Выбор

27 января 2001, Малфой-мэнор, 15:00

Её пальцы умело перебирали клавиши, извлекали самую быструю и тревожную мелодию из сонаты Шопена. Драко наблюдал за Асторией из дверной щёлки. Внутри него всё замерло, он буквально затаил дыхание. Не раз за прошедшие дни Малфой ловил себя на мысли: было в ней что-то необъяснимое, невыразимое словами. Последние месяцы беременности Астория стремительно теряла фунты, она стала почти невесомой. Ему довелось ощутить легкость её тела. Несколько раз Астория засыпала за чтением на диване в его покоях. Тогда Драко брал её на руки и относил в свою постель. Ни разу за эти долгие месяцы у них не было близости. Не говоря уже о поцелуях — тот состоялся лишь напротив алтаря. Но каким-то невероятным образом его разбитое сердце склеилось. Вероятно, по причине, что мать его сына, молчаливая, сдержанная и в то же время красиво печальная, была здесь, рядом. Она просто была рядом. И одного присутствия Астории хватало, чтобы заживить душевные раны. Но почему-то он, как вор, стоял и наблюдал за ней украдкой, издалека. Боясь дышать, боясь шелохнуться. И в то же время не силясь подойти к ней, прервать её игру — от этой мысли Драко накрывал невиданный трепет, смущающий, заливающий щёки румянцем. Как вдруг она сама остановилась, прикрыла крышку рояля, уронила лицо в ладони и глухо заплакала. Тогда он не смог остаться в стороне. — Ты чего? — обеспокоенно спросил Драко, то растерянно хватаясь ладонью за плечо, то осторожно заключая её в кольцо рук. — На-нарцисса, — заикалась Астория, трясясь и нервно прикрывая округлившийся живот, словно ребёнку угрожала опасность. — Она… она… — Что случилось? — голос его приобрёл злые нотки, полные укоризны. Что не на шутку испугало бы её, если бы не ласковые поглаживания рук. — Я просто хотела посмотреть её теплицу… Он не отрывал взгляда от пунцового лица, сжимающихся пухлых губ. И вдруг неожиданно для себя начал оправдывать истеричность Астории бушующими гормонами. Да и к тому же мать объективно плохо относилась к невестке. Пусть ревёт, сколько нужно. Он будет стоять рядом и терпеливо успокаивать, гладить рукой по гладким волосам, тонким плечам. — Когда я зашла в неё, то встретила Нарциссу. И сказала, что мне тоже интересны цветы, растения, и… когда-нибудь я бы хотела разбить свой сад в мэноре… а она… — Астория снова захлёбывалась в слезах. — Что она? — Драко присел с ней на широкую банкетку, обитую кожей. — Она… — сбивчиво продолжила Астория, утирая слёзы, — она сказала, что не быть этому… пока она жива… я ничего в мэноре не коснусь и п-паль-ль-цем… — О Мерлин! — усмехнулся Драко, поочерёдно смахивая катящиеся из-под её глаз слёзы. — Ты слушай побольше… Астория хмыкнула. Он держал её лицо в своих руках. Оба застыли. Бывало ли это когда-нибудь прежде? Только единожды, в Хогвартсе, после осенней игры в квиддич он обнимал её. Тогда его мысли перебивались мыслями о Грейнджер. А сейчас все тревоги были отданы малышу, что лежал в утробе жены. Драко утирал редкие слёзы, катящиеся по её щекам, вглядывался в покрасневшие веки. Лица их ещё никогда не были так близко. А ещё… между ними никогда не было так спокойно и тихо. Астория нервно облизала губы, ладонь Драко невзначай накрыла живот. — Тори… я… Толчок под кожей. Он тянулся к Драко, ему не терпелось ответить. Скорпи всё слышал и чувствовал. Малфой сглотнул, продолжая гладить то живот, то щёку. Астория непроизвольно потянулась к нему. Драко не удержался и накрыл её губы поцелуем. Сбивчивое дыхание, её несмелый ответ (будто бы она не хотела). «Наверное, ей непривычно», — с этой мыслью Малфой медленно отстранился от её лица. — Может, поиграем? В четыре руки, — вдруг предложил Драко. Отчего-то он решил, что не должен уходить, что нельзя оставлять её одну. Вместо ответа Астория дала первый аккорд. По гостиной разлилась минорная, но светлая мелодия. Что-то знакомое Драко. Он тихонько погладил Асторию по плечу и повернулся корпусом к клавишам, принялся играть в тот самый момент, когда она остановилась. Получалось красиво и в то же время тревожно. Астория улыбнулась и подхватила. Играя в четыре руки, они переглядывались друг с другом. Светлая грусть, что лилась мелодией, была так созвучна с выражением, отпечатавшимся на их лицах. Под конец, когда Драко отважился импровизировать, перебирая две высокие клавиши, издававшие звуки, похожие на нервный звон, Астория рассмеялась. Он не сводил с неё взгляда и думал, каким был идиотом, что не играл с ней раньше. Да и вообще… вероятно, эта кроткая улыбка и необычная красота — почему Драко не замечал раньше? А только лишь сейчас. Вдруг она закричала не своим голосом. Драко опустил голову и увидел, как по щиколоткам стекали воды. — Рано… Мерлин, ещё рано! — взволновался он, обхватив Асторию за талию. — Тинки! Эльфийка появилась в гостиной. Драко тут же овладел собой и помог жене встать. — Сейчас Тинки аппарирует тебя в покои, а я быстро сгоняю в Мунго. Приведу Страут и Тоби, — пока она шипела, обхватив живот, Драко пытался её успокоить. — Не бойся, в родах всегда больше страха нагоняют. Думай о Скорпи, о нас. — Он сжал её ладонь. — Я отлучусь минут на десять-двадцать, но тебя не оставлю. Не оставлю, слышишь! Она терпеливо кивнула, сжав губы. Драко передал её эльфийке. — Тинки! Чистые простыни, больше полотенец и тёплой воды. Задействуй других! Будь всё время с ней и успокаивай! Эльфийка покорно кивнула. Пара секунд — и гостиная опустела.

***

27 января 2001, Малфой-мэнор, 20:40

Истошные крики слышались через дубовые двери. Мать, затянутая в плотные корсеты, нервно расхаживала по гостиной, вытирая пот со лба. — Не могу я тут сидеть! — плюнул Драко, поднимаясь с кресла. — Не могу, пока она там корчится… И плевать, что там и так копошатся много! Нарцисса что-то хотела возразить, но Драко уже врывался в спальню. Всё смешалось в фокусе: кровавые полотенца, снующие с тазами эльфы, синее лицо Астории, хватающее воздух. Её промежность была загорожена склонёнными Страут и Тобиасом. Последний не стал возмущаться, когда увидел Драко, а учтиво шагнул. — Тужься, ты молодец, ещё немного! — под выкрики Страут Драко сжал ладонь Астории. Он смотрел только на её лицо, опутанное слипшимися от пота волосами, и шею со вздувающимися синими венами. Сейчас она держалась спокойно, как настоящий боец, что вызвало в Драко уважение. Дышала ровно, ритмично. И так же крепко вжималась в его ладонь. — Головка вот-вот выйдет, — лебезила Страут. Малфой, не боясь, что вмешивается в процесс, прижался к её потному виску, отрывисто поцеловал. И почувствовал: то, что он отдал Астории, взыграло в ней силой. Тепло, забота и поддержка делали её потуги легче. Крики, кровь, возня эльфов и причитания Страут — всё для него отошло на второй план. Главное, с минуту на минуту на свет появится его сын. И Драко сделает всё, чтобы малыш рос самым счастливым и любимым, не ведая страха быть неправильным. Её сжатая ладонь замерла в его руке. — Вот! Молодец! Следом за криком Страут раздался вопль новорождённого. Драко прижался к замершей от шока Астории, потёр хрупкое плечо так, словно она замерзала, а он пытался согреть. За секунду оба успели и расплакаться, и рассмеяться в унисон крику Скорпиуса. Драко словно видел процесс глазами жены: как ей на живот опустили кричащего мокрого младенца, отрезали пуповину. — Можете взять его на руки, он в безопасности, — приглушённый голос Тобиаса. Забыв об учтивости, о том, что первой ребёнка, как правило, берёт на руки мать, Драко схватил сына, аккуратно опустил его головку на согнутый локоть. Младенец продолжал кричать. — Скорпиус, ангел мой! — Он в беспамятстве целовал лобик. И, когда безумный разрывающий клич стих, Драко подумал, что так оно и надо: наконец-то ребёночек успокоился. До того рокового момента, пока пальцы не ощутили леденящий холод кожи. Малфой отпрянул от младенца. И до той доли секунды, пока он не заглянул в лицо ребёнка, ему не хотелось верить, будто что-то идёт не так. Но серые глаза Скорпиуса, так похожие на глаза Драко, быстро пробежались по его лицу и вдруг недвижимо застыли в одной точке. — Т-тоби! — Что случилось? — закричала Астория. Происходящее обратилось в сон. Дурной, липкий и страшный. Уингер выхватил младенца, быстро разгладил складки одеяла на краю кровати, опустил ребёнка. Страут мгновенно оказалась над тельцем малыша, спеша провести необходимые манипуляции. Драко подскочил следом, но Тоби преградил ему путь. — Пусти, Тоби, я сам! — Где мой сын?! — паникующий крик Астории. Страшный сон продолжался, затягивая вглубь удушливыми щупальцами. Стук дубовых дверей о стены. Писклявый голос матери. Нет, он не выдержит её слёз. — Я так и знала, что эта девка проклята! — Он поднял глаза на Нарциссу. Лицо её белело, стягивалось, словно кожа на барабане. Она тыкала трясущимся пальцем прямо, в сторону Астории. — Мы пригрели змею на груди! Она проклята! Проклята! — Он умер? Мой малыш умер? — его жена обхватила голову руками. Драко и не знал, в какую сторону смотреть: на заходящуюся гневом мать, Асторию или целителей, соорудившим над Скорпиусом магическое поле. Жёлтые волны потухли. Страут едва сдерживала слёзы, терпеливо поджав скулы на морщинистом лице. Тоби побледнел, кулаками тёр глаза. — Прости, — еле вымолвил он, в то время как Страут принялась диагностировать Асторию, водя ладонью. — Очень жаль, она и правда проклята. Coronam homotation. — Я же говорила, говорила! — не унималась Нарцисса. Драко вобрал воздуха в грудь, чувствуя, как органы разрывает осколочными снарядами. Астория в окровавленной рубашке склонилась над тельцем Скорпиуса, приглушённо рыдая в сжатый кулак. Опешившие целители замерли, не до конца понимая, куда им деться. — Какой позор… целая ветвь нашего рода сгни… — Замолчи, мама! — рыкнул Драко, обнимая плечо Астории. — Ради всего святого, уберись отсюда! Лепет Нарциссы смолк. Синее бездыханное тело младенца безмолвно покоилось на краю кровати. Тинки, беззвучно плача, спешила к ним со сложенной в руке белой тканью. Драко махнул эльфийке останавливающим жестом. Грудную клетку продолжала бить разрывающая тревога. Но Малфой лишь пуще прежнего сжал скулы. Сильным. Он должен быть сильным. Если не он, то кто? А Астория… пусть рыдает, пусть не держит в себе всю боль. Она опустилась к нему на грудь, сминая в окровавленном кулаке ткань его рубашки. Он молча гладил спутавшиеся волосы, пока надрывный крик бил в осколки. Он мужчина. Он сильный. Он не должен плакать. — Тщ, Тори, я здесь, я с тобой! — Драко глотал слёзы, закрывая веки Скорпиуса. И продолжал качать Асторию на руках, словно беснующегося младенца.

***

29 января

По её комнате разливался терпко-сладкий запах фиалок. Драко вошёл в плотно зашторенную спальню. Невербально раздвинул тяжёлые гардины и зажёг свечи. Пространство озарило тусклым светом зимнего солнца и еле теплящимися светлячками на кончиках канделябр. И всё же здесь ощущался мрак; холодное безжизненное дыхание смерти, мановением руки забравшей из комнат, коридоров и залов мэнора самые светлые краски, остановило время, лишило надежды. Драко ждал Асторию в своей спальне сутки, но она не пожелала приходить к нему в покои. Злая ирония — ведь когда-то Тори бегала за ним, а он до хрипоты в голосе гнал её. Теперь всё изменилось. Астория, скрученная в позе эмбриона, лежала в чёрном свободном платье, ушитом бантами и оборками. Она и не шевельнулась, когда Драко присел на край постели и учтиво накрыл ладонью её плечо. — Похороны через час. — Я не могу встать, — прошептала она не менее безжизненно, — не знаю почему. Малфой, приняв жалобы Астории за усталость, прилёг рядом, прижался грудью к её выпирающим спинным позвонкам. Скривил губы, следя за её обездвиженными сжатыми руками, спрятанными под широкими рукавами. Мерлин, как же она похудела! А ведь он сам доводил её до беспамятства! Его слова казались ему невинными подтруниваниями, а они — погубили её. — Ты устала, — Драко заботливо погладил её по плечу. — Но я должен спросить… ты будешь что-нибудь говорить у… — голос его упал. И Драко, не сдерживая слёз, зашептал: — У гроба Скорпи? Он шмыгнул носом, Тори отрицательно мотнула головой. — Скажу тогда я. Она тяжело вобрала воздуха в грудь. — Можешь ко мне повернуться? — Драко собрал в руках её волосы и откинул их на бок. Она снова мотнула головой. Тогда Малфой встал, перелез через её тело на пустующую часть кровати. Теперь она лицом к нему. Но анфас по-прежнему гулял в тёмных тенях алькова. Драко нашёл её ладони, сжал в своих руках, попытался перехватить взгляд. Все эти годы Драко относился к ней как к пустому месту. И только после смерти Скорпи понял, насколько был глуп и неправ. Заговори он с ней раньше, доверься она ему — рассказала бы о проклятии рода, а там — дело за диагностикой и ритуалом. Наверняка заклятие снимается не самыми тяжёлыми рунами… Пусть брак с Асторией был по расчёту, по чужой воле. Всё ведь могло сложиться иначе, будь он немного добрее к ней, человечнее! Пускай в его сердце была другая. Неужели Тори виновата в их разлуке? Все эти долгие часы у гробика сына он думал, корил себя за тупое упрямство. Стоило принять тот факт, что Астория стала его женой, и относиться к ней по-человечески, с уважением. А там, быть может, созрело бы и новое чувство. А теперь ему следовало загладить вину не только перед Грейндж… — Прости меня за всё, Тори. Я был ублюдком все эти годы. Наконец, её взгляд полоснул по лицу. Плотно поджатые губы разомкнулись, Астория отрывисто вздохнула, словно боясь разрыдаться, тогда как слезинка крапнула в сторону, растекаясь по лицу. Драко потянулся ладонью к её щеке. Погладил осторожно, будто побитую скулящую собаку. Вдруг она кивнула. Видимо, да, простила. Но легче не стало. Себя прощать он и не думал. — Я не обещаю любить тебя всем сердцем, — начал он. Пальцы его скользнули по мокрым разомкнутым губам. — Но я буду стараться быть хорошим мужем. — Я не знала о проклятии, — вдруг выпалила она. — А я не осуждаю тебя, — Драко накрыл ладонью её живот. — И я… буду рядом. Я помогу тебе. Мы преодолеем это вместе. Он прижал её к себе. Астория лишь засопела, уткнувшись в плечо. В обнимку, не говоря ни слова, они лежали минут десять, пока Драко не разорвал молчание: — Нам пора. Малфой медленно поднялся, свесил ноги с мятой постели, оглянулся, надеясь, что Астория последует за ним. Она с трудом оперлась на трясущиеся локти, сползла на бок с такой тяжестью, словно нижняя часть тела стала тряпичной. Мозги Драко шевелились медленно; он вдруг ощутил, как все силы покинули его. С трудом он провёл рукой у её ног в попытке диагностировать. — Не надо, не пытайся, — шепнул он, вытянув ладонь. Астория рухнула на подушки, позволив Драко взять её на руки и аппарировать.

***

В злосчастной гостиной мэнора, той самой, в которой происходило их сватовство, помолвка, свадебный вечер и сотни других безрадостных вечеров, что Драко и Астория провели в ненависти друг к другу, стояла гробовая тишина. Стулья можно было пересчитать по пальцам одной руки. Пригласили самых близких: Марго, Феликса, Брутуса, Шарлотту и Грейс. Гринграссы никак не отреагировали на известие о мёртворождённом. Даже Дафна. Возвышавшийся мраморный гробик утопал в десятках композиций белых роз. Крышка была зловеще распахнута. Сердце Драко заходилось, когда он смотрел в ту сторону. Хотелось отвести взгляд, но он заставлял себя этого не делать. Он должен запомнить сына таким, каков Скорпиус есть. Астория, обняв себя руками, качалась вперёд-назад. Голова её покоилась на груди. Она не могла поднять подбородок. Драко дотронулся кончиком волшебной палочки спинки стула, трансфигурировав его в инвалидное кресло. — Тори, — он наклонился к ней, непроизвольно потёрся щетинистой щекой о щёку, — я подведу тебя к нему. Нужно взглянуть в последний раз, отпустить его… Она сильнее сжала себя, зарыдала: — Не могу, я не могу! Для меня это сродни пытки! — Драко терпеливо погладил её по спине. Но даже размеренные движения не успокаивали её. — Это так страшно! Поскорее бы забыть. Забыть это как страшный сон! Будто бы не было… Он ждал, пока она закончит рыдать. Боль её была велика настолько, что выплачь океан слёз — мало будет. Когда Астория стихла, Драко зашептал на ухо: — Если ты не посмотришь на него сейчас, то лицо его будет сниться тебе до конца жизни. Скорпиус не простит тебя… если ты считаешь, что его не было… Астория сжала рот ладонью, сдерживая приступ истерики. Лицо её опухло от слёз, сделалось рубиновым. Вдруг она закивала. — Подкати меня к нему.

***

Такие вещи нельзя забыть до смертного одра. Драко стоял перед матерью, отцом, родственниками и женой, потерявшей способность ходить от нервного истощения, у гроба новорождённого. Сковывающая тишина повисла в воздухе. Настолько пронзительная и единозначная, что, если бы было лето, до гостиной мэнора бы донёсся шелест листьев, колышущихся под ветром. Но была зима. Серая, безнадёжная. Наконец, Драко заговорил. Не чувствуя под собой пола, не слыша собственного голоса. Словно его с головой окунули в воду и под Crucio заставили шевелить губами: — Я благодарен, что вы не равнодушны к горю нашей семьи, что вы собрались здесь и сопереживаете нашей утрате. Но, простите, я не в состоянии говорить высокопарные речи. Сейчас с самыми близкими я хочу быть искренним. Как никогда… Мне больно. Очень больно. Драко прервался, оглядев скорбные, почерневшие от горя лица собравшихся. Астория вовсе поникла, сжавшись и не поднимая головы. — Но я не могу вообразить боль моей жены, которая столько месяцев носила Скорпи под сердцем. Мы ждали Скорпиуса… Мы любили его. Мы любим и будем продолжать любить нашего сына. Он жил. Он пинался в утробе. Он кричал, когда появился на свет, а когда родился… смотрел на меня. Я видел! Он вобрал в грудь воздуха. Послышались несмелые рыдания Астории, заглушаемые трясущейся ладонью. Малфой перевёл взгляд с жены в точку на стене. Сейчас нельзя терять самообладания. И он продолжил говорить, вкладывая в слова всего себя и всю свою любовь. — Дорогой Скорпиус Гиперион Малфой. Я знаю, ты меня слышишь. Твоя невинная душа в лучшем мире. И когда-нибудь мы встретимся там. Голос дрогнул, скользнув вниз. Слёзы давили, сжимали, стремясь вырваться. Он бегло стёр налившиеся влагой глаза. Ритуал. Он собирался отдать душу в Преисподнюю, чтобы уничтожить Трэверса. — Напоследок, — Малфой собрал всё мужество в кулак, чтобы договорить начатое: — Я не потерплю впредь гнусные слухи о проклятии моей жены и обсуждений её состояния. Неважно, от кого будут исходить эти оскорбления, — Малфой грозно оглянул собравшихся, что мигом стыдливо потупили взгляд в пол. — Всё то плохое, что вы скажете об Астории, я приму на свой счёт. Она моя жена. Она мать моего ребёнка. Я уважаю её за стойкость и мужество. Сдерживая слёзы, собирая последние силы, он взглянул в раскрытый гробик. Лицо, что навсегда останется таким. Мальчик, который никогда не станет мужчиной. Занесённый мёрзлой почвой, грязью. Никогда не увидит весны. А кто в этом виноват? — Покойся с миром, мой мальчик.