Выбор

3 января 2001, Окрестности Малфой-мэнора

Холодное солнце целовало кожу. Было странно ощущать цепкие касания мороза на щеках, но не чувствовать его под левым веком. Там всегда теперь жарило. Кожа запечатлела в рецепторах адское пламя рук Трэверса. Для Малфоя не было важным называться красавчиком, хоть он все школьные годы гордился своим смазливым лицом. Прошёл год, но ощущать на себе уродливую сморщенную кожу, испещрённую рубцами, похожую на складки между гусиными лапами, было странно, непривычно, дурно. Драко сморгнул снежинки, мягко ложащиеся на веки, натянул капюшон, задерживая согнутые пальцы на плотных шнурках. Замер в раздумьях. — Уинстон, ко мне! — Астория хлопнула в ладоши, нагнулась. Послышался звонкий лай. Уинстон нёсся на всех парах, вытаращив глаза, разметая в стороны сухой снег. В зубах зажал толстую ветку. Наивное, глупое, неразумное существо. Скотч-терьер; она купила его в Париже, куда они летали в свадебное путешествие. Та роковая осень. Проклятая, чёрная, холодная, перерастающая в зиму. Астория протянула руки к Уинстону и подняла его. Прижала доброго до дурноты пса к груди, высунула из его пасти палку, откинула её. Горячие слюни капнули на шубу, склеивая тёмно-серые ворсинки. — Ты наклонись так ещё пару раз и спровоцируешь преждевременные, — едко бросил Драко, опустил окоченевшие пальцы в карман худи, нащупал пачку сигарет. Она и глазом не повела на его грубость. Привыкла, Драко был уверен. Астория потёрлась щекой о ворсистую голову Уинстона. Уинстон в ответ облизал горячим длинным языком её подбородок. Астория звонко рассмеялась. И отчего-то, наблюдая за ними, Драко улыбнулся. Уголки губ непроизвольно поползли вверх, а рука потянулась к округлившемуся животу. Сигарета выпала из зажатых пальцев. Сердце будто бы шептало — положить ладонь, ощутить сквозь слои плотного меха движения Скорпиуса. — Он снова пинается, — Драко усмехнулся на выдохе, зарылся носом в чёрные волосы, пуша их в разные стороны. Малфой горячо дышал в затылок, нежно гладя Асторию по животу. Даже Уинстон, высунув язык, замер на руках, изо рта его струился пар. Бег времени остановился. Ему казалось — Фортуна наконец-то дала добро на счастье, на попытку полюбить Асторию и эту фривольную жизнь среди роскошных владений и десятков залов мэнора. Было одно но. Жизнь безвозвратно изменила судьбу год назад. Драко Малфой уже сделал свой выбор, пойдя по кривой ухабистой дорожке. Глупо надеяться, что разбитая в тёмном, непроглядном лесу тропинка выведет на гладкий, отшлифованный серым асфальтом участок. Верите или нет, он так устал, что поверил: сказка с Асторией, которая была слишком уж хороша, закончится счастливым эпилогом.

***

30 ноября 1999, Париж, 7:00

Напротив них в зале ожидания аэропорта сидела девушка с разодранным лицом. Магла читала стихи на чужом языке. Драко, кажется, немного понимал смысл слов. Благодаря отцу с его Дурмстрангом и учебниками русского. Даны мне были и голос любый, И восхитительный выгиб лба. Судьба меня целовала в губы, Учила первенствовать Судьба. Устам платила я щедрой данью, Я розы сыпала на гроба …Но на бегу меня тяжкой дланью Схватила за волосы Судьба! Всё в Драко пылало от злости. Он стучал носками туфель. Рядом скулила эта псина, которую Астория прижимала к груди. — Тщ, Уинстон! Под манжетой рубашки мерцала дуга браслета. Как сирены мчащих магловских неотложек по шоссе. Сумятица с ним началась ещё вчерашним поздним вечером. Их свадебное путешествие в Париже было чистым фарсом. По факту новоявленные муж и жена даже не обедали вместе, жили в разных номерах. Он знал, что Астория только и ходит по бутикам, спускает несметные запасы франков. Ещё и игрушку себе купила — гавкающую, слюнявую, мерзкую. Что делал Драко? Он тонул в захлёстывающих его воспоминаниях, осознавая, что противиться бесполезно. Не было ни дня, когда он не вспоминал примерочную и не бичевал себя за мерзкий нескладный характер. Держа в одной руке потный от растаявшего льда стакан огневиски, в другой — ветхую страницу фолианта по медицине, он словно приворожённый смотрел на мигающую панораму вечернего Парижа. С одной стороны — Эйфелева башня, играющая миллионами огней, с другой — циклопический Нотр-Дам с тёмными протыкающими небо шпилями. Слёзы душили горло. Он не понимал: как можно было любить её так же сильно, как и ненавидеть. Париж. Сакральный для него город, в котором он понял, что влюблён без памяти. Отважился на безумное решение. А она проткнула его сердце играючи, словно мячик иголкой. Нет! Без неё здесь не было счастья! Ему никогда не собрать расколовшуюся душу воедино! И вот ночью, прикорнув на широкой застеленной кровати, Драко вскочил в поту. Браслет зло мерцал под тканью манжеты. Всё внутри стрекотало, билось в странной тревоге и опасливом предчувствии. «Нужно в Британию! И как можно скорее!» Он глянул на часы — вылет через несколько часов. У Драко нет ни порт-ключа, ни возможности его достать. Что толку, если послать за ним Тинки? Пока недальновидная эльфийка достанет ключ, уже подадут такси в аэропорт. Ну, окажется он ночью в Хогвартсе — дальше-то что? Привет, Гермиона Грейнджер, прости, Трэверс, покажи свою ручку? А может, она рассказала о браслете Алану и ушлый чернокнижник нашёл способ снятия древней магии? Попросила его сама. А он, дурень, сломя голову мчался через сотни километров из-за светящейся безделушки? Ну уж нет. Под заунывные стихи этой русской Драко сминал губы, каждые тридцать секунд косясь на запястье. Браслет продолжал о чём-то тревожно сигналить. А самолёт как назло задерживали! Да ещё эта мерзкая собака капризно затявкала. — Ну, Уинстон, мой зайчик, потерпи! — слёзно попросила Астория, прижимая щенячью головку к груди. — Делать нечего тебе было — покупать эту шавку! — зло рявкнул Драко, запуская пятерню в чёлку и массируя голову тыльной стороной ладони. Астория, сидевшая вполоборота, замерла. Её злобный взгляд буквально испепелил его. Это был их первый разговор после того, как месяц назад они условились жить в отеле раздельно. — Ты серьёзно? «Этого ещё не хватало! Истеричка!» — Хочешь поговорить об этом? — ядовито протянул Драко, устало потирая лоб. — Хочу, драккл возьми! Малфой быстро выдохнул. До этого Астория всегда молчала в тряпочку. Не считая того представления, что она устроила во время летнего обеда. — Как так можно? Я, Драко… я не из простой семьи и… я не уродина! Почему ты не проявляешь ко мне даже элементарного уважения, внимания! Сколько ещё ты будешь жить в иллюзиях? — Чего? — повысил он голос на несколько тонов. Псина пугливо заскулила. Драко, взяв передышку, выпалил: — Не твоё дело, чем я живу, Тори, — издевательски протянул он её имя. — Ты такая, — он оглядел Асторию, — такая… глупая! Ну о чём с тобой можно говорить! Тебя одно интересует, — Драко всплеснул руками, а затем принялся загибать пальцы, — шмотки, шмотки, тряпки, бирюльки, псина! Лицо её побагровело. На глазах навернулись слёзы. — Тебе напомнить основу нашего союза? — он вдруг перестал тонуть в отчаянии и тревоге, принявшись упиваться ядом собственного голоса. — Когда мне будет нужно — ты раздвинешь ноги и сделаешь Малфоям наследников. На этом, детка, твоё значение для этой семьи заканчивается. Астория не выдержала, отвернулась, зарыдала в унисон скулящему псу. — Как можно любить такую долбаную истеричку, как ты? Не из простой семьи она… Он продолжал подначивать её. Злость, клокотавшая в нём, плодилась и множилась. Хотя рождена была из другого разрушающего чувства. Страха. — Ты должна спасибо сказать, что я вообще на тебя посмотрел! И что ты замужем за мной, а не за Ноттом, который огревает пощёчинами и руки выворачивает. Она молча всхлипывала. Сдалась. Один — ноль. Драко с отвращением подумал, что когда-нибудь им придётся переспать. В брачную ночь он не смог. Оставил её с задёрнутой комбинацией, позорно оголённым задом. Трусливо скрипнул дверью, ушёл заливаться огневиски с Блейзом, Панси и Марго. Губы его зло кривились, когда объявляли посадку на рейс. Запоздало встав за ней семенящей, он бегло посмотрел на незнакомку. Сумасшедшая откинула голову, провела невидимую черту указательным пальцем у шеи. Жутко высунула язык, беззвучно засмеялась. Драко опешил. Ноги понесли вперёд.

***

30 ноября

Молочный туман, растекаясь паром, окутывал сонные окрестности Уилтшира. Трава, которая месяц назад была контрастно зелёной на фоне пасмурного неба, пожухла усталой желтизной и уже лежала косыми снопами. Драко нервно отстукивал пальцами по каретной двери. Лениво подпирал щёку рукой. Все эти земли были его по праву рождения, но он никогда не размышлял об этом самом себе разумеющемся факте. Сейчас вот почему-то вспомнилось. Лучше думать о несметном состоянии, когда душу окутывает странная тревога. Словно эти сизые клубы тумана. С того момента, как он сел в кабину самолёта, неведомый страх пробирал фаланги каждого пальца, сковывал существо внутри него. Он закурил. Затягивался каждую минуту, выдыхал дым через раз. Астория демонстративно кашляла. А Драко бросал на неё косые, полные презрения взгляды. Хорошая поездочка — ничего не скажешь! Удачное начало семейной жизни! «Да и похуй!» — Драко вновь опустил глаза на манжету. Казалось, он услышал, как стучат копыта фестралов о щебёнку. Звуки вдруг замедлились. До миллисекунд. Браслет не переставал сигналить. Драко уловил отзвук. Глухо сердце подскочило к горлу. Что-то произошло. Уже. Страшное. Неприятное. Сложное. Ещё чуть-чуть, и он столкнётся с этим самым неотвратимым. Наконец, карета остановилась. Стук копыт фестралов продолжал бить набатом в голову. Вылетая из кареты, Драко думал лишь об одном — напишет, непременно напишет Рольфу, расспросит о происходящем в школе. — Ты куда? — недоумевала Астория, еле семеня за ним. — Нам нужны эльфы… Она лебезила что-то нелепое, пока Драко рвано бежал по широкой тропинке, ведущей к парадной двери мэнора. В лицо ударяла лёгкая морось. Сердце, исколотое тревогой, вело вперёд. Никогда прежде он не следовал так безраздумно его зову. Возле массивных дверей Драко увидел знакомый силуэт в капюшоне. Кажется, он был в форме студента Хогвартса. Или она? Некто склонился рядом с эльфом. — …смогу вам помочь, только когда хозяева прибудут, — нудный бас Робби можно было распознать из тысячи. — …я не уйду, пока не увижу Драко! — девичий, знакомый до боли голос. Секунда. Он остановился на крыльце, переводя дух. — Что нужно? Некто в капюшоне повернул к нему голову. Драко узнал обесцвеченный, схожий с ним вихор и воспалённые глаза на бледном лице. Лавгуд. — Малфой! — Она рванула к нему, вцепилась в манжету белой рубашки. — Случилась беда. — Что она здесь делает? — недовольный голос подала Астория, вдруг оказавшаяся за спиной. — И вообще, Робби, иди разгружай карету! Драко рывком повернулся к жене, оскалился. — Заткнула рот и пошла в дом! — крикнул он, указав на дверь. Она застыла в безмолвном оцепенении, а Драко схватил Лавгуд за рукав мантии и оттащил её прочь. Луна Лавгуд что-то затараторила. Неясное. Нечленораздельное. Глаза окутало той же туманной дымкой, что и поля, на которые он любовался минут десять назад. Драко не понял ни слова. Их смысл расплывался. Одно отстучало в голову точно: нужно аппарировать в Килберн. Немедленно.

***

Органы, казалось, отслаивались, отскакивали друг от друга. В глазах рябили точки радиопомех. Ноги подкашивались. Он едва не споткнулся, почти упал. На Земле вдруг перестали существовать точки опоры. Его окутало чувство непреодолимой катастрофы, разворачивающейся на глазах. Словно он в страшном сне. Несётся в Хогвартс-экспрессе, охваченном адским пламенем. И оттуда некуда бежать: либо гореть, либо сигать с выбитой двери в обрыв. Драко Малфой стоял в толпе зевак. Бледное тело Гермионы Грейнджер лежало на каталке. Её, окутанную паутиной кислородных трубок, заносили в распахнутые двери экипажа. Красно-синяя мигалка понуро отражалась в мокром асфальте. Беспомощный крик её матери навсегда застыл в ушах. Будет приходить к нему каждую ночь в тревожных липких снах. Драко отвернулся и словно сомнамбула побрёл прочь. Ноги предательски заплетались. Морозный воздух бил сковавшие лёгкие. Под рёв сирены неотложки и пересуды толпы Малфой сломал стекло в чьей-то машине. И будто под Imperio повернул ключ зажигания. Онемевшей ступнёй выжал сцепление, надавил на газ. Трясущиеся руки обхватили руль. Два квартала он ехал за скорой, не сводя взгляда с задних дверей, подсвеченных фарами. Словно ждал, что она очнётся, выпрыгнет, распахнув их. Или хотя бы закричит, возвращаясь с того света. Когда они остановились у светофора, Драко со всей дури хлопнул по рулю и заорал во весь голос. Раздался протяжный раздражающий гудок. Внутри было пусто. Словно выпотрошили заживо, оставив ему жалкую беспомощную оболочку. Лондон погрузился во тьму. Лишь неживой свет фонарей освещал его лицо, затерявшееся в чёрном салоне чужого бьюика. Драко плакал, орал, хрипел. Карета скорой троилась в глазах. Мигающая красно-синяя сирена бликами гуляла по тёмному салону. Треклятый красный. Он нажал на педаль тормоза в пол, опёрся лбом на руль. Начал биться, захлёбываясь в соплях. — Ты виноват! Ты виноват! Ты виноват! Ты виноват! Ты виноват! По мере того как Драко жал дрожащей ногой на газ, в голову стучало осознание многих вещей. Он не ощущал себя здесь, за рулём бьюика. Драко Малфой ощущал себя полным ничтожеством. Слабаком. Вошью. Он поджал губы, шмыгнул носом. Все эти мэнорские земли, счета в Гринготтсе, хоромы. Несметное количество денег в кошельке. Деньги. Деньги. Деньги. Да подтереться теперь этими деньгами! Какое значение они сейчас имеют? Стоя в толпе неприметным прохожим, наблюдая за тем, как её увозят, Драко вдруг понял, что состоит из безделушек. Все его дорогие костюмы, трёхэтажные гардеробные… Да выверни в мэноре все ящики с драгоценностями и обвешайся с ног до головы, как рождественская ель! Он всё равно останется никем — застывшим в оцепенении трусом. Молча следящим, как драккловы маглы в белых халатах носятся вокруг, пытаются спасти ей жизнь. А он-то что может сделать? Драко не имеет права даже называться колдомедиком — не прошёл обучение до конца. — Грейнджер, не умирай, пожалуйста! — шёпотом молил он, смотря на белые безмолвные двери экипажа. Наконец, они повернули за распахнутые ворота больницы. Карета скорой остановилась. Драко выжал педаль и под визг тормозов вылетел из машины. Стянул пиджак, быстро трансфигурировал его в белый медицинский халат. Ноги его потяжелели, стали каменными. «Иди и смотри! Смотри, что случилось с ней по твоей вине!» Драко пристроился к кучке санитаров, волочивших каталку к приёмной. Он едва ли разглядел белое лицо, запотевшее от испарины. Спокойно прикрытые глаза, словно она уже отошла в иной мир. Он вцепился взглядом в неподвижное тело. Стены, будто отлитые из свинца, сменили уличную прохладу. Кожа её сливалась со светом люминесцентных ламп. Казалось, он несётся на каталке вместе с ней, а всё кругом Грейнджер перестало существовать. Он только и видел, как беспомощное личико бледнеет сильнее, до самого полого оттенка. Ещё чуть-чуть — и Грейнджер, вся такая безжизненная, станет белой, как эта кушетка. Колёса резко лязгнули о порог, тело её подбросило на дюйм. Взгляд Драко невольно скользнул вниз. Белое одеяло, наскоро накинутое, чтобы прикрыть её тело, алело. «Как так?» Малфой остановился, будто бы с потолка на него упал пресс, придавил к полу. Распахнувшиеся двери операционной проглотили кушетку и толпу санитаров. — Мерлин, Грейнджер, выживи, пожалуйста! Прошу, забери у меня всё, но пусть она живёт! Забери лучше меня, не её, Мерлин! В зеркальном потолке Драко видел, как какой-то сумасшедший в белом халате мерил больничные коридоры. Что-то трусливо бубнил, роняя голову на грудь, срывался на рыдания. Малфой бросал отрывистые взгляды на потолок, надеясь, что это не он. Ведь он же не может быть таким жалким и раздавленным!

***

Аппарат издавал ровные звуки, когда он накладывал запирающее на дверь. Значит, жива. Можно выдохнуть. Хотя бы ненадолго. За окном вставало тусклое солнце, пытаясь одарить редкими лучами суетящихся, круживших в заботах людей. Первый день зимы. Жизнь продолжала идти своим чередом, шагая за спешащими прохожими. На диаграмме кривились переменные линии. Жизнь текла в её жилах. Пусть слабая и хлипкая. Но текла. Усталая улыбка просияла на мокром и распухшем лице Драко. Он подходил медленно, крадучись. Его взгляд налип на безмолвные ресницы. Как же ему хотелось, чтобы они дрогнули! Чтобы она распахнула веки. Чтобы карие радужки вновь ласкали, щекотали его задорно. Услышать бы её смех. Хотя бы раз. Нет, он просит слишком много у Мерлина для одного дня! Драко склонился над ней. Она лежала словно восковая кукла. Лёгкая, казавшаяся бумажной, синяя рубашка прикрывала наготу. Лоб и скулы всё ещё блестели в испарине. В отражавшейся влаге купались розовые рассветные лучи. Он осторожно коснулся наружной стороны ладони, в которую был вставлен катетер. Дрогнул, боясь задеть его. — Вот мы и встретились, Грейндж… — слёзы беспощадно брызнули. Слова ответа вырвались у него из уст. Он представил, что Гермиона жива, Гермиона разговаривает с ним. — Встретились, Малфой. — Позволь, я посмотрю твою руку. — Конечно. Драко обошёл кушетку с другой стороны, присел на край кровати. Аккуратно приподнял левую кисть, лежавшую на одеяле. На месте браслета въедались красными уродливыми шрамами пузырящиеся ожоги. Рот его по наитию раскрылся, но крик злости и отчаяния застыл в груди. Безмолвное «а» царапало горло, вырываясь наружу бессильным шипением. Слёзы снова жгли и щипали шершавые от рыданий веки. Он так хотел целовать шрамированное запястье. Вот только не достоин был ни руки её, ни мизинца. Потому что именно он проебал всё. Во всех ситуациях Драко не хватило немного смелости. Нужно было набраться сил и спросить у неё тогда, в библиотеке, что произошло между ней и Трэверсом. Сколько у него было шансов? Десятки! А ещё надо было сорваться в тот вечер с Астрономической башни — бегом, на метле, да хоть камнем рухнуть, — но остановить ту роковую ошибку, поцелуй. Да даже если бы он не смог совершить невозможное в тот майский дождливый день… Было необходимо набраться чуть-чуть смелости и подойти к Гермионе, чтобы поговорить, рассказать правду об этом сраном изверге. Втолковать — ничего не выйдет с ним, не вытянешь, сломаешься. Или, в конце концов, выслушать её в примерочной! Она ведь, драккл дери, умоляла его поговорить, взгляд просил о помощи. А Драко Малфой, как обычно, повёл себя как сукин сын! Чуть-чуть не дожал здесь, чуть-чуть проебал там. А в итоге всё наворотилось снежным комом. Теперь-то комочек перерос в мегалит. И Драко будет последним ублюдком на этой земле, если не разнесёт его в клочья! — Я не знаю… — теперь вот он у её постели захлёбывался в рыданиях, стонал, проклинал себя, — правда… я не знаю, как просить о прощении. Он зло вскрикнул. Обрывисто и жалко. Как скулящая псина Астории. Обтёр мокрые щёки отдёрнутым рукавом белого халата. «Ты тряпка, Драко, половая обмякшая тряпка! Соберись! Мужик ты или нет?!» — внутри проснулся хорошо знакомый голос. Интонирующий. Вкрадчивый. Призывный и ядовитый. Голос отца. Казалось, над ним схлестнулись грозовые облака, ударили звонким грохотом, взывали к действиям тревожные звуки протяжного горна. До него дошло, что необходимо сделать. Он сжал обескровленную, неживую ладонь. Драко отомстит за неё. — Я… — Малфой схватил грудью воздух. Но кислорода не хватало. Он захлёбывался им, словно рыба, выброшенная на берег. — Обещаю тебе. Я убью Трэверса! Мокрого места от него не оставлю! Не оставлю, слышишь! Кардиограмма по-прежнему отбивала ровные звуки. Кислородная маска потела от дыхания. Тогда Драко отпустил запястье, вытянул правую ладонь перед собой, прикрыл глаза. Терпеливо стиснул зубы, на секунду предвещая картинку, которую ему предстоит увидеть. Ладонь Драко просканировала беспомощное тело, словно лазер. Сверху вниз. Вырванные с корнем волосы, рассечённая от ударов губа, наскоро заживлённые магией гематомы на лице. Следы удушения. В горле застрял комок свернувшейся слюны. Большой и твёрдый как камень. Он еле сглотнул, судорожно опуская ладонь. Матерь божья! Что же он делал с ней… Ожоги. Не только от расколотого браслета. По всей спине. Длинные тонкие полоски. Словно он… Он что, как Трэверс-старший, прикладывал к ней раскалённую кочергу? Драко сжал губы и прикрыл их запястьем, борясь с приступом накатывающей тошноты. Самое страшное ждало ниже. Промытый от таблеток желудок. Пустой, сворачивающийся в комок, не способный переваривать твёрдую пищу ещё несколько месяцев. Это если она выживет. Он боязливо дёрнул головой, спуская ладонь ниже. Игнорируя обломанные до мяса ногти и сбитые костяшки на ладони. Она боролась до последнего, чтобы вырваться. Так почему… почему ты наглоталась таблеток, Гермиона? Боже, Мерлин, Господи! Драко, хмыкнув, зажал рот рукой, боясь — вывернет. Разрывы прямой кишки. Незначительные. Умело заштопанные. А рядом… опустошённое чрево. Малфой взревел, хватая ртом воздух. Словно рукой перекрыл себе доступ к кислороду. Внутри стало так тяжело, будто в глотку напихали гравия. Беспомощные слёзы брызнули, крупными каплями спадая на белое одеяло. Ей не стать матерью. Не сможет. Не получится. За что ей всё это? Драко откинул голову, глотая непрекращающийся поток горчащей соли. Ещё тогда, в Париже… он старался не забегать вперёд в безначальных мечтах, считая её беременность такой далёкой. Драко так хотел, чтобы их было трое: он, она, их ребёнок. Когда-нибудь ребёночек точно бы был. А теперь… теперь это сто процентов невозможно, несбыточно! — Гермиона, пожалуйста, пожалуйста… — вдруг затараторил он, срываясь на истеричный крик. — Я не имею права… говорить о любви. Но я исправлю… Я исправлю всё! Ты выживешь! Ты будешь жить! Начнёшь всё заново. Я помогу. Я буду рядом! Ты встанешь! Только прошу — не вздумай умирать! — Драко взял её за руку, сжал. — Держись! Жди меня! Он бросил беглый взгляд на бледное лицо, завешанное кислородной маской — единственным видимым сигналом о теплящейся в ней жизни. Веки оставались недвижимыми. Ресницы оставались недвижимыми. Вся она была скованной, словно лежала в гробу под саваном. Только слёзы её бежали тонкими руслами рек по щекам. Гермиона слышала. Сердце ему нашёптывало, подсказывало — да, она слышит его прямо здесь и сейчас. Драко быстро трансфигурировал попавшуюся под руки мелочь в маленький флакон для зелья и принялся собирать тонкие солёные струйки. Он увидит горькую, как её слёзы, правду. Драко сможет! Выдержит! Теперь не сможет не выдержать! Он будет стоять за неё до конца. Ради неё он разъебёт всех: вздёрнет Трэверса, вздёрнет аврорат, вздёрнет каждого, кто посмеет подойти к ней! И даже если ради этого придётся положить свою жизнь на алтарь, чашу весов — он положит. Если ему скажут отправиться за ней в преисподнюю — он отправится!

Когда все мои переменные станут постоянными, Когда взгляну в последний раз на мир глазами стеклянными, Когда потухнут зрачки, Когда выпрямится и запищит кардиограмма, Когда налипнут на небесный магнит мои двадцать с чем-то граммов, Оставив тело внизу, как обувь у храма, Я буду тебя любить.

Noize MC, Без нас