Выбор

24 декабря 2000, Дом Криса Эванса

The Smiths — Asleep

— Я знаю, Крис, что в твоей вере самоубийство — большой грех. Но в тот момент я была сама не своя. Будто какая-то странная сила толкнула меня в сторону пропасти. И я шагнула. Мне казалось, что только так найду спасение. А нашла лишь тьму. Бездонную тьму, которой не было ни конца ни края… И для меня большая загадка… как я выжила? Они сидели в маленькой гостиной на втором этаже дома Эвансов. И здесь стояла рождественская ель, переливающаяся жёлтыми огнями. Красные игрушки мерцали в приглушённой тёплой подсветке. Крис Эванс безмолвно откинулся на подушки. По лицу катились ровные дорожки слёз. Во влаге мелькало отражение ёлочных гирлянд. Кассета щёлкнула в проигрывателе. Звонкой струёй полился весёлый голос Бет: «Крис, записываю тебе свою любимую песню! Слушай её и думай о том зимнем вечере у Тауэра. И о том, почему утки не улетают, когда пруд в центральном парке замерзает! Целую!» Из динамиков послышался протяжный вой вьюги и мягкие клавиши. Sing me to sleep, Sing me to sleep, I'm tired and I I want to go to bed. — Хорошо хоть не джаз, — съёжилась Гермиона, обняв колени руками. Крис промолчал. А она хмуро улыбнулась, почувствовав, как с души спадает огромный камень. Гермиона рассказала всю историю. Они встречались каждый день на протяжении месяца: в кафе, на вокзале, у неё в гостиной, у него дома. Годы жизни, уложенные в тридцать дней. Закусив губу, Гермиона с нетерпением ждала его реакции. Но он так и не произнёс ни слова. — И я не знаю как, Крис. Может, только высшие силы могут объяснить. Я не видела Драко долго-долго. Последняя наша встреча прошла… Сам помнишь, на какой ноте она была. Но я люблю его. Люблю всем сердцем. Лишь с ним мне было хорошо. Если он придёт… Если только он захочет прийти ко мне. Сделать шаг. Я прощу ему все обиды. Теперь вытирала слёзы уже она. — Я не знаю, где он сейчас. Не знаю, что он делал весь этот год. Может, он забыл, что в жизни его существовала такая Гермиона Грейнджер… Она устало спрятала лицо в ладони. Крис придвинулся к ней. Аккуратно погладил плечо. — Ты не права, — обескровленным голосом, еле слышно сказал он. Гермиона подняла на Криса красное от слёз лицо. Он смотрел спокойно. Радужки его, похожие на зелёные степи, так часто снившиеся ей, искрились. Он продолжал поддерживающе гладить плечо. Гермиона вопросительно сощурилась; до неё наконец дошёл смысл сказанного им. — Драко… он помог тебе спастись. Всё это время он был с тобой, просто ты не замечала. Ты не могла заметить. Дыхание перехватило. Словно звенья логической цепи, выстраивающейся в голове несколько месяцев, разомкнулись. Сердце пропустило удар. Дверь в гостиную резко открылась. В комнату ворвались весёлые Кэрол и Том. — Дети! Мы идём открывать рождественские подарки! — начала Кэрол. — Вы с нами? — Минуту, — улыбнулся Крис, вздёрнув большой палец. — Ты такая бестактная, Кэрол! — начал отчитывать её муж, закрывая дверь. — Дай голубкам побыть наедине! Гермиона и Крис переглянулись, рассмеявшись в унисон. — Сегодня Рождество, — сказал Крис, прочищая горло. — Я хочу отдать тебе свой подарок. Хочу… потанцевать. Хочу, чтобы ты улыбалась. Чтобы к твоему календарю счастливых дней прибавился ещё один светлый. Я расскажу тебе всё, что было, когда ты лежала в отключке. И это будет сложно для меня. Она задержала на нём взгляд, вобрав воздуха в грудь. И, немного подумав, сказала: — Ответь, Крис. Честно. Почему ты возишься со мной? Не поведя бровью, он сказал: — Нет большей любви, чем положить душу за друзей своих. — Перестань, Крис! — рассмеялась она, толкнув его в плечо. — Иногда мне кажется, что я дружу с ходячей библией! — Ходячая библия намекает, — Крис дотронулся до её ребра и быстро пощекотал. На секунду Гермиона дрогнула, а потом, смеясь, позволила ему невинную вольность. — Нам пора спускаться вниз! Иначе получим нагоняй от предков! Они поднялись с дивана и направились к двери. В тот миг Крис Эванс знал — согрешил, соврав. Хотя, если бы на Суде перед Богом его спросили, готов ли он отдать душу ради Гермионы Грейнджер, он бы не моргнув глазом ответил — да. Он так её любил, что отдал бы всего себя, всё, что имел… Беда только в том, что свет его души бессилен против чёрной нечестивой магии, проникнувшей в её немощное тело. Как больно было знать, что девочка эта, спускавшаяся по лестнице, боязливо держащаяся за перила, никогда не станет той, что он встретил два года назад.

***

Крис Эванс был тихим кротким ребёнком. Красивым. Словно спешащие ангелы случайно обронили его на землю. Так он потерял своё место в раю. Иначе как объяснить ореол святости, которым Крис был окружён? Он будто бы постоянно находился в круге солнечного света. Или был самим светом. Тёплым лучистым сиянием. И если вы думаете, что дело лишь в миловидном личике… Нет, определённо, такой блеск могла источать только не запятнанная грязью душа. Он пронёс своё сердце чистым сквозь года. Один лишь Бог знает, как ему это удалось… В начальной школе, когда дети проявляли свою злость особенно остро, Крис ни разу не обзывался. Он позволял камням лететь в него. Подставлял вторую щёку, когда били. — Ты какая-то странная, Грейнджер! Крис помнил, как злые одноклассники дёргали её за красивые шоколадные кудри. Мальчик не думал, что будет потом, — он молча загораживал Гермиону собой. Та любовь, родившаяся в маленьком сердечке, выверенно и старательно была пронесена через года. А когда Гермиона перевелась в другую школу, ему не было больно. Как можно испытывать боль, когда знаешь, что родному человеку будет лучше? Ну и что, если она его забыла? Перестала приезжать на каникулы. Ведь то самое тёплое чувство, теплящееся в душе, — живёт, растёт, множится. И если любовь настоящая — никаких помех не существет: ни преград, ни расстояний, ни времени. Всё детство он провёл в церкви. Из окон дома Господа жизнь казалась другой. Солнце ярче. Шум дождя нёс лишь спокойствие и благодать. Пока горело пламя в свечах алтаря, другие вещи не имели значения. Крис Эванс рос и задавался вопросами: как люди так легко утопают в дрязгах и склоках? Ведь его мир с самого детства был до боли прост, гармоничен и ровен. Он никогда не знал лишений и нужды благодаря родителям. Отец — видный профессор истории в университете, мать — домохозяйка. Оба были достаточно взрослыми, крепкими внутренне, чтобы дать хорошее воспитание. Как бы Крис ни боялся, день, когда гармоничному устройству его внутреннего мира пришлось треснуть на части, настал.

***

Когда наступил вечер, к Иисусу стали приводить людей, одержимых демонами. Он словом своим изгонял их и исцелял всех больных.

Это было исполнением слов пророка Исаии: «Он взял на Себя наши немощи и понёс наши болезни».

Евангелие Матфея 8:16

Семь месяцев назад

…В церкви Крису твердили: «Бог даёт только то, что мы можем выдержать». Десять лет он слушал и верил, беспрекословно подставляя щёку немногочисленным летящим ударам. — Нет! Пожалуйста! — она орала навзрыд. Её лицо и шея налились кровью, нитки вен отчётливо проступали на пульсе, вздувались. Она выгибалась грудью вперёд. С нечеловеческой силой. А потом ворочалась из стороны в сторону, зарываясь лицом в собственные волосы, размётывая простыни. Тело не могло оторваться от кровати, словно запястья были пригвождены невидимыми кандалами. …Он искренне верил, что печаль закаляла, до тех пор, пока не столкнулся с настоящим потрясением. Крики. Страшные истошные крики раздавались по всему дому, доносились до улицы, залитой солнечным светом. Сосуды в её глазницах трескались, уголки пухнувших глаз слезились. Крис, склонившийся над ней, державший огромный крест, знал — она выплакала все слёзы. — …говорит Господу: «Прибежище моё и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!» Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы… — твердил он, чувствуя, как латунь в руках потеет. — Я вижу его… Он в каждом зеркале. Он хочет меня наказать. Прошу, убейте меня! Я не могу! — она продолжала метаться по кровати. …Смех от лукавого — говорили они. Боль — шпатель, вытачивающий из бесформенной глины жилистое и большое сердце. Чем больше впустишь в себя печали — тем благороднее будет лицо. Иисус страдал ради нас, значит, страдания — благо. — …перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его. Потели ладони, пальцы, лоб. Горячие струи текли по вискам, ключицам, лопаткам. Руки трусило. Он осознавал: не справляется. — А-а-а-а, Крис, прошу! — она задыхалась. — Бог… пусть твой Бог… пусть Мерлин… неважно — пусть они заберут меня на небо, в ад, чистилище. Только не он. Я не переживу ещё. …Как её боль могла обернуться благом? Страшная, чёрная, сжирающая? Как пролитые ею слёзы могли сделать сердце лучше? Сила этой печали, сносящей всё на своём пути, не была от жизни. Она не точила сердце, а уничтожала. Ведь сердце — не камень, не светоч. Иногда это просто сердце. Всего лишь орган из мышц, жил и сосудов. — …не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень… «Я больше не могу, Господи, слышишь, не могу!» Она кричала с новой силой: — Мамочка! За что ты оставила меня? Где мама? Крис, позови её! Пусть она убьёт меня, если ты не можешь! …А ещё Крису говорили о всепрощении. О том, что Иисус улыбался пригвождавшим его к кресту. Потому Сын Божий был выше всех, душа его простила, отпустила страшный грех. Десятки людей шутили, восхищаясь: «Крис, ты — святой!» Но он не был святым. Он ни разу не видел в глаза воплощение Люцифера. Но знал: им был Алан Трэверс. Крис не мог простить его, как простил Иисус своих мучителей. Эванс не сомневался: на то, что сделал с ней её муж, сам Бог не закроет глаза. Ни одно покаяние Алана не смоет кровь с его рук. Та тьма, что он оставил ей, на всю жизнь будет жить в Гермионе чёрным зверем. Это непростительно! — …Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится… «Боже, Господи, помоги! Я не выношу этот крест!» Наконец, дверь распахнулась. Крис облегчённо вздохнул, увидев Драко Малфоя. Вскочил со стула. — Её родители ушли в церковь, я их попросил. Она в критичном состоянии, я не знаю, что… Малфой в помятой лимонной мантии склонился над ней. Она, увидев его, замолчала и замерла, попятилась назад, прижимая головой влажную подушку к изголовью, уставилась шокированными глазами. — Я не знал, что делать, Боже, у меня не получалось, а чего бы и стоило ждать… — Хорош причитать, — раздражённо цокнул Драко, дотронувшись до взмокших на лбу волос, — не мешай! Малфой взял её дрожащие ладони в свои руки, наклонил голову в бок, приблизился к лицу. Она не испугалась ни его обожжённой кожи, ни белого заплывшего глаза. Лишь молча захлопала ресницами. — Ты кто? Пусти! — Она рывком одёрнула ладони. Тогда Драко бесцеремонно схватил её за руки и, сев на постель, потянул на себя. Он прижал Гермиону к согнутым коленям, склонился. Лоб его коснулся её лба. — Закрой глаза, услышь меня и иди на мой голос! — сказал Драко твёрдо, выразительно. Словно читал молитву. Свою собственную. Крис знал — магия заставила её послушаться. Гермиона покорно опустила веки. В комнате стало непривычно тихо. Слышно лишь, как Драко шептал слова на неизвестном языке, похожем на латынь. Своими глазами он наблюдал чудо: на лицо её через оконное стекло падал столп солнечного света, а каждая чёрточка силуэта сияла белыми неземными лучами. Магию источали пальцы Драко. Эванс сглотнул, вспомнив, что в потной ладони ещё зажато распятие. Он отложил крест, пряча взгляд в пол. Будто был лишним здесь, наблюдая за интимным таинством двух любовников. Если бы его и в тот момент спросили, готов ли он отдать душу ради Гермионы Грейнджер… Он бы не моргнув глазом ответил — готов. Даже зная, его жертва не поможет, не спасёт её. Он бесполезный неволшебник, чей латунный крест раскололся бы на части от чёрной магии. На земном шаре существовал человек, который любил Гермиону сильнее, чем Крис Эванс. Маг, который мог и способен отдать свою душу за неё. Мессия, которому под силу спасти, вытащить из омута. День, когда душа Драко Малфоя соединится с душой Гермионы Грейнджер, настанет — верил Крис. На земле или на небе. При жизни или при смерти. Каждый вечер Крис просит Иисуса, чтобы это произошло при жизни и на земле. И как можно скорее. А что его любовь? Его любовь умрёт немой тайной вместе с ним. Его любовь безмолвна. Но от этого она не перестанет быть любовью.