Выбор

15 января 2000, Бетлемская королевская больница, Лондон

Здесь не было жизни. Вместо неё — кипенно-белые коридоры, тянущиеся бесконечными лабиринтами. Ровно до этого часа Драко казалось — он привык к стерильной чистоте Мунго и того маленького госпиталя на окраине Лондона. Переступив порог приюта душевнобольных, он ощутил такую невозможную печаль и отравляющую тоску. Каждый из толчеи медперсонала был погружён в свои мысли: никто не обратил внимания на маячащее на фоне незнакомое лицо с жуткими шрамами. А Драко расхаживал с важным видом в белом халате. И считал маглов полными идиотами: уверенный взгляд заменял наличие именного бейджа на груди. А они даже не усомнились в наличии среди них самозванца. Вот только когда Малфой подошёл к стойке и исподтишка стащил журнал пациентов, медсестра обратила на него внимание. Он поначалу игнорировал взгляд, изучающий его исподлобья, а потом было вспыхнул от её наглого: «Новенький?» Овладев собой, Драко выдал спокойно: — В какой палате Гермиона Грейнджер? Треск. Малфой всё же поднял глаза на молодую девушку, сидящую за стойкой. Поплывшая от пота тушь на нижних веках, зубы, противно соскребающие с губ лопнувшую жевательную резинку. — Её наблюдает доктор О’Салливан, — проговорила она надменно, поднесла ручку к локону, накрутила кончик. Наверное, прежнего Драко такое поведение заинтриговало бы, даже возбудило. Сейчас он видел в её похоти лишь грязь и испытывал явное отвращение. — И? — скривил он карикатурно лицо, не желая сдаваться. — Секция B, прямо по коридору. «Мередит», обведённое в сердечко, — так было написано на её бейджике. Медсестра противно хлопнула жвачкой. — А что мне будет за это? — игриво промурлыкала она. — Парня со шрамом у меня ещё не было. Но Драко уже не слышал её, стремительно преодолевая кишащий медиками холл.

***

Не в то утро, когда он увидел её прикованной к постели, мир его перевернулся. Всё изменилось, когда он столкнулся с ней в сознании, лицом к лицу в одиночной палате. Его охватила страшная оторопь вперемешку с жалящим кончики пальцев холодом. Гермиона сидела на постели в смирительной рубашке. И даже не шелохнулась, когда дверь за ним хлопнула. Бледное лицо её было в тон стене. Белая стена, белая постель, белая рубашка. Безжизненно стерильное царство белого было провозглашено в пустой палате. Гермиона смотрела на него и в то же время сквозь. Но даже когда Драко подошёл к ней, вытянул руку, чтобы диагностировать, она совершенно не обратила внимания. До диагностики Драко предполагал, что её накачивают здесь таблетками. Оттого она в оцепенелом безжизненном состоянии. Словно овощ. Овощ? Овощ! «Не в моих правилах трахать овощей, но… Подыхай, Драко, с той мыслью, что я смогу легко добраться до неё, когда захочу!» Знакомая боль пронзила заплывший глаз. Уродливый протез. Последняя разработка. Но лучше с ним, худо-бедно видящим, чем без него. Колдомедику не годится быть слепым. В тот момент, когда Трэверс уродовал его лицо, он говорил, будто бы что-то случилось с Гермионой. Судя по диагностике, физически она была в порядке. А вот ментально… белый чистый лист. Или же это на первый взгляд? Собрав всю волю в кулак, Драко присел на краешек постели. — Привет. Он всеми силами пытался держать лицо. Выглядеть каменно-спокойным. Словно сердце по ночам не сжимается, когда он видит её образ во сне. Словно каждый сантиметр мысли не пропитан ею. Словно он говорит ей «привет» впервые. Внутри теплилась последняя надежда на то, что у неё и вправду амнезия, что всё это — временно. Драко глянул в знакомое до боли лицо, пытаясь перехватить взгляд. Что-то безмолвно шевелил губами, словно обращался к ребёнку, забывшему слова стихотворения в разгар семейного вечера. Она не отзывалась. Лишь начала тревожно раскачиваться. Взад-вперёд. Покинутая, оставленная всеми. Драко едва сдерживался, чтобы не заключить её в объятия. Он верил: где-то в этой равнодушной оболочке заплутала душа, сжавшись в комок, спрятавшись в самый дальний угол. Следовало оставаться спокойным, чтобы не напугать, чтобы выяснить причину отрешённости. — Как дела? — дружелюбный тон и очередная попытка пересечься с ней взглядом. Наконец, игра в молчанку прервалась, и Гермиона спросила следующее: — Ты кто? Драко напряжённо выдохнул, опустив голову. — Ты правда не помнишь меня? — горькое отчаяние всё же прорвалось в голосе. Та мотнула, продолжая нервно раскачиваться корпусом. Взад-вперёд. — Я напрягаю тебя? — предположил он, ловя себя на мысли, что так и было. — Не знаю, — бросила она. Взгляд упал на руки, привязанные к туловищу в смирительной рубашке. — Хочешь, я освобожу тебя? — Наверное, — она не повела и бровью. В полном молчании Драко отцепил ткань. Ладони её безмолвно рухнули, явив ему не самое приятное зрелище: разорванные кутикулы, запёкшиеся в крови. — Это не я, это демоны в моей голове, — с ужасающим спокойствием в голосе произнесла она. Кровь прилила к вискам Драко. Холод декабрьского вечера ошпарил лицо. Улыбка Трэверса замаячила перед глазами. Голос её воспоминаний возник в голове. Ублюдок всегда оправдывался демонами. И только сейчас Драко заметил, что сидит к ней вплотную: потрескавшиеся губы, засаленные патлы в растрёпанном хвосте. Сложно верить, что когда-то он утопал в пышных волосах, вёл в танце, нежился рядом. Он не сдержался. Обхватил хрупкие плечи. Прижал лицо её к груди. Вцепился налившейся железом пятернёй в пластилиновые от жира волосы. Если бы он заревел, знал Драко, она бы осталась в той же замершей позе. Потому что рядом с ним была уж точно не его Гермиона. А оболочка. Его девочка пропала. Не метафорично, как во время Выпускного бала, когда стало ясно, что она принадлежит Трэверсу. Душа её покинула тело, унеслась в неизвестном направлении. В унисон его внутреннему состоянию раздался протяжный рёв психа. Ему отозвался рокот женских рыданий. Ответное шиканье санитаров не заставило себя ждать. Малфой хмурился, слушая какофонию удручающих звуков. Ещё минута нахождения здесь, и, кажется, он сам сойдёт с ума. Нет, она не останется здесь! Ни минуты больше. Через четверть часа Малфой снова подойдёт к стойке, наложит Imperio на ту сексапильную медсестру. А через полтора часа за Гермионой приедут родители, заберут её домой, уверенные в том, что дочери их стало лучше. Провожая взглядом старенький Форд, на заднем сидении которого маячило её безразличное лицо, Драко думал об одном: ложь эта во благо. Пусть она спокойно спит дома в родной постели, чем даже невменяемой слушает истошные крики. Пусть душа её бродит где-то вдалеке, но сердце всё ещё на месте! Сердце её чувствует всю боль.

*** 15 января 2000, Центральная магическая библиотека Лондона

Малфой вышел из-за стеллажа с фолиантами наперевес. Тяжёлые тома хлопком опустились на стол. Тобиас отрывисто чихнул, поёжился от вскружившей в воздухе пыли и зло зыркнул на него. — Нашёл что-нибудь? — неуверенно спросил Драко. — Да, — бросил он, демонстративно тыча пером в пергамент, — зря ты тащил эту рухлядь. Всё самое главное здесь. Драко отвернул фолиант, лежащий перед Тоби, и посмотрел на заглавие. «Тайны родовых проклятий Священных двадцати восьми». — Я же говорил тебе, — неуверенно начал он, опустившись на стул, — у неё все признаки ментального расстройства. Она похожа на типичных жителей с пятого, как Лонгботтомы… Закончив, он многозначительно посмотрел на сидящего напротив Тоби. Тот закатил глаза к потолку, отрывисто выдохнул, словно приготовился к долгой и томной тираде. — Колдомедик должен смотреть глубже, Малфой, рассматривать несколько вариантов, прежде чем ставить диагноз. Сомневаться — нормально. — Но я считаю, что у неё ментальное расстройство на фоне пережитых событий, — не унимался Драко, — ведь его невозможно диагностировать, как физические отклонения… Тоби слушал его, поджав губы. На лице отпечатывался явный скепсис. Он не выдержал и махнул ладонью, намекая Драко остановиться в своих суждениях. — Знаешь, я помогаю тебе не только потому, что Рольф меня просит. Потому что жалко тебя, идиота. И Грейнджер. Или… Трэверс? Неважно. По-человечески жалко. Сам ты уже дров наломал, — Уингер отрывисто дёрнул подбородком, указывая на ожог на его глазу. Сейчас Драко понял — лучше повременить с теориями и послушать куда более опытного и умного Тобиаса. — Путь в поисках сути стоило начать с родовых проклятий. Возможно, тебе не очень это очевидно. Хотя должно быть. Не представителю ли Священных двадцати восьми знать о том, как любили извращаться пресыщенные волшебники во времена страдающего средневековья? — О чём ты? — непонимающе нахмурился Драко. Тоби открыл книгу в разделе с фамилией Трэверс. — Я понимаю, что твои родители могли умалчивать о неугодном прошлом собственного рода. И вообще не поднимать при тебе тему родовых проклятий. Проще закрыть глаза, сделать вид, что никогда такого безобразия, учинённого предками, не было. Ладно, история не терпит сослагательного наклонения. — Тоби развернул фолиант к Драко, указывая на подчёркнутую карандашом строчку. — Патриархальное магическое общество не терпело такой вещи, как измена, а уж тем более разводов. Вообще, раньше такого понятия, как развод, в магическом мире не существовало. Только в семнадцатом веке основательница Ильвермони, великая волшебница Изольда Сейр, изобрела магический ритуал, благодаря которому можно было разорвать брак. Впрочем, в практику он вошёл небыстро, да и проще было разъехаться в разные поместья. Но не всех мужчин устраивал такой порядок. Изобретались ужасающие чёрномагические ритуалы, дабы удержать супругу рядом. — Например? — у Драко вдруг пересохло во рту. Он напряжённо облизал губы. — Кто-то поступал жёстко, особенно если невеста разрывала помолвку в самый последний момент, и насылал «Венец омотации». Это значит, что в одной ветви рода всегда будут проблемы с зачатием или рождаться мёртвые дети. Здесь другой случай. Не самый распространённый, но и не типичный. Трэверсы придумали способ извращённее. Donec mors nos ex parte… — Пока смерть не разлучит, — шёпотом перевёл Драко. — Именно. Если супруга покидает своего мужчину, по какой-либо причине уходит… Она накладывает на себя руки. Это произошло и с Гермионой. Если не веришь — текст перед твоими глазами. «Накладывает на себя руки», — Драко устало обхватил голову, склонился над фолиантом. — Верю, — грудь его истошно затряслась, голос предательски выдавал слёзы. Тоби тихо встал со стула, тактично отвернулся, чтобы дать Драко время выплакаться и привести себя в порядок. Задумчиво прошёлся до площадки белого атриума и назад. Малфой несколько раз провыл в сжатый кулак. Из хорошего: он обрёл уверенность в том, что решение покончить с жизнью принадлежало не Гермионе, а чёрномагическому проклятию. Увидев возвращающегося Тобиаса, Драко было подумал: выскажет ему непременно за слабость и расхлябанность. Но тот, обратив к нему ореховые глаза, посмотрел сочувствующе. Сев на место, Уингер продолжил: — Тебя больше всего мучает вопрос — что же дальше. Нужно понимать, что случай Гермионы вышел за рамки описанных практик. Думаю, помощь маглов сделала невозможное. Однако говорить, что маглы спасли Гермиону, — преждевременно. Впрочем, судя по твоим описаниям… это вряд ли случай Фрэнка и Алисы, которых пытали до сумасшествия. Думаю, проклятие всё же отправило душу Гермионы… уж точно не на тот свет, но она успела покинуть тело. На Земле осталась физическая оболочка. Остаётся понять, где душа. И, вероятно, есть единственное место, где она могла застрять… Драко… так совсем не пойдёт. Тоби прервался, увидев, как Малфой глотает слёзы. — Знаешь… — начал Драко, продолжая всхлипывать, — я всю жизнь думал, что деньги могут сделать свободным… А то, что не могут они, может влияние и магия. Но здесь… здесь её ничто не спасёт. — Зря ты так категорично, — пожал Тобиас плечами. — Обычный ритуал оккультизма вернёт ей душу. — Говоришь так, будто каждый день его проводишь, — раздражённо плюнул Драко. — Я считаю, что любой человек должен нести ответственность за свои поступки. А тот, кто несёт её за жизнь других, медик, к примеру, должен быть более серьёзным. Пора бы уже повзрослеть тебе — и начать нести ответственность за дорогих тебе людей. Ритуал нужно провести правильно, строго по инструкции. Да, спускаться в Царство мёртвых не совсем приятно… но, только взяв ответственность за неё, Драко, ты сможешь познать себя самого. Проявить лучшие качества, доказать, что ты не мудак и… спасти её. Тоби левитировал ему в руки толстый фолиант. — Здесь описание ритуала возвращения души. Вероятно, после того, как всё пройдёт успешно… она может столкнуться с трудностями. Например, с амнезией. Или с реальными психологическими расстройствами. Как маглы — заболеть шизофренией или расстройством аутического спектра. Но это уже десятая проблема — лечится магией. Долго и упорно. Но лечится. Драко кивнул: — Спасибо, Тоби. Он засунул сжатый фолиант в сумку. Взгляд скакнул на распахнутую книгу — «Тайны родовых проклятий Священных двадцати восьми». Всё внутри затряслось, закричало: «Посмотри Гринграсс». Но, увещевая себя в том, что странный, возникший из пустоты посыл — глупость, Драко встал со стула. Не сейчас нужно тратить время на чтение книжек, ох, не сейчас.

***

Тяжёлый январь был окутан свинцовым небом и прокалён холодными промозглыми ветрами. Было трудно. Невыносимо трудно. В тот период жизни Драко осознал — плакать нормально, сворачиваться калачиком, словно побитый пёс, тоже. Сначала он скулил от боли, разрезающей душу кинжалом, в согнутый кулак. Потом стал смелее — накладывал звуконепроницаемое и рыдал в голос. Знал бы Люциус — точно повесил бы на сына ярлык слабака. Но Драко понимал: он борется, несёт непосильную ношу, которая давит, словно сужающиеся стены в комнате. Скрипя зубами, плача, падая, крича, видя, как платиновые волосы седеют до снежного оттенка, Драко Малфой будет продолжать борьбу. Потому что только он может защитить Гермиону. Ей больше не на кого надеяться. Он обязательно вызволит её из Царства тьмы, вернёт домой. Не спасёт же её от безумия Трэверса этот смазливый праведник или родители-маглы? Только Драко способен своей силой отгородить её от абсолютного зла. И пусть сейчас он ревёт, словно белуга, зло кусает запястья, кричит не своим голосом, лежит часами в одежде на чёрных простынях. Он несомненно встанет. Он будет бороться. Он победит. Плакать не значит проиграть. Проиграть — это остановиться, бросить намеченный план в пламя догорающей совести. Уж лучше сгинуть после смерти в Преисподней, но знать, что Гермиона была спасена, прожила спокойную счастливую жизнь, пусть и не с ним. Лучше так, чем прожить жизнь малодушным трусом, забываться до беспамятства за бутылкой огденского в объятиях очередной потаскухи. В моменты самого глубокого забытья вместо затуманенных от похоти глаз девки он будет видеть стеклянный безмолвный взгляд Гермионы, тонущий в агонии от бесконечной боли, заполонённый пеленой слёз. Удовольствие от всех земных утех потеряет всякий смысл; каждый раз он будет думать о том, как она лежит прикованная к кровати, в абсолютной темноте. Пока её душу там, в Преисподней, будут изгрызать демоны. Всю Вечность она проведёт в бесконечных поцелуях дементоров. Он никогда не бросит Гермиону в аду! Как бы дальше судьба ни разводила им пути, Драко протянет руку, вытащит её разум из оков тьмы! Потому что она — его совесть!