдруг в кабинет ворвался Алан. Не заметив ребёнка, испуганно юркнувшего под парту, он начал кричать на неё: — Какого чёрта ты забыла, что мне нужны фолианты? Я же просил сходить в Косой переулок ещё на той неделе! Гермиона опешила, не смогла подобрать и слова, помня о присутствии Чарльза в классе. Вдруг оба повернули головы на резкий голос, раздавшийся со стороны: — Вы же мужчина, мистер Трэверс, — серьёзно заговорил ребёнок. Алан тут же смерил мальчика жутким взглядом исподлобья. У Гермионы перехватило дыхание: а вдруг он сглазит Чарли? — Тогда почему вы обижаете миссис Трэверс? Почему делаете ей больно? Вы поступаете не по-мужски. Следя за его бледнеющим лицом, Гермиона беспокоилась, что Алан не оставит этих слов без внимания. Пусть лучше обижает её, чем детей! Но, глубоко вобрав воздух в грудь, Трэверс покинул класс. И не притрагивался к ней до следующего вечера.

***

29 октября 1999, Преподавательская башня, 20:00

В руках Гермиона держала последний номер «Ежедневного пророка». «Лучшая свадьба года прошла в Малфой-мэноре. Астория Гринграсс вытянула счастливый билет!» Колдография, где он целует её у алтаря, а сверху падают лепестки роз, расплылась в слёзной пелене. Не в силах открыть газету, чтобы прочитать статью, Гермиона застыла с ней. Из груди вырвались рыдания, похожие на истошный кашель. Всё кончено. Её надежды разбиты. Она винила себя, что как дура после той встречи слонялась по Косому переулку. В надежде на то, что Драко всё осознает, придёт, поможет. «Он причинит много боли. Малфои по-другому не умеют. Это я говорю тебе как человек, который любил тебя все эти годы», — раздались в её голове слова Рона. Он оказался прав. Только вот что толку от этой правды? Взвывая от собственных рыданий, Гермиона не заметила, как в покои вошёл Алан. — Отдай сюда! — Он, громко отстукивая каблуками туфель, преодолел расстояние между ними и попытался вырвать из её рук выпуск «Пророка». Гермиона отвела сжатую в кулаках газету в сторону, чтобы он не смог взяться за неё. Заранее зная, что тщетные попытки обречены на провал. Одним движением Алан рывком отнял «Пророк» и разорвал бумагу в клочья. В его глазах забрезжила лютая ненависть. Ещё момент — и она отделится от него яростным чёрным огнём, испепеляющим кости. Гермиона перепугалась. Алан уже нагнулся над ней, но в последний миг она юркнула вниз, как зверёк, в три прыжка добралась до двери в ванную и, хлопнув ею, заперлась изнутри. Ожидаемо, он начал биться. Так громко. Словно в венах его текла нечеловеческая сила. — Детка, ну же, открой! — начинённый сладостью голос. — Я же прошу тебя по-хорошему! Гермиона замотала головой, сползая по стенке, залитой тёмным светом. — Открой эту дракклову дверь сейчас же! — он терял терпение. Грохот кулаков о дерево раздавался троекратным эхом в ушах. — Иначе я разнесу её в щепки! Будто бы это могло ей помочь, Гермиона бросилась в ванную, включила воду. Струи забили из лейки. Она подставила бьющим каплям лицо. Позволила воде литься на распущенные волосы. Пока Алан выдёргивал магией дверь, Гермиона слушала мягкое журчание. Звук разрывающегося дерева казался ничтожным шорохом. Опустив голову под стену воды, отдавшись власти стихии, она растворилась в моменте. В ушах стоял звон, когда она почувствовала, как руки Алана развернули её и палец мягко дёрнул её подбородок вверх. Их взгляды встретились. Он сделал шаг к ней. Она попятилась назад, к лейке, едва не ударившись о неё головой. Теперь вода лилась на них обоих. Лицо Алана приближалось. Секунда была равна преодолеваемому миллиметру. В тот миг она могла поклясться: впервые за эти месяцы, казавшиеся такими долгими, будто годы, во взгляде не было ни укора, ни злости. Лишь раскаяние и бесконечное отчаяние отражалось в голубых радужках. Она провела по влажной щеке, собирая пальцем капли проточной воды. На секунду ей показалось: из глаз брызнули слёзы. Он согнулся перед ней, руки нащупали талию среди топорщащейся ткани. Гермиона оказалась прижата к кафельной стене им рыдающим. — Это всё было зря, — словно в горячке затвердил он. — Зря, Миона, всё зря! Как же я ошибался! Не надо мне было вмешиваться! Хотелось спросить, что Алан имел в виду под этим «не вмешиваться», но у неё не было сил. Поэтому она лишь сомкнула руки в кольцо на его плечах, зарылась носом во влажные волосы, как в тот день, когда он, запинаясь, делал ей предложение. — Неужели я ни на йоту не достоин твоей любви? — прошептал он. — Неужели тебе со мной настолько плохо, что… ты с ним даже в мыслях? Громкий всхлип стал её ответом. Но Алан лишь крепче сжал талию, учащённо дыша в шею. Его выдохи стали похожи на хрипы задыхающегося. — Детка, — он взревел, злобно прокричал что-то нечленораздельное. А потом зашептал: — Как же я тебя люблю. Но мне так больно. Как же мне больно… Ты никогда не будешь моей. Мы не приносим друг другу ничего, кроме боли. Вдруг на душе стало спокойно от его исповеди. В момент их губы нашли друг друга. Он поцеловал мягко, невинно, осторожно. И, кажется, Гермиона вспомнила тот самый поцелуй под первыми снежинками, кружащими над Астрономической башней. Синее, как его плащ, небо, залитое зловещим лунным светом. Может, у них ещё есть шанс? — Я пойду, Гермиона, — сказал он, в последний момент обратив на неё взгляд любящих глаз. — Отпусти меня, пожалуйста, дай побыть одному. Она, нехотя разорвав объятия, кивнула. В мокром сюртуке, не оглядываясь, Алан направился к расколоченной двери, оставляя грязные отпечатки обуви на кафеле. Гермиона сжала волосы, которые под струями воды стали похожими на мочалку. Замерев, она тоскливо проводила силуэт Алана. Вероятно, если бы Гермиона догадалась окликнуть его, история имела бы другой конец. Но у неё уже не было сил, чтобы достучаться до него.

***

За окном шёл снег, укрывая шпили и остроконечные крыши замка. С высоты преподавательской башни они напоминали верхушку пряничного домика, покрытого сахарной глазурью. Паркетный пол покоев заливал белый свет. На душе Гермионы Трэверс царило спокойствие. С лица её не сходила счастливая улыбка. Она лежала на высоко поднятых подушках, не отрывая взгляд от кружащих в воздухе хлопьев снега. Что-то тёплое коснулось её груди. Тишину покоев прервал детский сдавленный смешок. Она наклонилась к Чарльзу, требовательно тянущему её за ткань белой ночной рубашки. — Проснулся, дорогой? — заискивающе прошептала она. Чарльз, словно котёнок, любил засыпать на ней. Гермиона аккуратно приподняла семимесячного малыша над собой, вглядываясь в радостное, смеющееся лицо. Голубые глаза, те же самые, что и у Алана, с доверием и всеобъемлющей любовью смотрели на неё. Только Чарли умел так любить. — Ты проголодался, я знаю! — Гермиона стянула вниз левую сторону ночнушки, прижав Чарльза к обнажённой груди. Наблюдая за тем, как он медленно причмокивает, она расплывалась в улыбке, осторожно поглаживая его по редким волосикам. По ночам он часто плакал из-за прорезывающихся зубов, и с каждым днём кормить грудью становилось болезненнее. Но ей нравилось. Гермиона бы выдержала всю боль мира, лишь бы наблюдать за тем, как Чарли мирно посапывает у её груди. — Это стоило того, чтобы уйти из аврората, — еле слышно сказал Алан, входя в покои. Он обошёл кровать, медленно опустился на краешек постели и протянул руку к головке Чарли. Погладил кончиком пальца. Потом придвинулся ближе к ней, поцеловал её в оголённое плечо, задерживая вкрадчивый взгляд. Алан действительно был хорошим, заботливым отцом. Узнав, что Гермиона беременна, он тут же уволился из аврората, не помогли даже долгие уговоры самого Кингсли. Ведь Трэверс принял решение: быть рядом с Гермионой, отдавать всего себя семье. Отсутствие аврората в жизни кардинально перевернуло их будни. Алан преобразился. Стал тем, кем был в первые дни их встреч. Он исполнял любой её каприз, начиная от массажа пяток, заканчивая добытой посреди ночи клюквой в сахаре. Чарльз появился на свет в Больничном крыле — мадам Помфри, принимавшая роды во время войны, легко согласилась на эту авантюру. Апрель, в котором родился мальчик, был солнечным и зелёным. Профессоры прозвали Чарли Трэверса сыном Хогвартса. И, казалось, появления их ребёнка ждал не только замок, но и весь мир. В день рождения Чарли череда апрельских дождей, длившаяся весь месяц, прекратилась. Взошло солнце. Зеленеющие холмы обогнуло огромной радугой. Весь Хогвартс выглядывал из окон — казалось, сам Мерлин послал это огромное чудо в окрестности шотландских гор. — Апрельское колдовство, — так называл мальчика Алан, щекоча его маленькое тельце. — Как же мы ждали тебя! И теперь, когда жаркое лето и тёплая осень остались позади, впереди была сказочная зима. — Мамочке нужно больше сладкого, ты не находишь, Чарли? — Согнутым пальцем он погладил головку, затем достал из-за пазухи бумажный пакет, пахнущий терпкими имбирными пряниками. — Ну что ты делаешь, Алан! — взмолилась Гермиона. — Только душу мне травишь! Я же кормлю. Чарли, деловито сощурив мордочку, отпрянул от груди. — Кажется, кто-то уже наелся! — ухмыльнулся Алан, заговорщицки смотря на сына. — Пойдёшь на ручки к папе, малыш? — Ты не снял пальто! — педантичная Гермиона прижала сына к груди сильнее, хотя тот уже тянул отца за мокрый от снега ворс рукава. — Брось, — Алан шутливо нахмурился, забирая из её рук Чарли. Пока Алан приподнимал его за подмышки, прижимал к себе, разрешая играться с таявшими снежинками, Гермиона раскрыла пакет с пряниками и принялась их грызть. — Не находишь мысль о том, что Чарльзу нужно гулять больше, здравой? — спросил он, обратив лицо к ней. — Не осточертело сидеть всё время в покоях? Гермиона положила в его рот пряник. Алан не успел среагировать, как Чарльз выхватил кусочек лакомства, принявшись крошить его неумелой пятернёй. — Слушаю предложения, куда пойти в такую лютую метель! — она насмешливо подняла веки. Он прожевал пряник, поцеловал Чарли в макушку и опустил его на постель. Малыш резво перевернулся на живот и пополз по покрывалу. Затем Алан мягко обнял Гермиону за талию, прижимая к себе. — Дойдём до опушки леса, оттуда аппарируем в горы. Можно не сегодня. Как-нибудь, как будет светлее. Я хочу, чтобы Чарли дышал тем воздухом, чтобы чувствовал, как пахнет свобода. Гермиона звонко рассмеялась, зарываясь носом в широкую грудь, пахнущую тающим снегом. — Горец ты мой! Я попрошу Луну и Рольфа посидеть с ним, пока мы с тобой… — она почувствовала горячее дыхание, скользящее по шее. — А вообще, твоя мысль о горах мне нравится. Там и вправду дышится свободно. И здесь, в Хогвартсе… остаться тут — лучшее решение для нас. Он нежно поцеловал её. Так, что она была готова вспорхнуть, растворяясь в сладком забытье.

***

Её разбудил грохот. Того зимнего дня не существовало. Гермиона вскочила с кровати как ошпаренная. Невербально зажгла свет в покоях. Шкафы с фолиантами были перевёрнуты. Раскрытые книги валялись по полу. В воздухе кружили перья. Сгорбившийся Алан с опущенным лицом сидел на софе. В руках зажата бутылка огневиски, лицо всё в ссадинах, синяках, кровоподтёках, губа разбита. — Мерлин, Алан! — Гермиона подлетела к нему. — У тебя пары завтра, а ты в стельку! Она взглянула на часы — три ночи. Гермиона подняла его подбородок, опустив затылок на спинку софы, призвала палочку, принялась залечивать раны. От вида крови к горлу подкатила рвота. Но она, терпеливо сжав губы, продолжила накладывать простые исцеляющие. — Хочешь з-знать, Ми-и-и, — он рвал слова на слоги, запинался, икал, — где я был? Магия помогала слабо. Как минимум потому, что знаний Гермионы не хватало. Тогда она отпрянула, призвав в руки полотенце, отобрала у Алана бутылку с огневиски, промочила ткань алкоголем и поднесла к губе. Он, шипя, дёрнулся назад, выругался благим матом. — Когда ты махал кулаками, ты не думал шипеть, — Гермиона сжала губы, продолжив сосредоточенно обрабатывать рану. Бросив взгляд вниз, она заметила кровь на разбитых костяшках пальцев. — Прос-с-сти, — сдавленно прошептал он. — Прос-с-сти, кис-с-сонька. Я п-правда, — она вдруг отвлеклась, опустив полотенце и вглядевшись в лицо, полное раскаяния, — я оч плохой чел-ловек. Гермиона обняла его, прижав к груди. — А ты х-хо-рошая у меня т-т-такая, — дрожал он. — Я на к-кол-лени встану. За всё из-звинюсь. — Мы поговорим обо всём завтра, Алан. — Теперь уже она покачивала его голову. — Я наложу бадьян, и мы пойдём спать. Как в тумане, Гермиона закончила приводить в порядок его лицо. Вскоре они улеглись в постель — в одежде, как были. Она сжимала ткань его свитера, пропитанного табаком, уткнувшись носом в грудь, когда он прошептал: — Надеюсь, Л-л-ле-с-сли жи-в-а. Я бб-и-л в-пол с-с-силы. Прежде чем она успела подумать «какая Лесли», рвота подползла к гортани. Гермиона, судорожно перекатилась в сторону, осознав, что не успеет добежать до туалета. Вывернуло на пол. Сил хватило лишь на то, чтобы убрать блевотину заклинанием. Упираясь взглядом в стебли плетистых роз, она отрубилась. Морфей унёс её в тот мир, где она одевала своего Чарли в зимний костюмчик. Улыбаясь, они шли под стеной мягких хлопьев. Алан посадил сына на шею. — Ну, малыш! Сегодня нас ждёт большое путешествие!