Выбор

3 декабря 1999, Больница Св. Мунго

— Драко, я не понимаю — я тебе мальчик на побегушках, что ли? Кем ты себя возомнил? Сибаритом херовым? Тебе лет-то вообще сколько? Девятнадцать? Может, пятнадцать? Сказано было — никаких поблажек здесь нет с фамилией Малфой. Вообще с какой-либо фамилией. Либо работаешь, как мы, либо катишься к дракклу! Уингер преграждал вход в Мунго. Так комично раскинул руки! Драко блуждал взглядом то с линялого манекена с отломанными руками, то на суровое лицо Тоби, то на расколотую витрину и битые стёкла на асфальте. Настроен наставник серьёзно, ничего не скажешь. А как ещё Уингер должен реагировать на месяц отсутствия одного из интернов? Минус две рабочие руки в сутолоке бесконечного приёмного покоя! Там вечно тянулась длинная вереница людей. Тобиас (так с ехидной коверкали его имя стажёры) всегда ворчал, что на огромную Магбританию одной больницы Мунго катастрофически не хватает. Его, лучшего врача, не то что Министерство — коллеги не слушали, навесили ярлык «с тараканами» и мысленно послали в адское пекло. Малфой смотрел на Уингера исподлобья, хмуро сведя брови. Тобиас что, извинений ждёт? А в задницу его не поцеловать? — Если ты не пояснишь причину своего отсутствия… Вали-ка ты на хуй, золотой мальчик! Скучно в своих хоромах, видимо, не понимаешь, тут не в игрушки играют! — Поясню, — буркнул Драко, скрестив руки на груди. — Личные проблемы. Больше не повторится. Между ними летели злые искры. Малфой вкрадчиво смотрел на трясущиеся мускулы на лице Тобиаса. Тот всё же выдержал паузу и спустя минуту судорожно кивнул, махнул рукой, повернулся к манекену. — Хер с тобой! Пошли! Один хуй никто за такие кнаты не сунется пахать сутки напролёт! Тобиас шепнул пароль манекену в витрине, дабы пройти в больницу. Перед ними раскрылась приёмная Мунго. Всё как обычно, Драко было не привыкать к картине: толпа чихающих, кашляющих, с неумело перебинтованными конечностями. Отдельной кучкой — бедолаги, экспериментирующие с приготовлением зелий и созданием заклинаний. Создание заклинаний. Многоступенчатая Анимагия. Под нахлынувшими воспоминаниями Драко остановился в потоке гудящей толпы. Его тут же задели плечом. Он продолжал стоять на месте, словно остолбенев, и безмолвно следить за Тобиасом, прорывавшимся вперёд. Глаза смотрели на толкающиеся фигуры в бесформенных блёклых мантиях, а в голове друг друга сменяли страшные кадры сродни магловским снафф фильмам. Сука! Нырять в Омут памяти — всё равно что пытка! Да, он видел всё! Грязный Элэй в том числе. Как Трэверс вертел её везде, словно столбовую проститутку. А она… верила ему! Потому что была нежной и хрупкой, как распустившийся цветок. А Трэверс — дьяволом, прикинувшимся прекрасным принцем. Но самая страшная правда открылась в самом начале. Теперь Малфой не знал, как будет разговаривать с матерью. Как смотреть ей в глаза? Как называть нежным словом «мама» эту подлую женщину! «Ты же ведь такая хорошенькая, Гермиона, не трать своё драгоценное время на того, кто не любил тебя и никогда не полюбит! Найди того, кто примет тебя такой, какая ты есть, настоящей!» Хотелось плюнуть. Но Драко истерично закивал — гнев из-за подлого вранья матери вновь застлал глаза. Страшно думать, что самый близкий человек разнёс твоё счастье в щепки! В руки прилетел лимонный халат. Драко едва успел поймать его. — Ты снова чем-то недоволен? — Тобиасу лишь бы найти повод. — Если нет — сделай своё аристократическое лицо проще! Малфой, продираясь через толкотню, следовал за Тоби. Скулы сводило от досады. Как он кричал, рыдал над котлом! Но не мог остановиться! А потом, будто вгоняя иголки под ногти, проматывал её воспоминания, как киноплёнку. Ещё и ещё. Зная, что будет снова орать и плакать. Лишь цель найти зацепки в прошлом заставляла пробиваться сквозь смыкающиеся тернии безысходности и черноты. Трэверс ломал Грейнджер. Ломал медленно, степенно, умеючи. Не торопился, зная — в запасе много времени. — Бери в руки Прытко Пишущее и становись опрашивать! Теперь Драко обязан всё расхлебать! Даже если глотать придётся дерьмо, не закрывая рта! Теперь ему точно не отказаться от Колдомедицины, как бы сложно ни было! Он обязан доучиться, обязан помочь ей реабилитироваться, встать на ноги. Перед Драко остановился парень с усыпанным драконьей оспой лицом. Губы опухли настолько, что слова из него вылетали обрывками и безразборным мычанием. Малфой беспомощно завертелся по сторонам. Драккл дери — от Тобиаса и след простыл! А люди всё множились и множились, создавая опасную давку в и без того тесном вестибюле. Другие интерны с бледными лицами терялись в потоке клянчащих пациентов. А никто не говорил, что будет просто. Устало выдохнув, Драко обернулся к одной из привет-ведьм, суетящейся у стойки. — Где маска? Эй! Слышь! Никто не обратил внимания. — СЛЫШЬ, МАСКА ГДЕ?! ТАМ ОСПЯНОЙ ДЫШИТ НА МЕНЯ! Я НЕ БОЛЕЛ! Только тогда женщина подняла на него пустые глаза. И, смотря сквозь него, выпалила: — Вали-ка ты, мальчик, ищи свою маску хоть у драккла в заднице! Не видишь — работаю! — Мальчик! Ты как со мной разговариваешь? — А кто ты есть? Сын важного пса? Либо помалкивай, иди работай, либо вали в Министерство, там тебе будут лизать задницу! Он бледнел, немел от оскорблений. Буря внутри кипела, бесновалась. Как эта падаль смеет разговаривать с ним? С чистокровным наследником древнего рода? Да у него денег столько, что он может всю Британию этими больничками застроить! Драко обернулся. Больные, стоящие в очереди за оспяным пациентом, толкались локтями, орали, требовали доктора. Ничего не оставалось, кроме как натянуть халат, схватить со стойки пергамент, Прытко Пишущее и, прикрыв локтем нос, войти в толпу дурнопахнущих людей.

***

3 декабря 1999, Малфой-мэнор, 19:00

Как оторвавшееся колесо катилось вниз по горе, чтобы рухнуть в разверзнувшуюся пропасть, неминуемо неслись и события. Драко Малфой казался непринуждённым, греясь под тёплым пледом у камина. Неприступный мэнор защищал его во время правления Лорда, напоминая режиму о привилегии собственной фамилии, укрывал и после падения диктатора. Сейчас стены тысячелетнего замка ограждали своего сына от мятежного мира. Вот только не скрыться от самого себя. Не отбиться от съедающей изнутри совести. Не отмыться от собственной трусости. Кровь её была и на его руках. Страх неизвестности прошлогодним майским вечером — ничто по сравнению с ужасом, накатывающим сейчас. После того, как Драко покинул палату Гермионы, он послал Рольфу Патронус. Они встретились сразу же, в Дырявом Котле. Скамандер рассказал, как вместе с Полумной вызволял Гермиону из покоев, как та обратилась в хорька, как они оказались дома в Килберне. Рольф сторожил Гермиону, прежде чем аппарировать на собрание в Хогвартс. Он клялся Драко: никаких изменений в её настроении не заметил. Напротив, как только она выбралась из покоев Алана, была слишком бодра для своего разбитого состояния. Ну не могла она просто так взять и наглотаться таблеток от отчаяния. Что-то случилось! Он хлебнул огневиски. Завертел в руке самовоспламеняющееся послание от Рольфа, не осмеливаясь открыть. С каждой секундой Малфоя колотило сильнее. Глубоко вобрав воздуха, он всё же надорвал краешек. Глаза бешено побежали по прыгающим строчкам: «Драко, привет. Новости плохие. Постарайся читать тщательно и запоминать детали. Как ты понял, письмо уничтожится после прочтения». Плохие новости! Кто-то сомневался, что они будут хорошими? «…Я тут же доложил МакГонагалл о том, что видел. О каждой детали. И в знак доказательства отдал ей воспоминания во флаконе. Минерва посмотрела их. Я никогда не видел, чтобы её лицо было столь мрачным, каменным. Она приказала действовать осторожно. Вернее, взять паузу на создание плана, стратегии…» Какая стратегия, раздери драккл? «…Она пообещала вызвать Алана к себе, чтобы задать вопросы и узнать, где Гермиона. Он пришёл к МакГонагалл на следующий вечер. Ночью, после того как они поговорили, я получил от неё сову и явился в кабинет. Она без обиняков сказала, что дела плохи, что действовать придётся долго и аккуратно. Она спросила Алана, почему Гермиона не проводит занятия, почему не выходит на связь, не получает Патронус? И вообще — она в Хогвартсе? Ни слова о пропаже, ни тени подозрения со стороны Минервы. Алан, конечно, хитёр. Это, прости за выражение, такая сука… Змей, который укусит, даже после того как ему голову отрубят. Сделал скорбное лицо, трясся как щенок. Чуть ли не плакал. Мол, с Гермионой они поругались, и та ушла. Наверное, к родителям. Но он очень переживает, к родителям наведываться не хочет, так как они не ладят с ним. И начал плести ахинею, что сам уже переживает за неё, на его Патронус она не отвечает тоже. И такой выдал ещё: «Директор МакГонагалл, давайте пошлём прошение в аврорат, если она через пару дней не одумается и в школе не появится». Бил в грудь, что возглавит поиски, потому что любит её больше жизни. Но финальное… Он сказал, что боится, мол, подумают на него в аврорате завистники и всякие гадюки подколодные, что он, видный начальник, сам свою жену сгубил. Клятвенно выдал, что и воспоминаниями поделится, и перед Визенгамотом на колени встанет. Но не мог он и пальцем тронуть Гермиону! Гнида! Пишу, и руки трясутся от злости! Представь — он через стенку от меня дышит! Я и Минерва думали, перебрали возможные варианты действий. Говорили до утра. Да, она может подать прошение в аврорат о пропаже преподавательницы Хогвартса, тогда дело будут расследовать на официальном уровне. И в аврорате местоположение её раскроют быстро, несмотря на то, что она без палочки. Но представь: забирать её из магловского госпиталя, сколько возни, бумаг, переговоров с департаментами. И Трэверс официально будет потерянным мужем, трясущимся за безопасность жены. Во-первых, он без труда подделает свои воспоминания, если уже это не сделал. Во-вторых, это уже слова МакГонагалл… Но я считаю иначе, Драко! Она настаивает на том, что Бруствер… просто в открытую не уберёт начальника аврората. Потому что это скандал! Это подрыв авторитета Министерства и всего строя! Трэверс — очень и очень одиозный. За ним давно тянется шлейф семейки. Но он доказал свою преданность мировому сообществу, пятнадцать лет проработав в аврорате. Слухи ходили о нём разные, но никто не хотел их проверять. Успешные расследования, облавы оборотней, псов… Трэверса взяли начальником на страх и риск, потому что кто, если не он? И вот теперь представь — история с поруганной героиней войны всплывает. Журналисты, гражданское общество… Год прошёл с войны… Люди не отошли, говорит МакГонагалл, могут встать, вспомнить все грехи Министерства при режиме Лорда. Да Гермиона очнётся и тут же окажется на скамейке потерпевших. Какой это стресс! Ущерб репутации! Ей ещё жить и работать!» Руки шли ходуном. Его вновь атаковали тревога вкупе с виной. Драко снова терзался, что упустил любимую, отдав сопернику… «…Она ещё не очнулась даже. Но ты же говорил, что работаешь над этим…» В самом деле Драко не работал. Потому что она погрузилась в кому после попытки самоубийства. А это — далеко не его уровень. Скорее магловские врачи помогут, чем он. Хотя… ни один доктор не справится. Вероятно, тут дело за организмом. Так-то она может и годами проваляться в таком состоянии… Нет! Драко не допустит этого! Он обязательно найдёт выход, чтобы спасти её! Все фолианты в подвале перероет, но найдёт! «…Директор приняла два решения. Сообщить обо всём Брустверу на аудиенции. Второе — уволить Трэверса. И, откровенно говоря, последнее сделать непросто. Найти тот же повод для увольнения, когда он исправно исполняет свои обязанности…» — Да гнать его в шею! — рассвирепел Драко и со всей дури скинул стакан огневиски со стола. «…Но она пообещала выпроводить его из Хогвартса до Рождества. И заверила: она всецело верит нам, на нашей стороне, на стороне Гермионы. И будет бороться за нас, делая всё, что в её силах. Из аврората, Драко, его просто так не уберёшь. Я думаю, будет заговор. Серьёзный заговор между министром и авроратом. И чувствую я… хер нас посветят в него… И вообще… Не хотел писать тебе. Придётся. Пишу, и слёзы на глазах. Моя Глэдис. Она мертва. Зверски убита. Я знаю, кто это сделал. Ты тоже. Он отвратительный. Не понимаю, как Гермиона могла выйти замуж за такого монстра». Драко увидел расплывшиеся на пергаменте буквы. Самому захотелось зареветь. Хорёк-то, сука, тут причём? Тупо саднило в груди. Жалко зверушку. Письмо сгорело. Магическое пламя лизнуло подушечки пальцев. Он взглянул в окно на беснующуюся вьюгу. Процесс пошёл. Оставалось только ждать. Драко — не стратег. Драко — не политик. Он всего лишь врач. Точнее, пытается влезть в шкуру колдомедика, прижиться в том несуразном сумбурном мире стерильных палат и лимонных халатов. Хотя все в Мунго видят его насквозь, настоящее обличие холёного аристократа. И как ему сунуть нос в Министерство? Как понять, что за заговор против Трэверса там плетётся? Через дядю Брутуса? Ещё чего! Семью в это впутывать бесполезно и себе дороже. Через Скамандера? При всём уважении к Рольфу игрок он слабенький. И всё же Драко винил Скамандера, что оставил Гермиону одну. Под его присмотром… она физически не смогла бы наглотаться таблеток. Встав с кресла, Драко нервно заметался по спальне, словно заключённый в спиритический круг. Что делать? Что делать? Что делать? Он морщил лоб, сжимал ладони в замок, грузно ронял голову на грудь. Святой Поттер! Точно! Золотой, зацелованный в жопу мальчик! Да ещё и аврор! Драко непременно должен наведаться в Годрикову впадину! Не сейчас — через пару недель! И пусть только шрамоголовый не заговорит с ним!

*** 22 декабря, Годрикова впадина, 21:00

Хлопья оголтелою кручей царапали лицо. Снег заметал таявшие следы. Драко понуро плёлся по мощённой твёрдым камнем дорожке. Скрюченный от отчаяния, как побитый пёс. Голова гудела после дежурств в Мунго. Малфой буквально поселился в больнице. Он брался за всё: переносил утки, обходил по утрам сумасшедших с пятого этажа, поздними ночами ассистировал Тобиасу на тяжёлых операциях. Каждый день, ровно в девять вечера, Драко аппарировал в магловскую больницу к Гермионе. Рассказывал ей о том, как проходят будни в Мунго, о зануде Тобиасе, о глупеньких сестричках и сопливых интернах. Он часто смеялся, пересказывая забавные случаи в приёмных, ординаторских, операционных залах. И замирал, когда вместо родного голоса слышал бесцветные отрывистые звуки кардиограммы. В редкие часы, когда ему не находилось дела в Мунго, Драко переписывал всплывающие в памяти содержания пергаментов по многоступенчатой Анимагии. Он даже погрузился в их с Трэверсом исследования — лишь бы не думать лишний раз о министерских интригах. О том, что он, наследник великого рода и сын прежде сильного игрока, не может влиять на решения, принимающиеся в кабинетах высоких чинов. Иной раз, когда к ней в палату ломились с неожиданным вечерним обходом медсёстры, Драко быстро обращался в птицу. Тогда девицы, удивляющиеся заевшему замку в двери, ещё сильнее удивлялись, когда видели мечущегося по палате Гермионы Грейнджер белого голубя. При закрытых окнах. Три недели пролетели быстро. Всё вокруг заполонил сказочный дух Рождества. Хоралы, снежинки, плетёные венки и ряженая хвоя казались насмешкой. Как весь мир продолжает жить, когда его Гермиона на пороге смерти? Застряла где-то в Царстве теней… А Министерство? Рольф отнекивался и в письмах, и при встречах. Клялся, что не знает ничего! Вот и настало время побеседовать с Поттером. Драко подошёл к дубовой двери, на которой наивно висел венок из остролиста, увитый нелепыми красными лентами и пластмассовыми колокольчиками. Он, брезгливо сжав губы, постучал в дверь. Перед ним пронеслась картинка: Поттер целует рыжую под омелой. Почему Драко так тошнило от чужого счастья? Дверь отворилась. Поттер не сразу обратил внимания на гостя — перекрикивался на ходу с Уизлетой. Видимо, та хлопотала на кухне. А когда перевёл взгляд на крыльцо, лицо его приняло весьма потерянное выражение. То было ненадолго. Аврорский гонор не заставил ждать. — Малфой? — Поттер! — Ты что тут забыл? — кисло, больше с неохотой протянул посмурневший Поттер. — Милый, кто там? Вот и Уизлетта выскочила на порог. Красный фартучек в белый горошек. Сдохнуть от умиления! Слизывала на ходу с деревянной плошки тесто. Увидела нежданного гостя — поперхнулась. — Поговорим, Гарри Поттер? — монотонно выделил Драко имя, дав понять Джиневре, что её присутствие не нужно. — На улице, — отрезал Поттер, ограждая жену от Малфоя хлопающей дверью. Он бесцеремонно прошёл по крыльцу, очистил магией заметенные снегом порожки, присел. Жестом пригласил Драко расположиться рядом. Закурил. В отражении припорошенного крыльца гуляли светодиодные огоньки. Синие. Красные. Зелёные. Жёлтые. У людей праздник скоро, а ты, Драко-то, что припёрся? Думаешь, им есть дело до Грейнджер, валяющейся в коме? Как бы то ни было, он уже здесь. Ничего не оставалось, как присесть рядом, достать сигарету, закурить и начать разговор. — Как дела в Министерстве, аврор Поттер? — начал Драко в своей ядовитой манере. Поттер нервно поперхнулся дымом, поправил пенсне. И, не смотря на Малфоя, сердито спросил: — Ты зачем сюда пришёл? — Не догадываешься? — Драко наклонил голову, пытаясь перехватить его взгляд. — Я задал прямой вопрос, — сквозь зубы процедил Поттер, отрывисто затягиваясь. Драко не курил. Сигарета тлела между пальцев. Миссия «расколоть шрамоголового» занимала куда больше внимания. — Ммм, — издевательски протянул Драко, — герой войны показывает зубки. Не находишь, что это надо делать в другом месте, при других обстоятельствах и с другими людьми? — Пусть пёс научит меня работать! — Поттер вспыхнул, как спичка, чиркнутая о коробок. — Научу! Не сомневайся! Судя по аврорату, ваше Министерство и правда надо вздёрнуть! — он принялся захлёбываться желчью. — Потому что там ходит кое-что похуже пса! И вы, суки, покрываете его! Драко откинул истлевший окурок в сторону. — Заткни рот! — закричал Поттер, обращая к Драко багровеющее лицо. Малфой горько усмехнулся. Что ему угрозы золотого мальчишки? — Не стыдно, Поттер? — Драко вздёрнул подбородок. Горделиво, властно, слегка деспотично. Посмотрел на яростного Гарри свысока. — Ты ведь всё, пидор, знал. Про Уизела знал. Хули ты молчал, а? Ты и твоя Уизлетта врёте своему плешивому, сбагрили на Гермиону всё! Вы же ёбаные друзья детства! Жрали из одной миски, спали в одном мешке, Лорда побеждали. Хотя, драккл, она умнее вас двоих! Не удивлюсь, если всё делала она, а ты только палочкой махнул в конце! — Ах ты поганый ублюдок! В лицо прилетел резкий удар. Драко не успел опомниться, как оказался в снегу. В кулаке Поттер сжал ткань его пальто. Малфой не боялся поттеровских кулаков. Пусть бьёт! Жизнь уже достаточно отыгралась! Он продолжил поток мыслей, зная, правда для Поттера — страшнее ответных пощёчин. — Она, блядь, как сестра тебе! А ты отвернулся. И пора бы, блядь, повернуться, спасти её! Ты, сука, мир спас! А её не можешь, что ли? Удар. Очередной. Нещадный. В челюсть. Драко сплюнул кровь. — Этот гад всю ночь насиловал её в задницу! Сигареты тушил о её спину! Драко терял голос. Почему-то на этом моменте связки предательски подводили, сипели так, будто он боялся. — А ты, бесчувственный мудень, улыбаешься ему каждое утро! Язык в жопу засунул, герой войны! Да ты должен был первым придушить его! Никто, сука, из нас не помог ей! Поэтому она и решила наглотаться таблеток! Она! Тащила тебя из дерьма… Наглоталась таблеток. Что он, блядь, сделал с ней такого, что она решила умереть? Последние слова Малфой прохрипел зло, едва ли не на последнем издыхании. В глазах стояли дрожащие от растерянности губы золотого мальчика. В сжатых кулаках таял снег, оставляя ледяную воду, теряющуюся в складках ладоней. В глазах Поттера застыли слёзы. Или Драко мерещилось? — Ты думаешь, всё так просто, Малфой? — процедил сквозь зубы Гарри. — Что ты явился весь такой правильный и научил нас, идиотов, жить! Ты понятия не имеешь, что я, блядь, перенёс за этот год и что сейчас, блядь, переношу! Ты ни черта не знаешь, Малфой! Поттер отпустил его, встал, отошёл в сторону. — Вали отсюда! Ты мне ни хуя не союзник! Думаешь, оправдался в суде, охмурил Гермиону, работаешь в Мунго… и теперь ты на светлой стороне? Нет, блядь, ты пёс! И никто, слышишь, никто не снизойдёт до тебя и не будет отчитываться, что происходит в аврорате! Но Драко не слушал эти гнусные речи, лишь вытирал кровь, сочащуюся из разбитой губы, смотрел на чистое звёздное небо. Зимнее и прозрачное. Созвездие Скорпиона. Созвездие Юноны. Созвездие Лиры. Созвездие Сириуса. Светила мерцали. Будто передавали ему сигналы. Правда, взгляд был помутнён, захвачен пеленой душащего гнева, чтобы разглядеть их. Хорошо! Пусть Поттер сливается! Он всё сделает сам! Драко решил: своими руками убьёт Трэверса! И пусть мир летит к дракклу!

***

24 декабря 1999

Мокрый снег летел и таял, не успевая коснуться земли. Кончики белёсых ресниц тряслись от влаги. Лондон звенел: гудели машины, ползущие в заторах, призывно требуя гудком поспешить, дзинькали колокольчики на Рождественских венках, ударяясь о стёкла пабовских дверей. Из динамиков раздавался тромбон, тошнотворное пение Синатры, сидевшего даже у него, волшебника, в печёнках. — С наступающим! — С наступающим, мой хороший! Весь Лондон гудел в предвкушении Рождественской ночи. А Драко… Он был здесь такой же лишний и ненужный со своей печалью, как дорожная грязь на обочинах шоссе. Все эти улыбающиеся, витающие в облаках маглы жаждали пришествия чуда в их серые жизни. Драко же жаждал смерти самого ненавистного ему человека. Он прошёл привычные коридоры магловской больницы словно под забвением. Пути назад не было. О своём решении он должен сказать Гермионе. Пусть она и не услышит. После встречи с Поттером Драко вернулся в мэнор и сразу же отослал записку Алану: «Сукин сын! Жду тебя у Гремучей ивы 24 декабря в 16 часов. Поговорим?» На что тут же получил самовоспламеняющееся послание. «Поговорим!» Драко и сам полыхал от злости, как тот уничтожающийся в ладонях лист. Её безмолвный вид только давал этому поглощающемуся чувству укрепиться. Малфой остановился у постели. Оставалось пятнадцать минут до встречи с Трэверсом. Драко плохо понимал, что ему скоро предстоит. Впрочем, неважно. Важно, что его жгут адским пламенем злость и желание возмездия. И, несомненно, пламя это вырвется, ранит Трэверса. Заставит его пожалеть не только о страданиях, что он принёс Гермионе… а вообще, что родился на свет! В темноте ползла зелёная линия кардиограммы. Пластиковая маска на лице безмолвно потела. Малфой знал: в жилах его течёт кровь сильнейших магов. Кровь Арманда, который был соратником Короля Артура и построил Магбританию, кровь Николаса, который обвёл магическое общество вокруг пальца, организовав публичные казни маглов и отомстив тем за охоту на ведьм. И что, будучи потомком великого рода, Драко не сможет убить какого-то Трэверса? Да он по сравнению с ним — безродный щенок! Драко обязательно вернётся к своей милой со щитом. А потом она непременно проснётся и поправится. И будет жить спокойно и ничего не бояться, зная — этот ублюдок на том свете! — Милая, я вернусь к тебе! Обещаю, не скучай! За окном проехала машина, осветив недвижимое, заплывшее тьмой лицо фарами. Из-за игры светотени показалось — она улыбнулась.

***

Время текло, а пузатая Гремучая ива оставалась неизменной. Смеркалось. В лицо били снежинки. Трэверса ещё не было. Драко затаил дыхание, смотря на величественный мерцающий замок, возвышающийся над снежной долиной. Чернеющие башни, голубые бликующие окна. Наверное, сегодня, как и год назад, там Святочный бал. Боль саднила в груди. Перед глазами стоял вихрь кружащейся звёздной юбки, клином сходящийся холодный свет, подсвечивающий её фарфоровую кожу. Казалось, на губах заблуждал мокрый поцелуй, пахнущий северными ветрами и солью слёз. Но то брезжил мороз. Ледяной. Безжизненный. Сковывающий. — Поговорим? — железобетонный голос, раздающийся в звенящей пустоте. Сзади? Драко обернулся. Никого. Влево? Никого. Прямо! Трэверс зло сощурил глаза, растянул на лице кровожадную ухмылку. Расслабленные плечи карикатурно висели. Будто он выпячивал не только спесь, но и мнимое могущество. Демонстрировал, как по жизни идёт с чёрной магией рука об руку, будто с давней подругой. Драко сжал древко. Глаза застлали снег и туманная пелена злости. — Ты за всё ответишь, Трэверс! — процедил он сквозь зубы. Тот ехидно рассмеялся, театрально прикрыл рот рукой, зазевал, разминая плечи. — Что ж, давай! Нападай, — томно протянул Трэверс. Драко растерялся. Аврор вообще не планирует отбиваться? Почему он настолько отрешён? — Ты подохнешь в муках, Алан! Будешь корчиться, как она! — Драко наступательно, с уверенностью в шаге направился в сторону Трэверса. Взмахнул палочкой. — Crucio! Зелёная волна исчезла так же быстро, как и появилась. Опешив и не поняв случившегося, Драко внимательно оглядел Алана. В руке у Трэверса не было палочки! Он просто перебирал воздух пальцами. Словно кукловод, дёргающий за нитки. — Скажи мне, Драко, — крикнул он насмешливо. — Ты простился со своей Грейндж? Мерзкая тщедушная улыбка, приклеившаяся на лицо, смотрелась демонически жутко. Но Драко не слушал. Снова атаковал Crucio, размашисто рассекая воздух палочкой. Он бросал заклятие одно за другим: Адское пламя, древние заклинания пыток, даже черномагические проклятия Беллы, вдруг всплывшие в памяти. Тщетно. Палочка стреляла в воздух пустотой, словно холостыми патронами. Гнев настолько заполонил Драко, что казалось, он придушит Трэверса или забьёт кулаками. Но, когда между ними оставался метр… случилось невозможное: Трэверс обратился десятками гаркающих ворон. Не успел Драко и глазом моргнуть, как птицы разлетелись в стороны. Хлопок. Трэверс вновь на расстоянии десятка метров. Вдруг он затараторил бегло, высоко. Голос выдавал всю ненормальность, всё сокрывшееся безумие, что годами теснилось внутри под невинной оболочкой. — Ты удивлён? Удивлён, что без палочки? А ты достоин того, чтобы драться со мной дуэлью? Да ты через минуту сдохнешь! А мне так хочется поиздеваться! Драко продолжал атаковать. С каждым отброшенным заклятием дух его падал, сердце сжималось от страха, подскакивало к горлу. Очередной холостой выстрел, очередной промах, отдававшийся горечью. Теперь-то он понял, что взвалил на себя непосильную ношу. В бою с Трэверсом сотрясал лишь воздух, Алану — вообще ни царапины. — С тобой скучно, Малфой, — он снова карикатурно зевнул. — Пора бы заканчивать этот спектакль! К горлу подкатила тревога. От столь осатанелой уверенности, с которой с ним разговаривал его соперник. Против своей воли и своего существа Драко поднял палочку, направил в сторону Алана и выпалил: — Avada kedavra! Рваный хлопок. Без толку. Схлестнувшийся воздух поглотил вспышку. Дьявольский смех зазвенел эхом. Ему вторило гарканье слетающихся ворон. Десятки, если не сотни птиц разом взмыли с крон деревьев. Чёрные крылья закружили над Драко. — Ты похож на прыгающую туда-сюда блошку! Вдруг Алан оказался рядом. Буквально за два-три шага. — Я никуда не спешу, Малфой, — тот на ходу начал стягивать перчатки, складывать, прятать их в карманы длинного синего пальто. — И вообще-то ты звал поговорить! И я пришёл говорить, а получаю что? Avada и Crucio чуть ли не в спину! Некрасиво! Да и планов я не строил — убивать тебя в Рождественскую ночь! Теперь уж придётся марать руки. Драко опешил. Искоса глянул на запорошенную снегом опушку Запретного леса. Птицы продолжали кружить стройными рядами, но благо не гаркали. Неужто придётся отступать? Но как? Бежать в лес и аппарировать? Бежать? Ни за что! Подойди он ближе — обязательно тыкнет палочкой в подбородок, возьмёт Трэверса в тиски. — Ты так и не сказал, попрощался ты с ней или нет! — Не прощался, — прошипел Драко в ответ. — Зря, — Трэверс заиграл бровями. — Душа твоя не успокоится на том свете. — Я пришёл тебя убить, — в голосе Малфоя уже не слышалась былая уверенность. — Ну, смотри, Малфой, я уже мёртвый! — Алан вновь расправил плечи. Он паясничал, раскачиваясь по сторонам, издевался, продолжая протяжно кричать: — Как мне больно! Умираю! Истекаю кровью! На словах ты у нас победитель! А по жизни-то кто? Всё якаешь, якаешь, якаешь! Наподдать бы тебе как следует… Пока Трэверс распинался в красноречии, Драко придумал план отступления: пробежать несколько метров назад, не поворачиваясь спиной и отбиваясь заклинаниями. А на опушке аппарировать в мэнор, где он точно будет под защитой замка. Три. Два. Один. Пора! Только Драко занёс ногу назад и приготовил палочку, как Алан вскрикнул: — Stupefy! Паскуда, тебя никто не отпускал! «Мимо!» — каким-то чудом заклинание не подействовало. Тогда Драко решил сделать вид, что замер, дабы застать Алана врасплох в нужный момент. — Скажи мне, дорогой, — тот растянулся в хищной улыбке. — Ты хорошо подумал, прежде чем палочку заносить в мою сторону?! Положим, сегодня умрёшь. А с Грейндж твоей что будет? Ты вообще понял, что с ней случилось? Что всю жизнь она будет овощем? «Что он несёт?» — По твоему виду тупого остолопа я вижу, что не понял! Грустно, очень грустно! Кто мне теперь помешает добраться до неё, когда ты, Драко, сдохнешь? «Серьёзно? Да, чёрт возьми, он прав!» — Драко прикусил губу. Сжимающееся в кулаке древко палочки, казалось, взмокло и разбухло в потеющей руке. Не успел он осознать фатальность слов Алана, как над ним раздалось грубое Sektumsepra duo! Скорость происходящего вскружила голову. Запах железа. Горячее и жидкое, липнущее к коже. Вороний грай, лопающий барабанные перепонки. Трэверса окутали чёрные птицы, скрыв от Драко высокий деловито скрючившийся силуэт. Малфой, забыв о разъедающей боли и рваных ранах, беспомощно крутил головой из стороны в сторону. По наитию искал скрывшегося в черноте ночи Алана. Смешно. Очевидно, что Трэверс легко спрячется в темноте, а та будет безвозмездно помогать ему. Не догадывался Драко об очевидном: не тьма ведёт Трэверса. Алан и есть тьма. Птицы. Глаза их рассыпанным бисером мерцали в свете бледной луны. Жадные до наживы взгляды были устремлены в него. Чёрные вороны требовательно хлестали крыльями, жаждали расправы. Их когти скребли ветки стволов. Извращённый до гротеска грохочущий смех. Трэверс атаковал спереди, прыгнул на него откуда-то сверху. Улыбка кровожадного маньяка, нависшая над лицом, — последнее, что он увидел двумя целыми глазами. — Я даю тебе выбор, Драко. Последний перед смертью. Левый или правый? Смертью? Малфой что, просто так возьмёт и подохнет?! Оставит Гермиону наедине с этим изувером? «Мама, боже, нет, не хочу умирать!» Вдруг в памяти возник расплывающийся силуэт матери. Её тёплые объятия, юные глаза, уголки, не успевшие покрыться морщинками. Она совсем ещё молодая, держит на руках малыша. Прижимает его к груди. Алан закатил глаза, что-то беззвучно пролепетал губами. Размял шею, тыча палочкой ему в щёку. — Ты не хочешь воспользоваться выбором? — прыснул Трэверс. — Хорошо. Я сделаю его за тебя! Палочка вонзилась в левую глазницу. Драко заорал от адской пронзающей боли. Казалось, не осталось ничего на целом свете, кроме сплошной, рвущей на кусочки боли. «Мама! Больно! Помоги, пожалуйста!» Миг, когда древко крутилось в глазнице, размалывая кристаллик и яблоко в кашицу, длился целую вечность. — Дракклов глаз! — он слышит приглушённый мат Алана. — Ну, пиздец твоему лицу, Драко! Хотя… один хуй, птички полакомятся тобой! Они уже готовы! Красный цвет. В мире ничего не осталось, кроме кроваво-алого. Но даже в тот момент слух ещё улавливал малейшие движения. Рокот крыльев, карканье ворон, ухмылку, ползущую на губах Алана. Запах горелой кожи и плавящейся черепной коробки. Он бы подумал, что Трэверс продал свою душу самым чёрным демонам, ибо от ладони жгло адским пламенем, но в голове стучало одно: «Я не хочу, Мерлин, не хочу умирать, пожалуйста!» Красный цвет. Вороний грай. Мама! Спаси меня! — Ты обоссался, Драко! — кудахчущий смех. — Реально! Штанишки-то мокрые. О, ты ещё и мамочку зовёшь! Только вот сожрут тебя мои дружки и твой второй глаз выклюют! И мамочка не найдёт твои косточки, и выбор твой не решал ничего! Красный цвет. Драко не в силах разжать зажмурившийся цельный глаз. На грудь упало что-то лёгкое, невесомое. — Будешь на том свете, передай палочку своей Грейндж! Кстати, ей я твой глазик и выколол. Только вот не скоро ты с ней встретишься! Не в моих правилах трахать овощей, но… Подыхай, Драко, с той мыслью, что я смогу легко добраться до неё, когда захочу! Смех грохотал в ушах, превращаясь то в гусиный рокот, то в вороний крик. Время перестало существовать, как единица, став эфемерным. Красный цвет сменился чёрным.

***

Она стоит на краю пристани. На горизонте простирается бесконечное море. С кристально-голубой водой, как на глянцевых открытках. Гермиона Грейнджер в своём красном нелепом платье. К нему — спиной, к морю — лицом. Юбку треплет ветер. Ненавистное своей простотой платье в раз становится любимым и самым красивым на свете. Ветер играет шоколадными кудрями. Каждый шаг приближает Драко к Гермионе. Доски скрипят под ногами. Драко боится, что дерево треснет и он провалится в воду. Но что такое рухнуть в тёплое нежное море вместе с любимой Грейндж по сравнению с пережитым! А он что, умер? Гермиона оборачивается. Окутывает его лучезарной улыбкой. Распахивает зажмурившиеся глаза. Тянет к нему ладонь. Что-то говорит. Но Драко не слышит. Вместо слов — бульканье воды. Словно его с головой накрыло волной. Гермиона продолжает говорить. И понимает, что слова не доходят до него. Но улыбка сменяется неразборчивым укором, сведённой морщинкой на переносице. Она недовольна. Она злится. Гермиона обхватывает его предплечье. Трясёт. О чём-то просит. Наконец, Драко разбирает. Читает по губам. Я рядом! Я люблю тебя, Драко! Не умирай! Борись!

***

О Гремучей иве ходило много легенд. Поговаривали, что этот сорт магического дерева изобрёл один из знаменитых магов-селекционеров, дабы охранять свою теплицу от любопытных глаз. Мало кто помнит и знает, как её высадили на территории школы. Но Гремучая ива была таким же атрибутом Хогвартса, как хижина Хагрида, призраки, Запретный лес и миссис Норрис. У дерева был характер и характер определённо мерзкий. Тронь ветви — оно хребет переломает. Птицы Трэверса были столь же кровожадны, сколько и глупы. Перед тем, как напасть на Драко, они решили прикорнуть на Гремучей иве, спящей глубоким зимним сном. Дерево сильно разозлилось, когда его покой встревожили. Пузатые стволы встрепенулись, ветви расшевелились, метлой отгоняя стаю гаркающих ворон. Стряхнувшийся снег кубарем накрыл тело потерявшего сознание Драко. Как бы птицы ни пытались — царство льда укрыло и спасло Малфоя метровой пеленой. Так Гремучая ива спасла жизнь, даже не подозревая об этом.

***

Теперь для него существовал лишь один цвет. Белый. Цвет перерождения. Цвет Рождественского утра. Цвет второго дня рождения. Цвет воскрешения. Снег был везде. Боже, он ощущал его окоченелыми пальцами! Холод действовал благодатно, антидотом для рваных ран. Боже! Я жив! Спасибо! Окровавленный с головы до ног Драко попытался выползти из кучи снега. Тело будто отлили свинцом. Речи и не было о том, чтобы встать на ноги. Только ползти. Из-под покрова тьмы ночной, Из чёрной ямы страшных мук Благодарю я всех богов За мой непокорённый дух. Красная полоса оставалась на девственно белой пелене. Зимнее туманное солнце грело обманчиво. Драко полз, стиснув зубы. Пальцы хватались за рыхлые кристаллики, искали опору. И я, попав в тиски беды, Не дрогнул и не застонал, И под ударами судьбы Я ранен был, но не упал. Он улыбался, драккл раздери! Через боль, через сведённые мышцы, через злые клокочущие мысли о том, что не сможет позвать Тинки, потеряет сейчас сознание и замёрзнет насмерть. — Ти… — прохрипел он, голос не слушался. Даже в таком разбитом состоянии он думал: что ему делать? Просить эльфийку аппарировать его в мэнор? Тропа лежит средь зла и слёз, Дальнейший путь не ясен, пусть, Но всё же трудностей и бед Я, как и прежде, не боюсь. Нет, домой в таком виде никак нельзя! Там родственники, Рождественская ель и куча народа. В Мунго? Там он наведёт своим видом суету. А ему шум не нужен. Теперь Драко уж точно намеревался уничтожить Алана. Он убьёт его! Мокрого места не оставит! Но сначала… надо, чтобы голос хотя бы прорезался. Чуть-чуть. Пожалуйста. Господи, дай мне хотя бы немного сил заговорить… Не важно, что врата узки, Меня опасность не страшит. Я — властелин своей судьбы, Я — капитан своей души. Со злостью он вспоминал, как беспомощно и трусливо рыдал в покоях. Как клял жизнь в самые горькие минуты. Теперь-то жизнь, прежде казавшаяся такой ненужной и эфемерной, стала дорогой и осязаемой. Ценность её можно познать лишь в тот миг, когда смерть в лицо скалится — понимал ползущий по промозглой земле Драко. — Тинки! — захрипел он. — Тинки, любимая! Приди! Эльфийка появилась. — Хозяин, Мерлин! — маленькие ладони, похожие на лягушачьи лапки, коснулись окровавленной спины. Он ощутил прилив спасительной целительной магии по клеткам, благодатно прикрыл глаза. Хорошо! Зажившие раны помогут ему встать на ноги, аппарировать к Блейзу. — Найди… — прохрипел Драко осипшим голосом. — Найди палочку Грейндж! Палочка в считанные секунды оказалась в руках Тинки. На древке, там, где переплетены красивые ветви, виднелись выжженные буквы. Щуря глаз, Драко не мог разобрать слова. Едва сфокусировавшись цельным глазом, прочёл: «Грязной сучке от любимого А. Т.»