Выбор

20 января 2001, Дом Криса

— Значит, он вызволил меня из бедлама… Гермиона вжала потные ладони в скользящую ткань джинсов скинни. Попыталась тщетно захватить её пальцами — так уж тряслись руки. Крис рассказывал эту историю несколько вечеров кряду. Иногда с внушительными перерывами. И с каждым днём в Гермионе росла незыблемая уверенность: ей суждено быть с Драко. Любой ценой они должны увидеться, поговорить, разобраться в сумбурном прошлом и, вероятно, дать друг другу шанс на искупление. — Он вернул мне палочку, вернул браслет. И защита на наш дом — я постоянно ощущала странную силу… Это всё Драко сделал? Крис, перевесив ноги на подлокотник коричневого, обитого бархатом кресла, спокойно кивнул. Зажимая в руках чашку остывшего какао, он трусливо опустил ресницы в белёсое отражение, сосредоточился на блёклом лице, гуляющем в шоколадном мареве. Честно, Крис умолчал о многом. Он не счёл нужным говорить, что Драко аппарировал к ней в спальню почти каждый вечер и занимался лечением её разума с помощью ментальной магии. Это была просьба Малфоя. Также волшебник попросил умолчать о неудачной дуэли с Трэверсом и шраме на лице. Но о каких-то вещах Крис и не ведал: например, об оккультном ритуале, который вызволил душу Гермионы из Царства Мёртвых. — Ты часто встречаешься с ним? — в голосе её теплилась надежда. Крису было стыдно разбивать мечты и иллюзии Гермионы, которые отчасти держались на этой невиданной крепкой любви. Да чего уж греха таить — она стояла на ногах благодаря прошлым воспоминаниям о вечерах с ним, похожим на настоящую волшебную сказку. Где-то в эфирном звёздном мире, существовавшем лишь в её вселенной, жила уверенность: их судьбы с Драко переплетены плотной красной нитью. И ничто не разорвёт, не разлучит их. Все эти беды лишь растянут связь, отсрочив время их встречи. Думая об этом, Гермиона и сама не понимала, откуда в ней такая бешеная уверенность и стремление увидеть Драко. У неё, сломанной… — и такая сильная воля, настолько, что могла согнуть сталь. Наконец Крис ответил, оторвав прикованный взгляд: — Да, — он сознавал, что оттягивать неизбежное уже нельзя. — Где и когда? Я очень хочу увидеться с ним! Она затараторила, сжимая кулаки. Ресницы её дрожали. Красивые ресницы — отметил Крис, терпеливо сложив губы в полоску. Он с горечью подумал, что никогда эти ресницы не будут принадлежать ему! И принялся корить себя за грех прелюбодейства, прикидывая, сколько ему придётся отмаливать прощение сегодня вечером. — Понимаешь, Крис, я должна поблагодарить его и… — Милая, Гермиона, — Эванс обратил на неё блестящие невинные глаза. — Не лги мне, пожалуйста, я прекрасно понимаю… чем может кончиться эта встреча. Она вскипела, щёки её запунцовели от злости. Гермиона вдруг зажестикулировала: — Ты не имеешь права лезть в мою жизнь! Мы должны встретиться, Крис! — с глаз её брызнули слёзы, голос дрогнул. — Ради Бога, пожалуйста, Крис! Ещё чуть-чуть, и она впадёт в истерику. Но Крис относился понимающе, полагая — злое проклятие Алана делает её такой нетерпимой, стремящейся к разрушению всего встречающегося на пути. Гермиона вскочила с дивана, рухнула перед ним на колени, схватила его за руку. — Он же женат! Женат, Гермиона! Эванс тут же выпрямился в кресле, перехватил её ладони, сжимающие его руку. Она уткнулась лицом в колени Криса, принялась плакать, а он — ласково гладить её по волосам. «Поплачь, Гермиона, поплачь, моя милая!» — твердили касания его мягких рук, гладящих прядки. — Я скажу правду, знаешь, врать не умею. Он сам решил не искушать тебя, не встречаться с тобой, не бередить душу. — И добавил следующее, слова эти вдруг успокоили её: — Они с Асторией ждут сына. — Что ж, если так, ты прав, — сказала она отрешённым голосом, рукавом красного свитера вытирая остатки влаги со щёк. Овладев собой, поняв, что сидит перед Крисом на коленях, Гермиона медленно поднялась, едва качаясь. — Не стоит бередить раны. Как ни странно, душа его не успокоилась. Гермиона направилась к широкому панорамному окну, прижалась лбом и ладонями к стеклу, обратила взгляд на заснеженные ветки. Нет! Он не Господь Бог, чтобы вершить чужую судьбу! И не дать шанса ей — всё равно что обратить к Всевышнему худшее из своих проявлений. — Я думаю, ты можешь написать ему письмо. Я передам. А дальше… дальше вы сами. Ты права — не стоит лезть в вашу жизнь. Она обернулась. Крис встал с кресла. Губы её ломались в улыбке, а сверкающие глаза счастливо слезились. В три шага она преодолела расстояние между ними и бросилась обнимать его. Раз. — Крис, спасибо! Её волосы пахли домашней выпечкой Кэрол — он знал, что Гермиона не пользуется шампунями с ароматизаторами. Два. Он неловко поднял руки и осторожно коснулся острых лопаток, выпирающих под кашемиром. Отрывисто и медленно похлопал по спине. Словно боялся, что любое неосторожное движение странным образом выдаст его истинные чувства. Три. — Ты самый лучший друг на всей Земле! Я люблю тебя! Спасибо! Друзья. Они всего лишь друзья. Она крепче сжала объятия, искренне не желая разрывать их. Крис отсчитал каждую секунду, что Гермиона качалась в его руках.

***

Март 2000

Enya — Smaointe

Она мечется на мокрых простынях. Со всех сторон её обступают злые демоны. Они растут из теней, засевших в углах спальни. Сердце пропускает удар за ударом, тревога подступает железным комом к горлу. Совсем немного, и бедные лёгкие взорвутся. Тьма тянется к ней продолговатыми липкими нитями, уволакивает в тёмные, как нефть, воды, в пучину Чёрного озера. Потея, мечась в постели, она понимает — одной ей не выбраться со дна. Собственное дыхание свистит как кипящий чайник. У уха, кажется, она слышит хорошо знакомый ритм: прокатывающееся по шее дыхание Трэверса, запыхавшегося после очередного сладострастного акта. Иллюзия, так похожая на реальность, взрывает мозг тоннами динамита. — Нет, боже, нет, — ревёт она, нащупывая в кромешной темноте кнопку светильника. Спасение приходит со светом. В мерцании зажигающейся лампочки она видит лицо Драко. Глаза его спрятаны под полами капюшона. Но она знает каждую его чёрточку, растерянную в щупающей лицо тьме. Может быть, она ощущает его присутствие как-то по-другому? Нет, это не объяснить ни одним существующим на свете словом. Щелчок светильника усиленным эхом отражается в барабанных перепонках. Она выкатывает глаза от шока, понимая, что находится не в смятой постели, а в Запретном лесу, на его руках. Драко несёт её, сжимая зубы и дрожа от холода. Кладёт на промозглую землю — и бруствер вдруг перестаёт быть заледенелым. Мокрая одежда исчезает, размывающиеся краски осени теряют цвет — деревья, небо, полоса горизонта сливаются белым. Абсолютно полой становится и она — тело превращается в графитные линии наброска. Ползущий у уха шёпот на неизвестном красивом языке. Ни латынь, ни французский. Спешный, местами грубый, но до боли знакомый. Может быть, это были слова, которые описывали спектр всех невыразимых чувств, что она испытывает к нему? Если нет, как объяснить иначе, что ей становится лучше, когда она слышит настойчивый голос Драко, похожий на молитвы Криса. Вот только вся боль уходит лишь со словами Драко. Страх обращается грязной водой, затягивающейся в слив раковины. Вместо него — ощущение невиданной свободы и девственно-белой чистоты. Слова Драко становятся большим, чем набор неведомых букв и звуков. Они материализуются светлыми гранями, проникая в каждую клетку, сплетаются корнями деревьев. И искрятся, бесконечно искрятся бенгальскими огнями. Гермиона не видела ни Драко, ни лица его — всем существом она ощущала тепло его ладоней на лбу и щеках. Глаза открывать не хотелось — приятно было нежиться под любящими руками, словно под солнечными жаркими лучами. В тот миг по телу её бегут приятные касания. Слова ли? Нет, это и вправду прокатываются кончики тысячи пальцев. Её гладят ладони тех, чьи души прежде считались сгинувшими от бесконечной боли. Движения эти невинны и чисты. Касания вторят: «Мы с тобой! Ты не одна! Тьма уйдёт! Только верь!» Она слышит, как тысячи голосов сливаются воедино. Они обращаются солнечным светом, залечивающим всё её существо и исполосованное ранами сердце. Конечно, она уверена в том, что происходящее — добрый сон, ведь утром не помнит большую часть смазанных отрывков. Да и сама мысль о том, что к ней в комнату почти каждую ночь приходит Драко, кажется фантасмагорией. Но определённо становится легче. Через неделю она перестала бредить. Через две — кричать каждую ночь. Через три Гермиона уже вышла из комнаты, чтобы самой принять душ. Месяцы — и она начнёт пользоваться невербальными и выходить на улицу. Умом она не находила логического объяснения своему выздоровлению, но зоркое сердце знало, что лечило его на самом деле. Не одна лишь ментальная магия. А свет другого сердца. Раненого сердца Драко Малфоя.

***

Сегодня, 20 января 2001 года, Гермиона Джин писала письмо. За окном стемнело, зажглись фонари. А она всё обмакивала перо в чернильницу, прерываясь, чтобы утереть редкие слёзы. В каждом слове она отразила мысли, роившиеся в голове. Стрелка часов коснулась семи. Гермиона сложила и запечатала пергамент, глянула в расплывающееся стекольное отражение, укутанное хлопьями снега и электрическим жёлтым светом домашней лампы. Она улыбнулась, смотря на новую себя в Зазеркалье. Искренне и беззлобно. Огонёк надежды, одиноко теплящийся в ней эти месяцы, разжёгся светочем, согрел её сердце. Надежда возродила в Гермионе жизнь.